Пролитый чай

Ладонь Джереми быстро скользит с талии, не касаясь ее, на ягодицы Жана, щипая его. Чай, что так и не дошел до губ Моро, со звоном кружки полетел на пол. Конечно, что еще стоило ожидать от француза погруженного в мысли и музыку наушников. — Джереми! — Жан откидывает телефон, выдёргивая из ушей белые клапаны и убирая их с смартфоном на кухонный островок, дабы лужа чая не доползла до них. Его брови хмурятся, почти сводясь на переносится, а футболка липнет к подтянутому торсу, вызывая явно неприятные ощущения. — Гадость. — с презрением цедит француз, оттягивая мокрый ворот. Нокс виновато водит носком ступни по полу, напоминая нашкодившего ребенка, и опускает светлые глаза в пол, пряча всю их яркость за нескрываемой виной. — Я все-все уберу сейчас. — обещает он, так и не поднимая взгляда, сразу отлипая от неподдельного образа стыдливого котенка, и, преступая к делу, ухватывает тряпку у раковины. Джереми торопится, больше растаскивая чайную жидкость, чем убирая ее, и бросает свои глаза на Жана, искоса даря короткий, полный непокидающей неловкости взгляд. Тело его замирает каждой частицей, не смея сдвинутся от покорившего его удивление, приправленного настоящим восхищением. Моро стоит с футболкой в руках, складывая ее и быстро вешая на стул. Торс его открыт, слегка влажен от ключиц до линии рёбер, отчего рельеф кожи блестит в свете солнца, отражая светлость «вампирского» покрова. Шрамы, что Моро уже давно не скрывает от его внимательных глаз, простилаются по бокам резкими белесыми рубцами, в разы ярче самого тона кожи. Красивые, выпуклые, некоторые напротив впалые. Они манят, немедленно требуя коснуться себя, а эти просьбы сквозят французским акцентом, отражая всю натуру самого Жана. Француз ловит чужой взор, комментируя его глумливой усмешкой, а когда карие глаза не сдвигаются с его исполосованного «метками» торса, по которому Джереми обычно жадно водил руками, говорит, разрезая жаркий воздух своим таким же горячим голосом: — Пялишься. — подмечает очевидное Жан, а Нокс и не смеет отрицать. Слишком глупо даже для его образа наивного мальчика, что сейчас не вяжется с алчным взглядом собственника. — Ты будто против. — острит в ответ Джереми, выжимая тряпку в раковину и возвращая глаза на Моро. Такое тело и еще больше в душе. Нокс всегда ощущал себя неким исследователем, каким мечтает стать каждый третий в детстве, покоряя вершины и неизведанности природы, но для Джереми делом его скромной жизни стало бы бесконечное изучение простор разума Жана, пропитанный переплетением ярких мыслей и французских дум. Хотя и сейчас он этим занят, конспектируя в своей голове каждый миллиметр чужой кожи, что грела холодными ночами и охлаждала обжигающим летом. Моро мерно ступает по половицам, что легко поскрипывают, а мягкими подушечками пальцев ведет по стене, еле касаясь ее. Он скользит по углу, замирая в самом проходе на выходе из кухни. — Я в душ. Если захочешь присоединиться — я жду — и звучало это не сколько простым ожиданием, а открытым предложением. Тряпка падает на стол, размывая все то, что он пытался убрать, и Джереми дёргается, возвращая себя к делу и стараясь настоятельно не думать, что в ванной комнате его ждет Жан. Дверь мягко открывается, выпуская тёплый воздух помещения и обдавая слегка смущенное лицо Нокса приятным жаром. — Закрой. — слышится четкий приказ из-за толщи звуков воды, и Нокс чертыхается, быстро хлопая дверью. Он не спрашивает, торопливо скидывая с себя сначала футболку, а после и одомашненные шорты Жана, что были велики ему, вечно спадая с бедер и заставляя глаза переполненные жидким металлом задерживаться на них больше положенного. А еще он бесстыдно украл их, потому что ему в принципе шли шорты и без того длинные ноги смотрелись в них длиннее. Не потому что это было предметом одежды Жана, нет. Джереми ступает под воду, что бьется ровными струями о его спину, согревая тело и в тоже время пуская по нему мурашки от перепада температур. Нокс, с не утихающей жаждой, сразу тянется к Жану, будто тот жизненно необходимый глоток кислорода после долгого плавания под водой. Руки Моро очерчивают бедра, плавно переходя на талию и легко сжимая ее, а после поглаживая грудь, не упуская шанса мягко коснулся темных сосков, взывая неровный вдох, что опалил и без того разгоряченный паром воздух. — Боги, Жан.. Я хочу тебя. — с жаром произносит Нокс, изнывая от легких касаний. Все утро они с Моро не вылезали из кровати, скользя руками по самым чувствительным точкам друг друга, что были известны и изведаны лишь ими. Прикосновения были обжигающими, пусть и до ужаса невинными, и когда Жан обошелся после этого привычным утренним душем, что даже не предполагал снятие напряжения, Джереми от легких ласк заработал стояк, вызванный далеко приятными снами ночью, а ловкими французскими ладонями и языком, что выводил рваные узоры на шее, а после и во рту Нокса. Но Жан отвечает ему усмешкой, слишком громкой даже среди шума водных капель, что лились по их телам, оттеняя кромку чувств и заставляя оставаться в разуме, из которого Жан тут же выбил Джереми, срывая с его губ стоны, переполненные отчаянными мольбами. Он кусает его шею. Сначала слабо, слегка покусывая, словно маленький котёнок, что пока не способен на большее, а после жадно, до алчных следов, до эгоистичных меток, расползающихся не только по лебединой шею, а по ключицам и плечам. Жан щедро усыпает отпечатком собственных зубов, еле проявляющихся на темноватой коже, но все же заметных. Он несколько секунд любуется творением, представляя, как неловко и глупо будет оправдываться Джереми перед внимательными преподавателями, что будут невольно скользит по его шее, ведь это Нокс, его гардероб не предполагает длинных водолазок, а площадь «разметки» больно велика, чтобы хватило горловины рубашки. Но это уже не заботит Жана, когда движение его ладоней резко переворачивает изнывающего Джереми лицом к стенке. Нокс просит, тихо вырывая с себя мольбы, переполненные искренними чувствами. Стоит у него до ломоты сильно, и Моро легко проходится рукой по чужому члену, на что тело Джереми отзывается со всей дрожью, подкашивая колени. Жан тянется к заготовленной, или некогда оставленной тут, смазке на масленной основе, дабы вода не смыла ничего раньше наступления опьяняющей эйфории. Джереми не успевает и сказать что-либо, оглашая, что между прочим, он подготовлен, еще этим утром, пытаясь доставить себе какое никакое ощущение наполненности, в отсутствии члена Жана, но два пальца уже вновь растягивают стенки его ануса, вызывая несдержанный крик. Мало. Чертовски мало. До сжатых костяшек, до пустых попыток быть тише, до бесконтрольно жадного желания мало! Джереми был вредным ребенком, что хотел еще, еще и еще, дёргая родителя по любому поводу, и, как бы развращенно это не звучало, Жан давал ему это. Пальцы ускоряются, когда Нокс чувствует, что слишком хорошо. Он сжимает пальцы своим раскаленным нутром, что не охладит даже ледяная вода, напряжённо утыкаясь мокрым лбом в кафель и шепча одержимо. — Жан, Жанни, трахни.. Трахни меня пожалуйста, Господи. — лепетал Джереми не связно, когда губы Моро оставляют короткий поцелуй на загривке, покусывая его. — Не-а, — игриво, с нескрытой насмешкой тянет француз. — сегодня я хочу довести тебя одними пальцами. И этот тон вызывает напускное хныканье, подернутое болезненным возбуждением. Замедленный темп резко ускоряется, встряхивая Джереми, и перед глазами Нокса летают маленькие бесята-суккубчики, что в точности изображают Жана — демона искусителя, что развратит до сорванного в стонах горло. Ритмичные движения распаляют их обоих, а когда Моро крутит ручку вертеля, переключая на прохладную воду, но легче не становится, контраст лишь усугубляет неимоверное желание кончить, так было хорошо. Жан грудью жмется к мокрой спине Джереми, шепча нескончаемую похвалу, что в купе с французким акцентом и с фразами этого языка, делают из Нокса безобразную лужу чувств и животного желания. Он заканчивает густо, без прикосновенный и члена Жана, выплескивая жидкость белесыми струями на стену душа, прогибаясь в спине и извиваясь в сильных руках Жана, что растворяется в самодовольной улыбке и делает последние толчки в разнеженное тело, на что Джереми кривит губы в прошибающих волнах удовольствия. Сладкая месть за чай и мокрую футболку, так этот вечер позже описывает Джереми Каталине, когда та звонит ему. Нокс умалчивает, что тогда закончил не только он, изливаясь на любимое личико. Альварес точно не стоит забивать голову подробностями личной жизни своих одержимых друзей.