the sleepless night you've been dreaming of

Внешняя вывеска бара мерцала в том неровном ритме, который Шиын успел запомнить за последние три месяца: два удара, пауза, три удара, темнота. Он считал это мигание бесчисленное количество раз в одиннадцать вечера, в полночь, в час ночи. Возможно, это была бессонница. Или что-то похуже, что он не хотел диагностировать у себя что-либо. В свои двадцать два Ён Шиын был готов к тому, что медицинский университет поглотит его без остатка, но он не ожидал такого изнурения — того, что одновременно оставляло его и взвинченным и опустошенным. Мысли безостановочно неслись о всевозможных диагнозах, путая их с заученными строениями костей, а тело умоляло об отдыхе, который никак не мог наступить. Его маленькая квартира, с единственным окном, выходящим на кирпичную стену, стала казаться не столько убежищем, сколько тюремной камерой. Стены знали слишком много, видели слишком много ночей, когда он смотрел в потолок, повторяя учебники, пока слова не теряли всякий смысл. Вот почему он начал гулять по ночам. Бар находился в двадцати минутах ходьбы от его квартиры: достаточно далеко, чтобы оторваться от рутины, но достаточно близко, чтобы можно было спотыкаясь вернуться, когда глаза наконец начинали расплываться. В будни бар закрывался в три часа ночи, и это означало, что промежуток с одиннадцати вечера до двух ночи он оставался совершенно, идеально пустым. Всего несколько завсегдатаев, лелеющих свои горести, и бармен, который научился не тревожить его. Ну, почти научился. В первую ночь Шиын забрался на изношенный барный стул и достал свои конспекты по фармакологии. Он заказал воды — просто воды — и оставил двадцать тысяч вон чаевых за напиток, который сам по себе ничего не стоил. Бармен, парень примерно его возраста с проницательным взглядом и острыми скулами, уставился на деньги так, словно Шиын оскорбил его этим жестом. — Потерялись? — спросил бармен, в голосе которого сквозило подозрение. — Занимаюсь, — ответил Шиын, не отрывая взгляда от записей. — Это не библиотека. — Нет, — согласился Шиын, наконец встречаясь с этим подозрительным взглядом. — Здесь удобнее. Они смотрели друг на друга долгое мгновение; бармен, очевидно, пытался понять, не станет ли Шиын проблемой. Но Шиын умел быть неинтересным. Он не предъявлял требований, не устраивал сцен — только скрежет ручки по бумаге и щедрые чаевые, которые говорили: Я знаю, что занимаю место, позвольте мне заплатить за это. В конце концов, бармен пожал плечами. — Го Хёнтак, — представился он. — Но все зовут меня Готак. — Ён Шиын. — Будешь оставлять такие чаевые каждый раз, студент-медик, — можешь оставаться сколько угодно. Это было три месяца назад. Теперь Готак встречал его кивком и чистым стаканом воды без льда: Шиын однажды упомянул, что ненавидит холод, и Готак запомнил. У них сложился лёгкий ритм, та дружба, что строится на взаимном понимании, а не на натянутых разговорах. Сам бар обладал своего рода шармом старины, который Шиын полюбил. Тёмное дерево, которое, вероятно, когда-то было красивым. Освещение было достаточно приглушённым, чтобы быть щадящим, но достаточно ярким, чтобы оставалась возможность читать. А окно от пола до потолка, занимавшее почти всю переднюю стену, дарило неожиданный бонус: ясный вид на боксёрский зал через дорогу. Шиын старался не смотреть туда слишком часто. Но иногда, когда его глаза горели от разглядывания крошечных анатомических схем, он позволял взгляду соскальзывать через улицу. Зал тоже работал допоздна, хотя он так и не выяснил точное расписание. Он видел тени, движущиеся за освещёнными окнами, ритмичное раскачивание тяжёлых мешков. В этом было что-то гипнотизирующее: сдержанная агрессия, дисциплина. Это было совсем не похоже на хаос больницы, где он проходил практику, где тела ломались случайным, бессмысленным образом. А тут ты ломаешь себя специально. Ломаешь себя, чтобы стать сильнее. Шиын этого не понимал, но уважал. В этот вечер Шиын занял своё обычное место у барной стойки, разложил конспекты по опорно-двигательному аппарату — большая берцовая, малая берцовая, надколенник, сложная архитектура человеческого колена — и пытался игнорировать то, как мысли постоянно ускользали от страниц. Он занимался уже час, и, возможно, запомнил половину прочитанного. Кофе, выпитый раньше, перестал действовать, оставив его в этом неопределённом состоянии: уставшим, но полным маниакальной энергии, когда сон кажется невозможным, но и концентрация — тоже. — Выглядишь ужасно, — заметил Готак, протирая бар медленными, медитативными кругами. — Спасибо за оценку. — Я серьёзно. Когда ты в последний раз нормально спал? Шиыну пришлось задуматься об этом. — В среду? — Шиын-а, сейчас пятница. — Разве? — он взглянул на телефон. 12:07 ночи. Формально суббота. — Чёрт. Готак покачал головой, но в его взгляде было беспокойство — то, с которым Шиын не знал, что делать. Он никогда не умел принимать заботу. — Ты выгоришь. — Я в порядке. — Ты совершенно не в порядке. Прежде чем Шиын успел сформулировать ответ, который бы положил конец этой теме, дверь открылась. Изменение в воздухе было едва уловимым, но Шиын его почувствовал — то, как сместилась атмосфера, когда зашёл кто-то новый в почти пустое заведение. Он поднял глаза, ожидая увидеть Баку, парня Готака, который иногда заглядывал, чтобы составить ему компанию в тихие смены. Они смотрелись мило вместе, так, что Шиын чувствовал, будто наблюдает за чем-то необычным. Но это был не Баку. Мужчина, который вошёл, двигался, как спортсмен: воплощение сдержанной силы и непринуждённой уверенности. Он был высоким — истощённый мозг Шиына зафиксировал это автоматически, — с плечами, говорившими о серьёзных тренировках в зале, и лицом, которому место на рекламных щитах. Резкий подбородок, тёмные глаза, губы изогнувшиеся в лёгкой улыбке, когда он увидел Готака за стойкой. Шиын сказал себе отвернуться, сосредоточиться на конспектах, разложенных перед ним, но у его глаз были другие планы. На мужчине была простая чёрная футболка, которая сидела как надо: не слишком обтягивающе, чтобы выглядеть хвастливо, но достаточно плотно, чтобы Шиын мог мысленно очертить ширину его плеч, груди, подтянутых мышц рук. Тёмные джинсы. Поношенные кроссовки, которые видели настоящую нагрузку. Его щёки покраснели. Это было нелепо. Шиын так не делал — не пялился на людей подобным образом, не испытывал такого внезапного, острого осознания чужого тела в пространстве. Ему было двадцать два года, и он давно смирился с тем, что какой-то переключатель, который срабатывал у других людей, возможно, ему просто не установили. Он не встречался ни с кем, не тосковал, не тратил время на влечения, которые никуда не вели. Разве что прямо сейчас он это делал, и это было крайне некстати. — Сухо, мужик! Давно не виделись! — голос Готака был ярким от искреннего удовольствия, достаточно громким, чтобы Шиын не мог притвориться, что не слышит. — Что, теперь, когда ты стал богатым и знаменитым, ты слишком хорош для старых мест? Мужчина — Сухо — засмеялся, это был хороший, тёплый и искренний смех. — Ага, я просто избегал твоего страшного лица. — Айщ, — Готак бросил в него барное полотенце, которое Сухо легко поймал. Шиын посмотрел на Готака, приподняв бровь. Готак не бросал вещи в посетителей. Готак едва терпел посетителей в плохие дни. Но вот он, улыбается так, словно Сухо только что сделал всю его неделю. Готак поймал его взгляд и расхохотался. — Шиын-а, не смотри на меня так. Шиын покачал головой и попытался вернуть своё внимание к учебнику. Пытался сосредоточиться на названиях костей, на чём угодно, кроме того, как его периферийное зрение постоянно отслеживало движения Сухо. Он желал, чтобы мужчина ушёл, чтобы унёс это отвлекающее присутствие куда-нибудь ещё. Также он отчаянно надеялся, что тот останется. Затем он почувствовал на себе взгляд. Тяжесть внимания, настойчивая, любопытная и невероятно целенаправленная. Ручка Шиына замерла на странице, его сердце выдало нечто нерегулярное, что не имело ничего общего с какой-либо изученной им кардиологической патологией. — Эй, Шиын-а, — сказал Готак, и теперь в его голосе появилось что-то хитрое, что-то, от чего Шиыну захотелось его пнуть. — Позволь представить тебе моего старого друга. Ан Сухо, это Ён Шиын — один из моих новых любимых завсегдатаев. Шиын вздохнул, закрывая блокнот с большей силой, чем было необходимо. Кости тела, вероятно, никуда не денутся через пять минут. Он развернулся на стуле, протягивая руку с той автоматической вежливостью, которую вдалбливали в него с детства. — Приятно познакомиться. Вблизи Сухо был ошеломителен. Дело было не только в том, что он был красив — хотя, безусловно, был, и так, что это казалось почти нечестным. Это было то, как он смотрел на Шиына, словно был искренне заинтересован, испытывал к нему любопытство. Его глаза скользнули по лицу Шиына, вниз к протянутой руке, вернулись, чтобы встретиться с его взглядом, и в этом было такое одобрение, что Шиын почувствовал себя сверхъестественно осознающим себя. Свою мятую толстовку, тот факт, что он не принимал душ с утра. Сухо взял его руку. Его хватка была твёрдой, тёплой, мозолистой. — Здравствуй. Слово было простым, но голос, который его произнёс, — нет. Он был низким и с хрипотцой, каким-то интимным, и Шиын забыл, как ответить. Они стояли так, сжимая руки, просто глядя друг на друга, пока что-то электрическое и безымянное гудело в воздухе между ними. Готак фыркнул, прерывая момент. Оба повернулись, чтобы посмотреть на него, и он улыбался, словно только что выиграл в лотерею. — Серьёзно, хён, что ты здесь делаешь? Я думал, ты на тренировке. Сухо отпустил руку Шиына — наконец-то — и уселся на барный стул через один от Шиына. Не прямо рядом с ним, отметил Шиын. Достаточно близко, чтобы говорить, достаточно далеко, чтобы быть уважительным. Но то, как Сухо развернул своё тело, направил колени в сторону Шиына, ощущалось преднамеренным. Шиын почувствовал, как жар поднимается по шее, и был благодарен за приглушённое освещение бара. — Приехал повидать свои старые места, — сказал Сухо, кивая в сторону окна, в сторону боксёрского зала через дорогу. — Я работаю с ними над финансированием программы для местных детей. Нужно дать им место, куда можно прийти, чем-то заняться. Всё бесплатно. — Это очень круто, — сказал Готак, и он звучал впечатлённо. Затем он повернулся к Шиыну с озорным блеском в глазах. — Ты не узнаёшь этого панка? Шиын вздрогнул. Он снова всмотрелся в лицо Сухо — сильную челюсть, губы, то, как его глаза слегка морщились в уголках, когда он улыбался. Он определённо никогда раньше не встречал Ан Сухо. Он бы запомнил. Такого человека, который заставляет тебя чувствовать, будто вся твоя нервная система внезапно перестроилась, не забывают. Он медленно покачал головой. — А должен? Готак расхохотался — так, что эхо разнеслось по пустому пространству. Сухо прижал руку к груди в притворном оскорблении. — Эй, ты меня ранил, Шиын. Но он улыбался, чертовски обаятельной улыбкой, и Шиын понял, что тот просто притворяется. — Извини, — протянул Шиын, а затем, поскольку его фильтр «мозг-рот», очевидно, взял выходной, добавил: — У тебя приятный голос. Улыбка Сухо изменилась, превратившись во что-то другое. Что-то более медленное, более тёплое. — У тебя тоже. Мозг Шиына окончательно отключился. Наступил настоящий белый шум. Прямо сейчас всё, на что он был способен, это пялиться, пока его лицо изо всех сил изображало помидор. — Не вини его, хён, — сказал Готак, всё так же ухмыляясь, как и подобало такому негодяю. — Мой Шиынни очень прилежный студент-медик. У него нет времени смотреть боксёрские матчи. Изменение в Сухо было мгновенным и завораживающим. Его плечи напряглись, его лёгкая улыбка дрогнула, когда он с неестественной скоростью повернулся к Готаку. — Твой Шиынни? Собственничество в тоне отозвалось в самых позвонках Шиына лёгкой дрожью, которую он совершенно не хотел анализировать. Готак, мелкий засранец, лишь шире ухмыльнулся. — Ну, он всё-таки мой любимый завсегдатай, в конце концов. Но Шиын — всеобщий любимчик, куда бы он ни пошёл. Просто чудо, что его до сих пор никто не увёл. Шиын наблюдал, как Сухо заметно расслабился, напряжение ушло с его плеч, и что-то щёлкнуло в его измотанном, переполненном кофеином мозгу. Ох. Ох. Он насупился на Готака изо всех сил. — Мне не нужно, чтобы меня кто-то уводил... Телефон Готака зазвонил, обрывая его на полуслове. Это было странно, потому что было уже за полночь, а владелец бара обычно не звонил, если только не случалось что-то неладное. Готак взглянул на определитель номера, нахмурился и окинул взглядом пустой бар — только они трое находились здесь в этот момент. — Сухо, присмотришь тут за всем? — сказал Готак, уже направляясь к задней двери. — Убедись, чтобы никто ничего не украл. Шиын почувствовал себя лично оскорблённым. — Я единственный посетитель. Он что, должен охранять алкоголь от меня? Готак вздохнул, исчезая за дверью в подсобное помещение. — Вы ОБА проследите, чтобы никто не зашёл и ничего не стащил, ладно? Затем он ушёл, и наступившая тишина отличалась от прежней. Сгустившаяся. Наэлектризованная. Сухо поднялся, обошёл бар с той непринуждённой уверенностью человека, который делал это тысячу раз раньше, и Шиын вдруг понял: это, должно быть, был его старый бар. Возможно, он здесь когда-то работал. Сухо оказался за барной стойкой, прямо напротив Шиына, и его улыбка была совершенно, несомненно, флиртующей. — Хочешь выпить? Его голос упал на октаву, стал более хриплым, и во рту Шиына пересохло. — Я пришёл не пить, — сумел он выдавить, и его собственный голос прозвучал ниже обычного, более грубо, чем он когда-либо слышал самого себя. — Я занимаюсь. — В полночь? — бровь Сухо приподнялась, и даже этот небольшой жест казался непринуждённо привлекательным. — Не могу заснуть, — это признание далось ему легче, чем должно было. Возможно, из-за позднего времени, или приглушённого освещения, или из-за того, как Сухо смотрел на него, словно действительно хотел знать ответ. Флирт исчез с лица Сухо, сменившись чем-то более мягким, более настоящим. Беспокойством, возможно. Узнаванием. — Как давно? — Месяца три, плюс-минус, — Шиын постарался, чтобы это прозвучало непринуждённо, будто это не имело большого значения. Сухо открыл рот, и Шиын увидел зарождающееся беспокойство, почувствовал тяжесть вопросов, на которые не хотел отвечать. — Ты правда собираешься помочь местным ребятам с программой? — он сменил тему без всякой деликатности, но ему нужно было переключить разговор, нужно было поговорить о чём-то, что не касалось его медленного угасания. Сухо сделал паузу, сразу уловив попытку уйти от ответа — Шиын увидел это в понимающем наклоне его головы, — но отпустил ситуацию. Вместо этого он облокотился на стойку, опершись предплечьями о потёртое дерево, и пожал плечами, словно говорил о чём-то незначительном. — Да. Я тоже был когда-то ребёнком, бегающим здесь: слишком много энергии, жажда того, чего не мог получить. Почему бы теперь, когда у меня есть возможность, не помочь своему будущему «я»? Но это не было незначительным. Даже близко. Шиын посмотрел на него — по-настоящему посмотрел — и увидел за небрежными словами что-то нежное, скрытое внутри. Чувство, преемственность. Это был тот тип человека, который выбрался из нужды, но всё ещё помнил свои корни. — Это... — Шиын заколебался, подбирая правильное слово. — Это очень мило с твоей стороны. Лицо Сухо смягчилось ещё больше, флиртующая ухмылка сгладилась, но не исчезла полностью. Он всё ещё смотрел на Шиына с той же напряжённостью, словно тот был чем-то, что стоило изучать, стоило понимать. — Тебе стоит больше отдыхать, — он вернул разговор обратно, неумолимо, но тактично, и Шиыну не следовало находить это настолько привлекательным. Не должен был он испытывать этот прилив жара от тихой властности в голосе Сухо, словно это был кто-то, кто может отдавать приказы, а Шиын просто... послушается. Боже, что с ним творилось? — Я знаю. Я просто... — Шиын неопределённо указал на свои учебники, свои конспекты, свидетельства своей отчаянной продуктивности. — Мне нужно много сделать. Многому научиться. И по крайней мере здесь я чувствую себя немного более продуктивным, чем в своей комнате. Сухо помолчал мгновение, изучая его этими тёмными, знающими глазами. Затем он налил себе шот и снова обошёл стойку, усаживаясь на стул прямо рядом с Шиыном. Близко. Очень близко. Их плечи почти соприкасались, достаточно близко, чтобы Шиын мог почувствовать его одеколон — что-то свежее, возможно, кедр, — и ощутить тепло, исходящее от его тела. В сознании Шиына вспыхнул образ, совершенно не спровоцированный: Сухо притягивает его в эти сильные руки, усаживает прямо к себе на колени, удерживает его, пока всё остальное выходит из-под контроля. Жар, который скопился в его животе от этой мысли, заставил его неловко поерзать, заставил его остро осознать, что он никогда раньше не испытывал таких чувств. Он резко покачал головой, пытаясь выбросить фантазию. — Не всё сводится к продуктивности, — тихо сказал Сухо, словно делился секретом. — Иногда тебе просто нужно существовать. — Говорит профессиональный спортсмен, который, вероятно, тренируется по восемь часов в день, — Шиын не смог сдержать лёгкой резкости в голосе, защитной реакции. Сухо засмеялся, смущённо, тепло и обезоруживающе честно. Он почесал затылок, будучи пойманным. — Да, может быть. Но я также знаю, как выглядит выгорание, — он опрокинул шот одним плавным движением, горло дрогнуло, и Шиын беззастенчиво проследил за этим движением, наблюдая, как движется его кадык. — И ты, Ён Шиын, выглядишь так, будто вот-вот выгоришь. Не пойми меня неправильно, ты великолепен, но... — Но? — Шиын приподнял бровь, хоть немного, но обидевшись, несмотря на комплимент, от которого его щёки потеплели. Сухо снова засмеялся, поднимая руки в притворном жесте капитуляции. — Ты прав. Мне следовало начать и закончить на «великолепен». Они смотрели друг на друга на мгновение дольше, чем следовало. Воздух между ними был заряжен, тяжёл от предвкушения возможностей. Шиын нарушил тишину первым, нуждаясь в том, чтобы заполнить её, прежде чем сделать что-то глупое, вроде наклониться. — Почему бокс? Улыбка Сухо стала самоуничижительной, словно он слышал этот вопрос тысячу раз и так и не нашёл идеального ответа. — А почему медицина? — Я спросил первым. — Справедливо, — Сухо отпил теперь воды, стакан казался маленьким в его руке. Он обдумывал ответ с той серьёзностью, которую тот заслуживал. — Контроль, наверное. Когда я рос здесь, было не так много вещей, которые я мог контролировать. Здоровье моей хальмеони, наличие еды, будет ли электричество. Но на ринге? — его взгляд обратился вдаль, вспоминая. — Там был только я. Моё тело, мой выбор, мои последствия. Это обретало смысл, когда ничто другое его не имело. Искренность этих слов ударила Шиына прямо в грудь. Он понимал сильнее, чем хотел бы допустить, сильнее, чем, вероятно, было безопасно признаваться в этом кому-то, кого он только что встретил. — Для меня медицина — это полная противоположность, — обнаружил он себя говорящим, слова вылетали прежде, чем он мог их остановить. — Ничто не под контролем. Тела ломаются случайным образом, болезни не считаются с учебниками, люди умирают без видимой причины. Привозят девятнадцатилетнего парня с тем, что должно быть аппендицитом, а на самом деле это рак четвёртой стадии, и он умирает через три недели. — он с трудом сглотнул. — Но если я смогу узнать достаточно, накопить достаточно знаний, возможно, я смогу навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. — Но сможешь ли? — вопрос был мягким, произнесённым без осуждения, но всё равно глубоко поразил. Шиын посмотрел вниз на свой закрытый учебник, на стопки конспектов, которые он заполнял всё более отчаянным почерком, свидетельствующим о трёх месяцах, проведённых в бегстве от сна и от правды. Его руки слегка дрожали. Когда они начали дрожать? — Вероятно, нет, — признал он, и слова были на вкус как поражение. — Но я должен попытаться. — Зачем? Никто никогда не спрашивал его об этом. Ни его профессора, которые хвалили его преданность делу. Ни его однокурсники, которые завидовали его оценкам. По-правде, даже он сам. Он всегда просто двигался вперёд, усерднее работал, больше учился, потому что остановиться означало задуматься, имеет ли всё это хоть какое-то значение. Имеет ли он значение. — Потому что, если я остановлюсь, — медленно сказал Шиын, каждое слово было извлечено с трудом, — я больше не буду знать, что делаю. Я не знаю, кто я такой без этого. — Да, — голос Сухо был охрипшим от понимания. — Я понимаю это. И каким-то образом, невероятным образом, Шиын почувствовал, что Сухо действительно понимает. Словно они подходили друг другу так, что не имело никакого логического смысла, — два пазла из разных коробок, которые, тем не менее, сошлись. Мысль пришла полностью сформированной: Где ты был всю мою жизнь? Он поймал себя на этом, почувствовав себя глупо. Он даже не знал, интересовался ли Сухо им вот так. Не по-настоящему. Флирт мог быть просто частью натуры Сухо — очаровательной и тёплой со всеми. У Шиына не было опыта в этом, не было основы для понимания того, что между ними происходит. Но в его груди зародилась надежда, хрупкая и осторожная. — Можно спросить тебя кое о чём? — произнёс Шиын, внезапно став смелым или, возможно, просто достаточно измотанным, чтобы не заботиться о самосохранении. — О чём угодно. — Сухо полностью повернулся к нему, уделяя ему всё своё внимание. — Почему ты напрягся, когда Готак назвал меня «своим Шиынни»? Он увидел, как улыбка Сухо дрогнула, увидел, как по его лицу промелькнуло удивление. — Это было так очевидно? — Немного, — на самом деле, очень сильно, но Шиын не собирался признаваться, как внимательно он следил. Сухо помолчал мгновение, и Шиын подумал, что, возможно, он зашёл слишком далеко, пересёк невидимую черту. Но затем: — Потому что я подумал, что тебя могут забрать, — голос Сухо был ровным, честным, без игр. — И я очень быстро понял, что не хочу, чтобы тебя забрали. Сердце Шиына выдало что-то сложное в груди — сбой ритма, который лишил его дыхания. — Мы только что познакомились. — Знаю. Но это не меняет того, что я чувствую. — Это... — Шиын искал слова, не находя подходящих. Его опыт в романтике был нулевым. — Быстро. — Разве? — Сухо слегка наклонился, достаточно близко, чтобы Шиын мог пересчитать его ресницы, если бы захотел. — Ты можешь не поверить, Шиын-а, но я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Его имя, произнесённое этим низким голосом, лишало Шиына самообладания. Он всмотрелся в лицо Сухо ещё пристальнее, ища обман, насмешку, любой знак того, что этот взрослый, привлекательный, успешный мужчина издевается над ним. Но всё, что он смог прочесть, было искренностью. Возможно, даже уязвимостью, словно Сухо рисковал, просто произнося это вслух. И, да поможет ему небо, Шиын ему верил. Они медленно придвигались друг к другу, магнетически и неизбежно, когда Готак вышел из подсобки, выглядя расстроенным и уставшим. — Всё в порядке? — спросил Сухо, и Шиын оценил, как плавно тот смог переключиться, оставаясь вовлечённым в дела других людей даже посреди того, что происходило между ними. — Владелец хочет, чтобы я пришёл пораньше завтра, чтобы разобраться с проблемой поставки. Это значит, что мне нужно закрыться раньше сегодня. — Готак извиняющимся взглядом посмотрел на Шиына. — Прости, Шиын-а. Я знаю, ты обычно остаёшься подольше. — Всё в порядке, — автоматически ответил Шиын, уже собирая свои книги с отработанной лёгкостью, пытаясь игнорировать разочарование, свернувшееся в его животе дымом. Он не был готов к тому, чтобы эта ночь закончилась, не был готов вернуться в свою квартиру и к бессонным часам, ожидавшим его там до утра. — Где ты живёшь? — спросил Сухо. Шиын поднял глаза. — Минут двадцать ходьбы отсюда. — Я могу вызвать тебе машину, — Сухо уже доставал телефон. Шиын немедленно, инстинктивно покачал головой. Он никогда не умел принимать помощь, не умел позволять людям проявлять о нём заботу. — Нет, я прогуляюсь. — Хорошо. Тогда я провожу тебя домой. — Ты не обязан... — Я хочу. Просто. Прямо. Констатация факта, а не вежливое предложение, и для Шиына это было всем. Кто-то надёжный, тёплый, проявляющий к нему искренний интерес не как к партнёру по учёбе или коллеге, а как к человеку, о котором стоит заботиться. Он почувствовал, что перехватило дыхание, был потрясён простой щедростью этого жеста. Он немо кивнул, засовывая учебник в сумку, пока Готак наблюдал за ними с едва скрываемым торжеством. — Вы, ребята, очаровательны, — объявил Готак. — Заткнись, — сказали Шиын и Сухо в унисон, что только заставило Готака засмеяться ещё громче. — Не забудьте обменяться номерами! — крикнул им Готак вслед, качая головой. — Я не хочу месяцами выступать посредником, пока вы будете тянуть резину. У меня есть дела поважнее. Шиын покраснел до ушей, жар поднялся по его шее. Сухо только тепло усмехнулся — звук, к которому Шиын уже начал привыкать, — и протянул свой телефон с открытым экраном нового контакта. — Только если Шиын захочет дать мне свой номер. Шиын взял телефон, их пальцы коротко соприкоснулись, и слегка дрожащими руками он набрал свой номер. Когда он вернул телефон, улыбка Сухо была ослепительной. — Я бы с удовольствием пригласил тебя на второе свидание. Шиын почувствовал головокружение, но отказался показать это полностью. Вместо этого он приподнял бровь, пытаясь выглядеть непринуждённо. — И когда же было первое? Ухмылка Сухо стала шире. — Прямо сейчас. Он уверенно взял сумку Шиына, перекинул её через своё плечо, затем потянулся к руке Шиына. Их пальцы сплелись медленно, осторожно, и ладонь Сухо была тёплой, мозолистой и идеальной. — Порядок? — спросил Сухо, всегда уточняя, всегда давая ему возможность отступить. Шиын кивнул, не доверяя своему голосу. — Да. — Пока, Готак! — крикнул Сухо, уже направляясь к двери, и Шиын успел увидеть ошеломлённое, восторженное выражение лица Готака, прежде чем они оказались снаружи. Ночной воздух был прохладен на раскрасневшихся щеках Шиына. Улица была тихой, слышалось лишь далёкое гудение транспорта и случайный лай собаки. Над ними продолжал нерегулярно пульсировать свет вывески бара, окрашивая их переменным светом и тенью. Сухо повернулся к нему, по-прежнему держа его за руку, всё так же смотря на него, как на нечто драгоценное. — Давай, — тихо сказал Сухо. — Я пойду за тобой. И Шиын подумал, что это звучит прекрасно. Это звучало как обещание, как начало, как то, что, возможно, впервые за многие годы, у него есть что-то, чего стоит ждать, когда наступит утро. Он один раз сжал руку Сухо, отмечая в себе этот момент, и пошёл вперёд.