🍒| 𝙘𝙝𝙚𝙧𝙧𝙮 𝙣𝙞𝙜𝙝𝙩.

— вы проснулись, игрок «456»? — послышалось сзади. ки хун громко и хрипло выдохнул в ответ на механический голос, прозвучавший сверху. он непроизвольно устремил взгляд в сторону шума и, ещё не понимая, с кем имеет дело, тихо спросил: — где я?.. но когда зрение после сна к нему вернулось и резкий свет перестал затуманивать взор, ки хун разглядел перед собой... фронтмена? да, это был он. тот самый «человек» в чёрной маске, с которым он сражался с самого начала. тот самый «человек», который думает, что он вправе решать, кому можно умереть, а кому нельзя. «456»-ой сидел буквально у его ног, на цепи, в то время как распорядитель, хоть и сохраняя строгость, развалился на своём кожаном кресле. это было так унизительно, так неправильно. ки хун быстро огляделся, прежде чем снова взглянуть на его маску, пытаясь сквозь неё хоть что-то разглядеть. надо же. это место — его обитель? здесь обитает это чудовище? чёрные глянцевые стены с прямоугольными выпуклостями, сияющая чистота и какая-то тумба в углу с загадочной конструкцией на поверхности... «какое извращение», — подумал сон, прежде чем вскрикнул: — эй! зачем вы притащили меня сюда?! но ответа не последовало. оппонент не шелохнулся. и даже сквозь перфорированный пластик на глазницах его маски пробирался этот холодный оценивающий взгляд. — что вы молчите?! отвечайте! — отчаивался ки хун. — ради чего это всё?! — успокойтесь, игрок «456». вы живы, и этого достаточно, — прозвучал наконец ответ. наглость и дерзость фронтмена заставили ки хуна с брезгливостью содрогнуться. с его губ сорвался сдавленный смешок, который больше кричал о том, что тот на грани, чем выдавал его отвращение к персоне напротив. — да вы издеваетесь! чон бэ и ён иль мертвы. остальные восставшие игроки — может быть, тоже. они остались там! — они сделали свой выбор. — какой, к чёрту, выбор?! — не прекращал кричать игрок, отодвинувшись от предателя так далеко, насколько наручники ему позволяли. белки его глаз наливались красным. — они хотели жить! они просто... — наконец голос его дрогнул, а гнев сменился чем-то глубоким, невысказанным. — они просто пошли за мной... слеза сорвалась с его нижнего века, а за ней ещё две. ки хун, упёршись ладонями в пол, склонил голову. непонятно было, от кого он прятал своё горе — от себя или от врага, ведь прятать его в любом случае было не от кого. тёмные волосы «456»-ого упали на лоб. — вы понимаете, что всё, что здесь происходит, — бессмысленно? вы убиваете людей, а потом называете это, какой-то там, к чёрту, «игрой»? — выдохнул сон сквозь рыдания. — это не я убиваю. люди умирают, нарушая правила игры. — вы называете убийство правилом?! — вы же сами играли по ним, «456»-ой. я не прав? со всхлипом восставший отшатнулся. играл по правилам... но как иначе он мог выжить? как иначе мог попытаться спасти тех, кто был рядом? ему потребовалось время, чтобы сформулировать ответ на такой, казалось бы, простой вопрос: «я прав?» и так ужасно, что сколько бы ки хун ни кричал о несправедливости, о морали и о ценности людской жизни — у монстра всегда нашлось бы хоть слово, чтобы доказать, что он всё-таки прав. и конечно, он ничего не доказывал. он был не прав — и точка, и где-то в глубине души ки хун надеялся, что фронтмен и сам это понимает. но сейчас это был вопрос без права на другой ответ, кроме как мёртвого и послушного: «да». да, ты был прав, лишая возможности своих жертв смотреть на свет. это сказал бы каждый, кто боялся за свою жизнь. но это был не ки хун. ки хун за свою жизнь уже давно не боялся. он, скорее, боялся за свою волю. за своё имя. за людей, которые так и продолжат умирать, если никто не попытается ничего сделать. — я тоже нарушал правила, — дал застрявшим в горле словам выйти наружу игрок «456». — я поднял людей против вас, раздал им ваше же оружие... я устроил бунт... почему тогда я жив? почему вы меня не убили, как остальных? ки хун вновь устремил взгляд на маску противника, внимательно исследуя каждый её изгиб в поисках хоть малейшего признака того, что напротив — живой человек, в поисках проблеска человечности в его давно прогнившей душе. но фронтмен оставался непроницаем. молчал, не в силах оторвать глаз от силуэта напротив. сон ждал выстрела или хотя бы его угрозы, но противник не то чтобы молчал... он не двигался. ки хун заметил, что он будто намеренно прижимает правую руку к своему туловищу, но заострять внимание не стал. выглядело это всё пугающе. — ну? о каких правилах идёт речь? где же они сейчас? всё та же тишина. — или вы уже сами запутались в своей системе, а? вы вообще знаете, чего хотите? — всё под контролем, не беспокойтесь. вы просто ещё нужны. ки хун в ответ немало опешил, всхлипывая от снова накатывающих слёз. — ах, вот как! здесь смерть по расписанию, как я мог забыть?! — прогремел его громкий и полный возмущения голос. — отпустите меня! отпустите меня обратно на игры! и вот распорядитель чуть шевельнулся в кресле, склонив голову, если, конечно, очень присмотреться. в груди ки хуна разгорелось что-то огненное при виде этого. — вы снова проситесь на игры? в третий раз, игрок «456». зачем вам возвращаться в то место, откуда вас и так едва вытащили? — я не хочу быть обречён видеть вас и вашу золотую клетку! пусть я буду там, где могу хоть что-то изменить! хоть кому-то помочь! даже если ради этого придётся рисковать собственной жизнью, мне плевать! отпустите! — истошно кричал сон, пытаясь выкарабкаться. — всем не поможешь, «456»-ой. эта истина стара как мир. вы уже сделали всё, что могли, и больше вам там делать нечего. так всё и завершилось. это был ответ на его мольбы, его отчаянные крики, его глубокое желание помочь этим людям. помочь всем — и тем, чьи руки уже обагрены кровью, и тем, кто ещё не успел ступить на этот кровавый путь. кощунственные слова заставили ки хуна замереть, а затем, по привычке, он вновь склонил голову, отказавшись от дальнейших попыток быть услышанным. слёзы редкими каплями застучали о пол, и сон уже не стремился смахивать их со своего лица. — они... они просто хотели жить... я их... я повёл их... ён иль... он хотел оплатить операцию жене... чон бэ... на имени «чон бэ» восставший запнулся и не продолжил вслух говорить о своей скорби. слишком велика была потеря, чтобы делиться ей с фронтменом. а фронтмен же смог выдавить улыбку сквозь отдающую в плече боль. игрок «456», заливаясь слезами, шептал имя «ён иль», словно возвращаясь к самому дорогому моменту. это значило, что ки хун оплакивал того, кто сидел перед ним, испытывая глубокую тоску. возможно, узнав всю подноготную, он никогда бы не смог простить того самого ён иля. но все эти всхлипы, эти звуки боли и утраты... были для ин хо приятны. это означало, что его образ, его игра покорили сердце единственного и самого главного зрителя. фронтмен слегка подался вперёд, перенеся вес на здоровое плечо. — вы не останетесь без доказательств моих слов. и эти наручники... — ин хо вдруг заговорил, кивнув головой в сторону скованного запястья ки хуна. — они здесь не только для того, чтобы удерживать вас. он взял пульт и нажал кнопку. экран перед креслом вспыхнул белым светом, затем сменившимся идеально чёткой картинкой. камера стояла высоко, видно было весь общий зал: сцену, прожекторы, лица игроков, охрану и даже кровь на полу была различима до капли. — что это? что вы сделали? — поднял взгляд сон, а потом резко дёрнулся вперёд. на экране кто-то упал на колени, моля о пощаде. потом кто-то закричал. ки хун с ужасом глядя на это, разрывался между яростью и виной. — нет! нет-нет-нет! я не буду смотреть, нет! выключите это, прошу! — он с громким криком, ещё громче, чем раньше, рванул кольцо железа на запястье, но услышал лишь ответный звон на свои усилия. «вот она. моя расплата за бунт и за попытку вырвать других из его системы», — думал восставший. он не знал, что хуже: нынешнее положение или возвращение на площадку, где его бы растерзали те, кого он обещал спасти и не спас. по нему прошла волна отвращения, да такая, что захотелось вывернуть плоть наизнанку. его, того, кто рвался остановить это, поневоле сделали частью того, против чего он поднялся. его заставили смотреть. посадили на пол, приковали... всё, за что он сражался, обесценили одним нажатием кнопки пульта. цепь гремела, ки хун дёргался и натягивал её до хруста в суставе, рыдая и воя от несправедливости внутри, от колкой, как игла, обиды. — вы что-то говорили о том, что не хотите быть обречены видеть меня, — с наигранной обидой тихо сказал ин хо, как умел, но через голосовой модулятор в его маске ки хун этой издёвки не услышал. — что ж... я покину вас. но один вы не останетесь. совсем скоро придёт мой заместитель. фронтмен, неожиданно для себя, что уж говорить про ки хуна, присел ближе. по коже игрока прокатились мелкие мурашки, когда тепло тела рядом прошлось по нему. не от комфорта, конечно же, нет. скорее от этой знакомой чужой силы и от знакомого контроля над собой. — приятного просмотра, — вымолвил хван тихо, около сдержанно. и ушёл. двери лифта перед ним распахнулись и унесли его куда-то вниз. а ки хун остался здесь совсем один. ... но до всех этих перепалок и интриг между ки хуном и ин хо, существовала одна маленькая бессонная ночь. подвал был низкий, с влажными стенами, облезшей штукатуркой, пропахший йодом и ржавчиной... за углом гудела старая переносная лампа, отбрасывая желтоватые блики на металлический стол. по виду мелкого помещения было не сказать, что где-то наверху — разноцветные залы с убийственными механизмами, конструкциями, и просто коридорами, где люди сами, своими же руками, совершали убийства. ин хо сидел на стуле, как раз таки у того самого металлического стола, а вокруг него суетился врач, который ничем, конечно, не отличался от других охранников. просто фронтмен знал, что он состоит в составе «чёрных трансплантологов» — да-да, в составе того мелкого бизнеса, который ему просто некогда было прикрыть. поэтому, в этот раз он доверил своё здоровье дипломированному специалисту, а не себе самому. и, что самое ироничное, лидеру просто некому больше было довериться, кроме случайного человека, находящегося в трансплантологической группе, что пошла против правил, установленных не то что фронтменом — самим о иль намом. окровавленная белая майка до неудобства сжимала стройный торс хвана, но боль пожаром сковала его мышцы так, что он просто не мог найти удобное для себя положение. увидеть его без маски — редкое явление, однако сейчас оно проявилось в самом свете. сейчас можно было даже пронаблюдать, как грозный фронтмен пытается сохранить строгое выражение лица при жгучей боли, пронзающей почти всю руку. — пуля прошла навылет, — внезапно оповестил врач, обрабатывая рану перекисью. — кость не задела, но частично повреждены некоторые мышцы… хорошо, что пуля прошла не по тому же месту, а на пять сантиметров ниже. сухожилия уцелели. — сколько? — спросил хван равнодушно. сотрудник сначала не понял, о чём распорядитель спрашивает, но вспомнив его немногословность, он ответил, предположив о том, что спрашивают про время заживления: — шесть месяцев до полной функции руки. оставайтесь в покое некоторое время, особенно старайтесь не шевелить правой рукой. повязку меняйте дважды в день, а как только прибудете в город, обратитесь к врачу. вам нужны будут антибиотики. врач, договорив, снял с пинцета обугленный фрагмент ткани, что прилип к краю входного отверстия, потом аккуратно провёл стерильной марлей. лампочка мигнула, заскрипели трубы. здесь было как-то... по особенному жутко что-ли. даже находясь в относительной безопасности, трудно было ощущать что-то схожее в разноцветных чертогах наверху. трансплантолог заметил, как по лопаткам ин хо медленно потекла струйка пота, но тот сидел неподвижно, только мышцы на его на плечах и шее ритмично сокращались, реагируя на боль, которую он не позволял себе показать. подчинённый, наконец, вновь неуверенно заговорил: — лидер… что вы будете делать с теми, кто промахнулся? распорядитель медленно повернул голову, не отвечая. свет упал ему на лицо — жёсткие тени подчеркнули скулы, а тонкая жилка дрогнула у виска. несколько секунд он просто смотрел на маску врача, подбирая слова. — вас, как дипломированного специалиста в нашей организации, это волновать не должно. занимайтесь своей работой, пока это не запрещено. причина того, что он не стал отвечать была отнюдь не в некорректности вопроса охранника. он не ответил, потому что не знал. и да, вроде бы можно было сказать прямо о своей неопределенности, но... не хотелось убивать. правда, не хотелось больше пачкать ни о что руки, снова становиться тем, кто нажмёт на курок. не хотелось даже думать о том что будет дальше — и это, казалось, было у хвана впервые. с возвращением ки хуна в игры это ощущение... вечная готовность стрелять при каждом неверном выдохе — оно стало таять, словно последний снег на апрельской проталине. ин хо и сам не понял, когда именно оно ушло. раньше рука почти машинально тянулась к пистолету от чужого взгляда, шага не в ту сторону, дыхания за спиной чуть громче, чем нужно… и палец уже ложился на спуск. врагов он всё ещё видел повсюду: и в людях, и в зеркале, и в тишине между выстрелами в никуда. просто исчезла жажда их убивать. исчезла тяга быть первым, кто нажмёт, кто первым избавит мир от таких тварей как они. но кто «они»? ин хо ведь и сам был им равен. но он был уверен, что понимая несовершенность общества, он уже на несколько шагов впереди. а что, если он просто не позволял им достигнуть его уровня «просвещённости»? что, если у них просто не было времени понять всю суть этого жалкого мира? и вот, буквально несколько минут назад, когда эта чёртова пуля прошла сквозь него, чтобы не попасть в ки хуна — что-то изменилось. жалость в его теле так и не приобрела вес, но вот непомерная усталость от роли ликвидатора в этой системе... она, кажется, наполнила его с ног до головы. и нет, дорогие читатели, будьте уверены — ин хо не отказался от своей философии. он не внезапно прозрел и не стал верить в раскаяние или искупление. его убеждения приросли к самому его существу и не поддавались изменению. фронтмен знал, что его мораль это последнее, что выскользнет из рук, даже если всё остальное рассыпется в песок. но несмотря на все тревожные мысли о прошлом, будущем и пустом настоящем, внезапно вспомнился ки хун. а с ним и чон бэ. они оба немало повлияли на его восприятие своей же системы за эти несколько дней. и эти воспоминания натолкнули распорядителя на вопрос: — как игрок «390»? — ему повезло, — отозвался врач, чуть опустив искажённый голос. — пуля прошла через петли тонкого кишечника, задела брыжейку, но крупных сосудов не тронула. мы всё промыли, ушили… инфекцию удержим, если не будет осложнений. сейчас он без сознания, но шансы, что он выживет есть. да, я думаю, вы всё правильно поняли. ин хо оставил чон бэ в живых по расчету, превратив его в мотивацию для сидящего у него на привязи ки хуна, чтобы тот двигался вперед, испытывая боль и вину, а также острое желание спасти хоть одного. хван не позволит ки хуну далеко уйти, но... пока он спорит, пока он вырывается и кричит — он подаёт признаки жизни. признаки тог о что ему ещё не всё равно. признаки того, что фронтмен его не доломал. а это... почти надежда. — работайте. его выживание и в ваших интересах.