🍒| 𝙘𝙝𝙚𝙧𝙧𝙮 𝙣𝙞𝙜𝙝𝙩.

— красиво, правда? — опять раздался искажённый голос позади. ки хун, с ужасом глядя на экран, где показано было распределение ролей и начало новой игры, не услышал, как двери лифта со скрипом рассоединились, и из них вышел длинный чёрный силуэт. но это был не фронтмен. голос был не тот. даже сквозь искривлённый импульс модулятора, улавливался более поверхностный тон в голосе, нежели у привычной пленнику личности. мужчина резко обернулся, поднял взгляд. командующий офицер томно входил в комнату, сведя руки за спиной, и, с таким же интересом, как и сам ки хун, рассматривал обитель своего лидера. но потом заместитель медленно обратил свой взор на экран: трое игроков в синих жилетах бежали по узкому коридору, освещённому холодным светом, спотыкаясь и цепляясь друг за друга. и вдруг дорогу им перегородил игрок, чья команда была другого цвета. у ки хуна спёрло дыхание, а офицер лишь усмехнулся этому зрелищу. — это ведь ваши люди. все эти лица, за которые вы так рвались на гибель. вот она — святая мораль, о которой вы, как известно, любили говорить. взгляните же, как она стонет и кровоточит прямо на ваших глазах. — сказал чёрный квадрат, подойдя ближе и всё так же не спуская с экрана глаз. — они… ни при чём, — устало выдохнул ки хун. сил у него на очередной спор не было. все слова давно потеряли вес в этом чудовищном месте, а каждый разговор обдирал кожу с уже открытых ран, заставляя их кровоточить. хотя именно для этого он и здесь. он здесь, чтобы снова говорить, снова спорить, снова напоминать, зачем жив, напоминать, что всё ещё можно изменить... даже если сам уже не верил ни в одно своё слово. — да. вы правы, игрок «456». они тут ни при чём. — не унимался заместитель. — они всегда были ни при чём. когда подписывали контракт, например. или, когда голосовали за продолжение игр. когда использовали обычный столовый прибор как оружие… и вспомните, их никто об этом не просил. тихо рассуждая, командующий опустился в кресло ведущего, будто невзначай примеряя на себя его место. не спеша закинув худую ногу на другую, он продолжил: — вы считаете, что их, «ни в чём не виноватых» людишек, что сами толкают себя и ближних на смерть, — надо спасать? — они просто хотели жить, — кратко отвечал ки хун на всю эту тираду. — ах, вот оно что. ну, в таком случае — спасайте. вот только от чего? от их собственного выбора? от жадности? от страха? от них самих? или… — мужчина сделал небольшую демонстративную паузу. — о… вы хотите спасти их от смерти. понимаю. они ведь просто хотели жить. сон молчал. — хотели… — не дождавшись ответа, продолжил офицер, медленно проговаривая всё тоже слово. — а вы хотите? вопрос попал точно в цель. «а я хочу?» — отозвалось глухо в его голове, точно эхом. но сказать было нечего. испугается ли он, если дуло направят на него? или, может, если на кого-то другого? ответ пришёл сам собой. — я хочу, чтобы они жили. — вы всё о том же... — раздражённо вздохнул оппонент. — все мы чего-то хотим, игрок «456». но не все мы заслуживаем исполнения своих желаний… послышался звук: на экране вспыхнула почти театральная сцена смерти. крики, хрип, чужое злорадство, сливающееся в один безумный хор... командующий, как загипнотизированный, стащил с себя маску, желая смотреть на всё это мракобесие без преград. — к чему это я. — вдруг продолжил он. — спрашивать вас о чём-то, как я понял — бесполезно. так вот, я скажу вам: не заслуживают жизни те, кто ставит подпись под приговором, а потом зовёт таких, как вы, чтобы очистить им совесть. — я не просил вас меня учить. — не поворачиваясь ответил ки хун. дерзко. офицер невольно отпрянул, ошеломлённый, но не рассердился. да и зачем? злость бесполезна, когда стрелять запрещено. — учить? что вы, нет. я просто показываю, как выглядит реальность без ваших идеалистических иллюзий. учиться — уже ваше дело. пока ки хун смотрел в пол, мечтая провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть и не слышать происходящее, офицер краем глаза посматривал влево — на закрытый шкаф фронтмена, уставленный бутылками виски. интересно, что пьёт его «величайший начальник»? наверняка что-то гораздо дороже, крепче, из тех, что не для простых смертных. поднявшись с места и неторопливо обойдя собеседника, заместитель фронтмена продолжил говорить, а уже спустя несколько секунд потянулся за бутылкой виски: — игрок «456». я знаю, что вы не ответите, но… — он чуть наклонил голову, глядя вниз. — вас когда-нибудь действительно просили спасать? — и снова не дожидаясь ответа, мужчина произнёс: — нет. вы просто любите чувствовать себя нужным. это ведь всяко лучше, чем быть виновным. — это не так. заместитель опустился в кресло и глухо фыркнул, будто уже успел обжиться на «новом месте». в бокале чужом лениво колыхнулась янтарная жидкость. — вы даже сейчас ищете оправдания. всё ещё верите, что разница между вами и ними существует. — поднося к губам край сосуда, сказал командующий офицер. не отвечая, «456»-ой обратил внимание на экран. игра не заканчивалась. время шло медленно, а участники гибли все чаще. он сидел в той же позе на полу, сжимая кулаки до хруста в запястье. им овладевала такая глухая, бессильная злость, что накатывающее поверх неё отчаяние перестало замечаться. он хотел кричать, разбить экран и вырваться на свободу, да что уж там на свободу — хоть куда нибудь, но... у него не было ни сил, ни возможности. оставалось только слушать: — вы хотите, чтобы я поверил в ваше «право» спасать? в то, что это жертва во имя жизни, а не тщеславие? смешно, — усмехнулся офицер. — вы смотрите на смерть — и называете это подвигом, ища во всём виновных. но слепо верите, что виноват кто угодно, кроме того, кто до сих пор не понял простого: мир не спасают. его принимают таким, какой он есть. и ки хун не выдержал. кричать он не стал, но, подняв взгляд на оппонента под гул криков на фоне, заговорил про всё то, о чём молчал: — вы говорите, что принимаете мир таким, какой он есть... но на самом деле вы упорно переделываете его под себя. вы убиваете всё, что не вписывается в ваши правила. вы убиваете сотни, истребляете всё человеческое, пока не останется один — тот, кто прошёл «естественный отбор» и выиграл по вашим правилам. один, с золотой картой во рту и мёртвыми за спиной. вы заставляете его чувствовать себя особенным, позже называя равным тем, кому менее повезло. но вы боитесь признать одного, скрывая это под слоями притянутой за уши морали: вам просто нравиться смотреть. вам нравиться смотреть на то, как гибнут люди. вы больные на голову маньяки, превращающие смерть в зрелище. вот так. слова ки хуна застили комнату тяжёлым воздухом. сам игрок сидел неподвижно, вглядываясь в чужое лицо оппонента. а на лице оппонента лишь шок скользнул тонкой тенью. это был не страх и не сомнение, скорее холодное удивление на такой грубый ответ. губы его дрогнули, в глазах мелькнула тёмная искра — смесь раздражения и чего-то ещё. — красиво. — вдруг признался он, искривив губы в безумной ухмылке и явно что-то придумав. — проповедь… ну что ж. так спасите нас. сон свёл брови в ещё большем непонимании. — мы же больные на голову, как вы сказали. представляете, каково это — жить с таким диагнозом? постоянно мучиться от собственной жестокости, страдать от того, что тебе… нравится смотреть как люди умирают. ужасно, правда? ки хун моргнул, не сразу поняв, к чему тот клонит. он пытался уловить в лице собеседника хоть намёк на искренность, как всегда — в этом был весь сон ки хун. но там было лишь холодное веселье. ни капли души. заместитель посмотрел почти по-человечески, с усталой жалостью, делая вид, что страдал, страдает, и будет страдать от собственной мерзости. и этот взгляд, полный фальшивого сочувствия, был гораздо хуже угрозы. был гораздо хуже чего угодно. — ну же, спасите нас, — он никак не мог угомониться. — исцеляйте. проповедуйте. делайте то, ради чего вы сюда полезли. но запомните: я первый вас об этом попросил. попросил о помощи. и, что забавно, даже не всерьёз. лишившись последних надежд, ки хун почувствовал, как веки вновь налились привычной тяжестью. накрывшая его новая волна отчаяния заставила отвернуться. даже экран со смертями в эфире был интереснее, чем лицо этого негодяя. — но знаете, что интересно мне больше всего? — сделав небольшую паузу, мужчина наклонился ближе, чтобы его голос прозвучал прямо у уха пленника: — удобно ли будет вам спасать нас всех, сидя перед экраном? — достаточно. не успев ответить оппоненту, ки хун обернулся на до дрожи знакомый голос. фронтмен. — л-лидер?.. — окликнул офицер. у обоих сердце ушло в пятки. командующий не обернулся — с широко раскрытыми глазами он смотрел на ки хуна, а ки хун на него. позади был виден распорядитель, направляющий дуло пистолета прямо в затылок своему заместителю. ки хун прищурился, ожидая, что «хозяин» вот-вот выстрелит в напарника, в того, кто, вероятно, должен был занять его место в будущем. по спине игрока пробежал разряд, будто удар током. человека перед ним могли убить в любую секунду, и кем бы тот ему не приходился, смотреть, как гаснут глаза того, кто ещё мгновение назад с ним разговаривал, совсем не хотелось. стало жутко. — слишком много слов. — перед выстрелом начал комментировать ин хо. — я не просил вас говорить за меня, и уж точно не давал права толковать о том, чего вы не понимаете. фронтмен уже вплотную приставил оружие, патрон встал на место с тихим щелчком... но, прежде чем нажать на спуск, он встретился взглядом с ки хуном. тот, сведя брови, смотрел в прорези его маски с такой пронзительной жалостью, будто целились не в его недруга, а в него самого. и только ин хо понимал, что печаль и щемящее нежелание доводить всё это до конца в их глазах взаимно. ведь он слышал то, что сказал ки хун. слышал всё, вплоть до тихого вздоха в конце его вещания. слышал и про то, что он больной на голову маньяк. и никому, ни единому человеку ин хо не позволил бы так о себе сказать. никому, кроме ки хуна. а может, дело было вовсе не в том, кто его так назвал? может, задело то, что это правда? что если всё это: гигантская кукла с датчиками движения, обученный персонал, vip-гости, съезжающиеся на финальные игры… существует лишь ради денег и чьего-то развлечения? развлечения самого фронтмена? его рука дрогнула, и оружие едва не выскользнуло из пальцев. не успев как следует всё обдумать, ин хо отстранился, выпрямился и вновь принял спокойную, отрешённую позу, будто ничего не произошло. — наденьте маску и убирайтесь. — вынес он приговор. офицер с ужасом обернулся. ещё никогда он не видел своего лидера таким снисходительным. тот не знал сомнений, всегда доводил начатое до конца, и если сейчас какая-то высшая сила заставила его опустить пистолет и не нажать на курок... значит, он просто сделает это позже. а вот когда — это совсем другой вопрос. бегущий офицер не знал, когда настигнет расплата за обиду любимого пленника его лидера, но, к счастью — не сейчас. … с его уходом атмосфера в комнате заметно изменилась. странным образом исчезла напряжённая наэлектризованность, не уступив место спокойствию, нет. скорее уступив место лёгкой недосказанности и неопределённости. оба понимали — точнее, ин хо знал, а ки хун чувствовал, — что теперь они не представляли опасности друг для друга. теперь можно говорить. — почему вы не выстрелили? — соскочил резонный вопрос с губ восставшего. но его вновь встретило привычное молчание, как старый знакомый. ки хун немного пошевелил затёкшей рукой и с ненавистью уставился на тёмный силуэт врага. — неужели он не заслужил?.. или вы не решились? ин хо отошёл к лифту. сон не мог подобрать позу и разглядеть, что он там делает и почему молчит, но стоило только в воздухе появиться лёгкому бумажному запаху риса, как всё стало ясно. затем хван подошёл к низкому столику рядом с креслом, у которого и сидел его «эксперимент» всё это время, и, наклоняясь к ки хуну, поставил на пол металлический поднос. на нём была белая миска с простым, чуть пересоленным рисом и пластиковая ложка. пар уже почти рассеялся, а еда выглядела дешёвой, намеренно обыденной. словно издёвка. — ешьте, — раздался приказ. ки хун чуть помолчал, надеясь, что это нелепая шутка и распорядитель не думает, что это сейчас действительно было уместно. — издеваетесь? думаете, этим можно кормить человека? — ки хун бросил на еду безразличный взгляд, спрашивая. — вы убиваете сотни людей ради зрелища, а мне оставляете подачку?! не раздумывая ни секунды, сон ки хун схватил поднос за край и со всей силы швырнул его в стену, а затем почти сразу пожалел, что не метнул его прямо в экран. фронтмен наблюдал за происходящим с непробиваемым спокойствием, будто всё шло ровно так, как он и предвидел. ни один мускул на его красивом лице под маской не дрогнул, лишь лёгкий наклон головы выдавал едва заметное удовлетворение: он подтверждал собственную правоту. ки хун же, напротив, гневом ранил себя изнутри. злость обжигала его так, что и без того сбившееся дыхание стало тяжёлым, а худые пальцы задрожали от бессилия. в каждом его движении бурлело желание разбить, разрушить, заставить хоть что-то ответить ему взаимной болью. но сделать он ничего не мог. или мог... ки хун резко рванулся вперед, намереваясь сорвать маску с лица фронтмена. кольца наручников резко дёрнулись, впиваясь в его расцарапанную кожу. в этом движении было столько импульса и отчаянной ярости, что оно смело походило на удар. но ничего не удалось. тот успел перехватить его, схватив за руку и сжав так сильно, что «456»-ой не удержался, и из груди его вырвался сдавленный стон, сливающийся с чьим то криком вдалеке. фронтмен посмотрел на него с презрением и усталостью. сейчас ки хун то и дело, что напоминал ему разъяренного кота, который вечно сбрасывает на пол вазы и не дает хозяевам ни минуты покоя. — не прикасайтесь. — а что? выстрелите? — пожирая взглядом его черную маску, интересовался ки хун. — или вам есть, что скрывать? фронтмен тихо кашлянул, так, что до ки хуна звук не дошёл. скрывать ему, по сути, было нечего. совсем нечего. но что было бы, если бы ки хун всё-таки сорвал с него маску? что бы он сказал, увидев перед собой не безымянного мужчину своего возраста, а ён иля? у ин хо не было ни общего плана, ни продуманного выхода на такой случай, и хорошо, что все обошлось. ему хотелось еще немного сохранить ки хуна в относительном спокойствии, уберечь от чувства предательства, которое ведущий и породил. — вы, похоже, совсем отчаялись, господин сон. — натянуто усмехнулся хван. — то, что под маской, вам не понравится. ки хун вскинул брови, ощущая, как что-то иное постепенно вытесняет раздражение. — господин сон? надо же... неужели вы зауважали меня? зауважал? а зауважал ли фронтмен участника игры? вызывали ли поступки ки хуна в груди ин хо хоть что-то, кроме желания окончательно его сломать? нет. или да?.. он не имел права знать ответ даже сам для себя. поэтому, чтобы утвердить собственное равнодушие, фронтмен заговорил с ним почти ласково: — сегодня выбыло тридцать четыре, вы видели? четвёртая игра оказалась кровавой. было бы досадно, если бы среди них оказались вы. мы ведь... потратили столько времени, чтобы вы дошли до этого момента. не выдержав ни собственных слов, ни тягостной паузы между ними, ин хо медленно опустил ладонь в кожаной перчатке на сухую щеку ки хуна. он никогда прежде не позволял себе подобного и ждал, что тот отстранится, стряхнёт это прикосновение. но этого не случилось. пленник лишь широко раскрыл глаза, глядя сквозь фронтмена с изумлением, будто боялся пошевелиться. к бледной коже постепенно прилила кровь, и лицо ки хуна окрасилось лёгким, алым румянцем. это было так ему не свойственно. ин хо ждал всего, кроме этого. даже того, что он магическим образом снимет с себя эти цепи и начнёт всё крушить. — отпустите. — резко и настойчиво потребовал он, всё ещё не пытаясь отстраниться. ин хо усмехнулся и подчинился, убирая руку. движением он окончательно утвердил свою власть. теперь он был уверен: хрупкое и щуплое тело ки хуна полностью под его контролем. ин хо поднялся, всё ещё не отводя взгляда от опустившегося пленника, и, сделав уверенный шаг в сторону, оповестил: — я вернусь поздно. рекомендую наблюдать за событиями на экране — скоро всё самое интересное. раз от еды вы отказались... ложитесь спать без меня. завтра будет новый день. «интересный день» — не договорил он. нужно было встретить vip-ов с игровой площадки. этим сытым ублюдкам вздумалось поиграть в тьму. охота на людей, видите ли, им понадобилась. а зависимость и мораль — это не взаимоисключающие вещи. ки хун пробудет здесь ровно столько, сколько пожелает сам фронтмен, и то, что было сказано им сегодня… нет, всё же стоило прострелить голову тому офицеру. это долгая история с корнями, уходящими ещё далеко назад, а не лишённая морали бесчеловечина. и кто относиться к священному развитию их «справедливого мира» неправильно, тот немедленно должен быть ликвидирован, даже через «не хочу». и давно следовало понять: ки хуна слушать не стоит. ин хо обязан привести это тёмное дело до финала. обязан... ... когда усталость наконец сомкнула веки «456»-ого, двери лифта тихо разошлись. в тишину вошёл человек в розовой униформе из обслуживающего персонала, бесшумно поставил на стол миску горячего, только что приготовленного риса и так же беззвучно исчез.