The House of Wolves

Хаджиме привык к тяжёлой работе. Наверное, лучше сказать: он даже любит свою работу. Физический труд отвлекает от мыслей, тревог. Особенно ему нравилось работать в саду. Он подметал садовые дорожки, пропалывал мох, собирал опавшие листья, ухаживал за растениями. Копать землю ему тоже не впервой. Нужно разрыхлить почву, пока главный садовник давал указания, спланировав композицию, убрать камни и корни, чтобы посадить новые растения. Хаджиме чувствовал некую гармонию, когда работал в саду. Умиротворение находило его во время ухода за садом, вокруг лишь одна зелень, нет никого, лишь изредка заглядывала знать, чтобы полюбоваться видом. Часто он вставал на мостик, возвышавшийся над прудом, и вдыхал сладковатый запах цветков лотоса. А глициния радовала его каждое лето: она свисала со старых деревьев и вилась по камням. Ему нравилась рутина. В детстве он был живым воплощением слова «неусидчивость»: если не было дела, он его придумывал. Ивайзуми не убегал от тревоги, он превращал дисциплину в броню — труд помогал ему оставаться самим собой, не дать эмоциям взять верх. Сейчас это было как нельзя кстати. Под ногами чавкала мокрая глина, вязла лопата. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный железом и гарью. Пожар давно потушили — огонь охватил лишь амбар и часть главного дома, — но запах горелой плоти не уходил. Кто-то сгорел, кто-то рассечён катаной. Так думает сам Хаджиме, но доказательств своих домыслов не видит. Трупы покрыты простынями. Ни лиц, ни ран не было видно. Зато отчётливые пятна крови, пропитавшие простынь, просто кричали о жестокости той роковой ночи. От вони вокруг болела голова. Воины в чужих одеяниях стояли над ним, глядя сверху вниз — с тем равнодушием, с каким смотрят палачи. Хаджиме опускает взгляд и больше не пытается на них глядеть. Ивайзуми всегда знал лишь самое поверхностное об идеологии кланов: перевороты — часть их природы, как смена времён года. Он слышал, что власть захватывают часто. Просто никогда не думал, что это случится с Китагава-Дайчи — кланом, который казался вечным. Он оглядывается. Смотрит в сторону сада, но ничего разглядеть не может. Должно быть, он тоже разрушен. От островка спокойствия, возможно, ничего не осталось. Казалось бы, такое событие должно было сопровождаться предзнаменованием — смутой среди слуг, дурными вестями, открытой враждой с другим кланом. Но Ивайзуми не припоминал ничего подобного. Всё было относительно мирно и спокойно. То есть кое-что всё же было не так: огромный оборотень, которого он освободил из кандалов той ночью. Сколько его там держали взаперти? Может, месяц или два… Но Хаджиме это не казалось предвестием нападения незнакомого клана. А возможно, он не был столь внимателен, каким себя считал. Ивайзуми предпочитал забывать вещи, которые могли бы ему навредить. Он любит не придавать должного внимания вещам, что могут ранить его в будущем. Или скорее… Ивайзуми намеренно игнорировал бурю, пока не попадёт в её центр. И всё же про оборотня стоит отмалчиваться, он напоминает себе. Неизвестно какие последствия его ждут. Нужно быть непримечательным и тихим. Под ногтями застревала мокрая земля. От гари резало глаза, и он дышал ртом, лишь бы не вдохнуть запах падали. Простыни, под которыми лежали бывшие господа, чуть шевелились от ветра, и Хаджиме старался не смотреть. Стараясь сосредоточиться на чём-то осязаемом — на весе лопаты, на силе, с которой нога давит на её каркас, — Хаджиме подавлял подступающую рвоту. Когда это перестало помогать, он начал считать от одного до ста и обратно. Это был неплохой механизм, который помогал ему не поддаться желанию кинуться сломя голову подальше от этого ужаса. Сбежать. Только бежать всё равно было некуда. Самураи со всех сторон. Только в этот раз у них есть в руках оружие. Ивайзуми до сих пор не понимает почему у них его не было в ночь беспорядка. Нет-нет-нет. Он ограждается от мыслей, снова нырнув в работу. Он не хочет думать. Захоронение длится с утра до глубокой ночи. Поместье клана наполняется чужими воинами. Ивайзуми смыл с себя грязь в служебной бане, но чистым себя не ощущал. Баня находилась поодаль от центрального поместья. Хаджиме поёжился от холода – волосы на голове всё ещё были мокрыми, когда он вышел во двор. По коже прошлись мурашки. Пока он копал в голову упрямо лезло: если дело запахнет жареным, он просто возьмёт в охапку всё своё добро и сбежит во мраке ночи. Все обходные пути ему знакомы, да и бегает он хорошо. Он позволил себе оглядеться вокруг. В этот раз спокойнее и медленнее. Подле сгоревшего амбара стояли двое слуг — так, по крайней мере, думал Ивайзуми: в отличие от самураев, на них были простые кимоно с сине-зелёной расцветкой. Расцветка захватчиков. Их осанка ровная, а лица строгие. Хоть они и издали размыты, но Ивайзуми уверен, что узнает их, когда увидит снова. Если увидит. Противный голосок внутри напомнил, что новые хозяева могут решить избавиться от слуг, служивших прежнему даймё, после восстановления поместья. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он задумался, сможет ли сбежать, если дело примет серьёзный оборот. Нередко слуг убивали вместе с их хозяевами. Хаджиме снова смотрит на двух мужчин у амбара. Он подозревает, что караулить пепелище они будут вплоть до рассвета, чтобы пламя не вспыхнуло снова. Сперва незаметно, но на самом деле, таких слуг в поместье на стороже гораздо больше двух. Вот ещё пара у кузницы, замечает Ивайзуми, ещё на крыльце главного дома и поодаль куча других. Ивайзуми досадно хмыкает. Всю ночь, может дольше, люди в чужих одеяниях будут стоять на страже. А значит сбежать никому не удастся. Если где-то притаились оставшиеся советники, знать, что прячется по углам — уйти не сумеет. И идея на спасение собственной шкуры у Хаджиме, на которую он надеялся, обращается в прах. Сквозь полудрёму успел заметить — флаги сменились. Глубокий синий уступил место холодному бирюзовому. Символ новой власти. Ивайзуми только напряжённо вздохнул. Ни злости, ни горя он не чувствовал. Но мысли о скорой смерти рвутся в его сознание, перекрывая логический ход мыслей. Нечего переживать о том, чего может и не быть. Да, именно так. Ивайзуми уверяет себя, насильно пытаясь потушить паранойю. Да… всё просто отлично. Он шёл по знакомому коридору, прижимая к себе грязную форму, которую он снял перед баней, а чистую юкату на нём нужно будет вернуть на место следующим утром. Свернув направо, он оказался в общей спальне, где должны были спать его соседи по комнате. Хаджиме разложил футон, а грязную форму отложил. Постирает позже, он решил. Если с утра он ещё думал, что от ужасов захвата не сможет и глаз сомкнуть, то сейчас чувствует, что если не приляжет, то упадет в обморок. Перед тем как сомкнуть глаза, Хаджиме задается вопросом, как поживает сбежавший волк и нашел ли он дорогу домой.

***

Ивайзуми двенадцать лет, когда он впервые услышал об оборотнях. Ничего особенного — просто разговор кухарок, который он случайно подслушал, пока Сато-сан, сжалившись, разрешила ему взять порцию охаги, припрятанную специально для него. Сладкое Ивайзуми доставалось редко. Его повседневная еда — рис да сушёная рыба. По праздникам, а иногда, если глава и советники уезжали, Ивайзуми везло отведать мясо кабана. Кухарки, прикрывая ладонями рты, перешёптывались, бросая настороженные взгляды по сторонам. Он мог уловить только некоторые фразы. — Говорят, пострадали двое охотников, и следы от когтей были такими глубокими, что их едва удалось спасти, — сказала одна из женщин. Её окружала небольшая толпа, — Слава небесам, лекарь оказался поблизости. — Ты права. Кто его знает, что могло произойти, будь он снова в отъезде, — прошептал кто-то из толпы. Среди нервного шепота Хаджиме услышал, как зверя сравнивают величиной с медведя. — Эти оборотни… — лицо женщины скривилось в отвращении. — Дьявольские создания. Дальше Ивайзуми слушать уже не мог — Сато-сан выставила его за дверь как раз в тот момент, когда последний кусочек охаги едва коснулся его губ. Хадзиме задумался: кто же они такие, эти оборотни? Если их когти действительно так велики, как у медведя, то, наверное, люди вовсе не входят в их рацион. Не сказать, что он был не прав. Ивайзуми шестнадцать и когти у оборотней гораздо больше, чем у медведей. Следы от них настолько глубоко впились в кору дерева, что Хаджиме нервно отошел от него, словно дунет ветерок и ствол свалится прямо на него. Прошло четыре года, но ему так и не удалось выкинуть из головы тот подслушанный когда-то разговор. Всё-таки не каждый день слышишь об огромных чудищах. Да уж, думает он, медведь бы сбежал самым первым при виде чего-то настолько большого. Кажется, этот «оборотень» был так взволнован, что метался от дерева к дереву, оставляя за собой обломки, едва напоминавшие постройку, какой она являлась прежде. В земле остались глубокие вмятины от, как он подозревал, тяжёлых лап. Ивайзуми задается вопросом, а мог ли это быть тот же самый оборотень, которого тайком обсуждали кухарки. — Клянусь, ещё мгновенье, и я бы отрубил ему голову! — размахивая руками, говорит один из охотников, чьего имени он не помнит. Ивайзуми хмурится. Снова оглядывается на воцарившийся хаос и хмыкает. Он очень сомневается в правдивости этих слов. Ивайзуми не знает, как часто зверь появляется на территории клана, но это впервые, когда он видит последствия его появления. Его внимание привлекает кусочек рыжеватой шерсти, которая застряла в кустарнике. Должно быть, волк зацепился за неё. Он только потянулся к ней, когда тяжёлая рука с хлопком опустилась Хаджиме на спину — от удара по телу тут же пробежал озноб боли. — Чего уставился? — Хаджиме вздрогнул от грубого голоса. — Дел невпроворот, а ты стоишь без дела! Ивайзуми обернулся и, поспешно поклонившись, извинился. Здесь он не зевака, который пришел посмотреть на возникший хаос, а убирать его. Оборотень, пытаясь вырваться, снёс небольшой сарай с продовольствием. Часть запасов под натиском его ударов погибла окончательно — теперь годилась разве что на выброс. Шерсть остается позабытой. Руки занимает работа, а мысли улетучиваются. Это второй раз, когда Ивайзуми слышит об оборотнях и немного злится на одного конкретного.

***

— Хаджиме-кун! — знакомый женский голос окрикнул его. Он вздрогнул и оглянулся. Люди вокруг торопились, толкались плечами. Слуги встают с первыми лучами солнца, занятые каждый своим делом. В общей суматохе Ивайзуми смог разглядеть родной силуэт. Он часто заморгал. — Сато-сан… Кухарка кинулась ему в объятья, выбивая из него весь дух. Её голос дрожал: — Ох, мальчик мой, ты в порядке? Я повсюду тебя искала, — сказала женщина, держась за его плечи, — Уже надумала себе всякого… Пелена на глазах никуда не делась, а голос дрожит слегка сильнее, чем Ивайзуми хотел бы признать. — Куда же я денусь, Сато-сан, — Хаджиме улыбнулся, взяв её руки в свои. — Со мной всё хорошо. Он оглядел женщину с ног до головы. Её лицо осунулось, а синяки под глазами контрастно смотрелись на белоснежной коже её лица. В отличие от Хаджиме, Сато-сан работает на кухне, редко покидая дом, пока он чаще проводит время под горящим солнцем. Хотя на его загорелой коже синяки особо не выделяются, Ивайзуми уверен вид у них практически одинаковый. Уставший и нервный. В целом Сато-сан не выглядела плохо. Хотя от неё до сих пор шёл легкий шлейф жжёного дерева. Он просто надеялся, что от него не несёт землей и потом. — Пожар той ночью так резко вспыхнул, — она шепчет, — мы даже не смогли найти источник возгорания. Просто «бах» и всё в огне! Ивайзуми слушает, не перебивая. Как давно они не разговаривали? Наверное, с тех пор, как… Его новые обязанности при предыдущем главе не занимали так уж много времени, но, Хаджиме ловит себя на откровенности, он по собственной воле оставался в его компании дольше положенного. Глубоко в сырой темнице, под светом масляной лампы. Он покачал головой. Оборотень занимает слишком много места в его голове. Они всё равно больше никогда не увидятся, поэтому ему стоит забыть о нём. Для собственного блага. Он снова принимается слушать взволнованный голос женщины. Казалось бы, совсем недавно он мог прятаться за ее фигурой, а теперь её ладошки умещались в одной его. Губы тронула улыбка. Добрая, хорошая Сато-сан выглядела так обеспокоенно, что Ивайзуми почувствовал укол вины — он был слишком поглощён событиями, чтобы подумать о ней. Той ночью, по её словам, основная часть прислуги была занята тем, что тушила пожар, а настоящая кровавая засада была внутри главного дома. Там, где и был сам Хаджиме. Что-то неприятно шевельнулось внутри. Он мог погибнуть из-за глупого геройства и чувства ответственности за малознакомое ему существо. Ногти больно оставляют следы на внутренней стороне ладоней. И всё же… Ивайзуми жив и находится в относительном порядке. Если бы он не полез в темницу той ночью, то в конце концов, совесть мучала бы до конца его дней. Тем более ноги сами понесли его туда. Его выводит из воспоминаний слова Сато-сан: — …ты слышал, что зверь сбежал? — заговорщицки прошептала женщина. — Воспользовался переполохом той ночью и исчез. Может вырвался с цепей? Долго же он там был, бедняжка. О, Хаджиме знает. Но всё равно старается сделать удивленный вид. Лжец он бестолковый, но пока что его неуверенную реакцию можно спихнуть на усталость. К счастью, сомнений у Сато-сан не возникает, и она переключается на другую тему. Говорит быстро, как обычно говорят люди их положения. У слуг не бывает перерывов на разговоры. Её голос успокаивающий, даже убаюкивает. Слушать Сато-сан одно удовольствие. Она заполняет тишину и Хаджиме чувствует умиротворение рядом с ней даже когда не занят работой. За этот краткий момент разговора Хаджиме узнал, что захватчики окружили территорию поместья, так что пытающиеся сбежать советники и даже самураи в ту ночь попали во вражеский капкан, а большая часть слуг по началу даже не заметила вторжения, поэтому из погибших товарищей оказались только те кого настигло пламя. Ивайзуми стало нехорошо. Отчасти из-за того, что помнит этот отвратительный запах горелой плоти и предпочёл бы забыть его навсегда и отчасти из-за того, что его дурной оборотень мог наткнуться на захватчиков. Надеюсь, он в порядке. Когда они прощаются, Хаджиме быстро шагает по коридору и поднимается по лестнице, где должен быть управляющий, который раздает поручения с начала до конца дня. Кимура-сан, противный и строгий старик, поэтому Хаджиме, слегка забывшись во времени, переходит на бег. Тишина после переворота в поместье, которую почему-то ожидал Хаджиме, рассеялась. Она могла быть глухой, натянутой, но жизнь продолжалась, потому что система, даже в хаосе, быстро выстраивается заново. Коридоры заполнены людьми, привычный топот и гул голосов разит жизнью. — Ты опоздал, — его встречает ледяной голос. Хаджиме кланяется, едва войдя в комнату. Хорошее начало дня, едко замечает про себя Ивайзуми. Сейчас ему попадёт. — Прошу прощения, — говорит он и чуть не спотыкается об свои ноги. Этот голос не принадлежит Кимуре-сану. Незнакомец устало вздыхает. — Неважно. Садись. Ивайзуми не поднимая головы, послушно садится рядом с остальными под гнетущую тишину. И только когда мужчина продолжает свою речь, которую перебил Ивайзуми перед входом, он слегка приподнимает голову. Перед ним точно не Кимура-сан. Это молодой мужчина с тёмными волосами и пробором посередине, его челка слегка лезет в карие глаза. Собранный и даже в какой-то степени скучающий взгляд. Он выглядит не старше самого Ивайзуми. Его голос монотонный, холодный и строгий одновременно. Тем не менее, Хаджиме уже чувствует к нему расположение. Кимура-сан наверняка отругал бы его за опоздание и, возможно, отвесил бы оплеуху при всех. Оставленный горящий след мучил бы его подавленную гордость несколько дней. Часть слуг, в которую входил Ивайзуми, дали задание – снять портреты предков старого клана, срезать нашивки с формы. Любая эмблема, фамильные печати, доспехи – летели в печь. — А если кто-то произнесет вслух имя старого господина — отрежут язык, — спокойно сказал Куними, так звали нового управляющего, не моргнув и глазом. Довольно жестоко, думает Хаджиме. Показательно и тщеславно. Тот, кто выдал такой указ либо затаил злобу на старого хозяина поместья, либо просто высокомерный ублюдок. Ивайзуми кривится от мысли, что новый глава может быть хуже предыдущего. Когда Куними хлопнул руками и пробормотал тихое «хорошей работы» все слуги приступили к своим обязанностям, вставая со своих мест. — Ты, — Сказал Куними, указывая на Хаджиме, который не успел выйти за порог, — твоё имя? — Ивайзуми Хаджиме, — он бегло ответил. Он морально подготавливается к удару. Стоит ли ему зажмурить глаза? Сжать челюсти? — Будешь ответственным, — Куними не сводил с него своего скучающего взгляда. — Отчитаешься в конце дня. Рот Ивайзуми приоткрылся в удивлении. Челюсть расслабилась. Оу. Хорошо, это не сложно. Наверное. Когда пауза затянулась, он опомнился. — Да, Куними-сан, — Ивайзуми поклонился. Куними скривил лицо на обращение, но быстро вернул свое непроницаемое выражение лица. Он кивнул и Хаджиме вышел из комнаты, направляясь в главный дом. Следить за другими товарищами и отдавать им приказы для Ивайзуми было неприглядным занятием, поэтому он решил, что просто пройдется по всем залам и комнатам, где могли быть эмблемы Китагавы-дайчи в конце дня. Если что-то останется, то он просто исправит это сам. Это, наверное, и значило быть ответственным, да? Удивительно, думает он, буквально сутки назад в доме был погром, а сейчас все стоит на своих местах, сломанную мебель вынесли, разбитое стекло заменили. Единственное, что убрать нелегко – это кровь. Хаджиме застыл у порога в парадный зал. Снова вернулась тошнота. Бумажные сёдзи забрызганы кровью, у которой за сутки цвет исказился в неприглядно ржавый. Железный запах впитался в пол и стены. Даже раскрытые окна не сумели вывести этот мерзкий смрад. Очистить такое невозможно. Придется заменять всё на что попала кровь. Может пол можно будет спасти, если соскоблить лак на деревянном покрытии. Хаджиме просто надеется, что заниматься этим будет не он. До того противный запах. Он старается прийти в себя и сосредотачивается на деле. Тканевые драпировки, доспехи, свитки на стенах – всё что не желает видеть новый глава именно здесь. Позади него подоспели другие слуги. Кажется, никто не придаёт значение огромным уродливым пятнам, поэтому Ивайзуми старается не выделяться. Он заменяет мысли делом. Как и всегда. Слуги один за другим входили следом, не переговариваясь. Один осторожно снял со стены драпировку, другой стянул с подставки шлем, ещё кто-то сложил знамя, стараясь не смотреть на узор. Всё, что напоминало о прежних господах, подлежало исчезновению. Скрипели татами, шелестела ткань. Когда-то этот зал был лицом дома, теперь — немой свидетель его падения. Ивайзуми наклонился и поднял с пола обломок лакированной подставки — тонкий, как щепка. Когда-то на ней стоял шлем главы. От прикосновения пальцев лак покрылся мутными следами. Хаджиме задержал взгляд — и всё же бросил обломок в заранее подготовленный мешок для мусора. Он не чувствовал вины за то, что выкидывает вещи, к которым раньше не посмел бы никогда прикоснуться столь небрежно. Ивайзуми не переживает за мёртвых господ, он переживает, что следующим под белым покрывалом может оказаться его тело. Вопрос времени, когда устроят показательную казнь среди слуг. Ивайзуми не был глупцом, потому понимал, что для закрепления власти мало заставить слуг, служивших павшему главе, копать могилы. Нужно пролить кровь среди своих. Так делали при правлении Китагавы-Дайчи. Едва ли что-то изменится с кланом с другими флагами. Снаружи доносились глухие удары — кто-то во дворе ломал старые знамёна, поднимая пыль. В поместье стоял шум, весь дом медленно переворачивали изнутри. — Хаджиме, — позвал кто-то от дверей. — Здесь ещё сундук. Надо вынести. Он кивнул. Подошёл к стене, где стоял низкий лакированный ларь. На крышке — снова герб. Он взялся за ручки и вместе с другими вынес сундук наружу. Во дворе уже громоздили кучу вещей — тряпьё, свитки, деревянные панели, — всё, что когда-то украшало дом. Кто-то бросил туда флаг; синяя ткань легла поверх серого мусора, и залепетала под ветром, как живое. Хаджиме остановился. Среди слуг царила покорная сосредоточенность. Никто не говорил о том, что они делают, но каждый понимал — отныне это не дом Китагава-Дайчи. Всё, что напоминало о старом роде, должно исчезнуть, чтобы угодить новым хозяевам. Он подозревает, что всех их мучает такой же вопрос, который крутится у него на языке. А что будет дальше? Он вернулся в дом, где воздух уже немного посвежел — но стало холоднее. Кто-то, как он и думал, снимал сёдзи с кровью с разных комнат, заменяя на новые, выносили мебель для очистки, потому что железный запах от них собирался в неприятную дымку. Когда с залом было покончено, Хаджиме огляделся. Пустые стены, место, где висели драпировки, теперь белели, ослепительно чистые. Там, где стояли доспехи, остались только следы на татами. Хаджиме устало выдохнул. Ему стало по-настоящему ясно: всё, что он делает, — это не уборка, а уничтожение чьей-то жизни. Он не чувствовал особой печали по этому поводу, хотя, казалось бы, должно было быть хоть капельку совестно. Он оставался в порядке и это было для него главным. Пока что. Слуги постепенно расходились: одни уносили корзины, другие закрывали ставни. Шаги стихали, и вскоре Хаджиме остался один. Он присел на корточки, переводя дух. День подходит к концу и ему следует пройтись по комнатам как он и планировал. Хаджиме выдохнул и уткнулся лбом в колени. Спина болела от долгой работы, пальцы ныли. Ему нужно поужинать, иначе на следующее утро он просто не проснётся. Однако живот не урчит, только лёгкие спазмы напоминают ему о необходимости поесть. Запах крови всё ещё стоит в помещении и аппетит не заявляет о себе. Ивайзуми прикрывает глаза. Он не услышал, как открылась раздвижная дверь. Только когда тень легла поперёк пола, Ивайзуми поднял голову. У входа стоял мужчина — в светлом хаори, с чуть небрежно перевязанным поясом. Хаори сияло благородной бирюзой — цветом, что принадлежал лишь дому Сейджо. На ткани, гладкой и плотной, мерцали тонкие нити вышивки — листья и цветы, переплетённые, будто сеть. На его лице не было усталости, лишь лёгкое любопытство, будто он зашёл не в дом, где недавно шла бойня, а в чужой сад. — Ох, как досадно, кровь портит вид, — заметил он, прижимая кончик веера к подбородку и задумчиво глядя на тёмные пятна на стенах, которые не успели убрать. Когда он поднял руку, широкие рукава соскользнули, обнажив запястья, туго перевязанные бинтами, резкий контраст к безупречной одежде. Голос звучал мягко, но в нём чувствовалось что-то твёрдое. Ивайзуми поспешно встал, не зная, куда деться. Он поклонился, опуская взгляд. Ему нельзя говорить, если к нему не обратятся. Мужчина приблизился, провёл пальцем по лакированной стойке и посмотрел на оставшийся след. — Смрад отвратительный, — сказал он, скрывая вежливую, но пустую улыбку за веером. — Как ни стирай, запах прошлого всё равно остаётся. Он говорил без тени укора, но Хаджиме почувствовал, как холодок пробежал по спине. Непонятно к нему ли господин обращается или просто рассуждает вслух. Его шаги уверенные, но Ивайзуми замечает лёгкую хромоту, которую пытаются скрыть за медленной походкой. Он болен, думает Хаджиме. — Как твоё имя? — спрашивает мужчина. Хаджиме поднимает голову, словно не веря, что обращаются к нему. Господин бормочет еле слышно: «ты ведь мне его так и не сказал». Хаджиме делает вид, что не слышит этого. — Ивайзуми Хаджиме, господин. Он снова смотрит в пол, на свои сандалии. — И-вай-зу-ми, — мужчина произносит его имя по слогам, словно распробывая его на вкус. Незнакомец было открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, но его прервал голос, доносившийся из коридора. — Ойкава-сама, вас ждут! Затем в зал вбежал мужчина в одеянии подстать, как оказалось, Ойкаве, но попроще. Нет той элегантной вышивки лепестков. Он низко поклонился. Светло-каштановые волосы мужчины в полном беспорядке. — Ни минуты спокойствия, — театрально вздохнул Ойкава. Хаджиме стоял неподвижно. Напрягся до невозможности. Взаимодействовать с кем-то из сословия повыше с его то статусом попросту небезопасно. Ойкава сделал несколько шагов и резко остановился у порога — взгляд скользнул вниз, по складкам кимоно, в котором был Хаджиме, и задержался. — Этот пояс, — сказал он тихо. Ивайзуми не сразу понял, о чём речь, пока не почувствовал, как стягивается ткань у пояса, старая, выцветшая, цвета индиго. Ойкава поддел ее пальцами, оказавшись перед Ивайзуми так быстро едва он успел это заметить. Чёрт. Он с запоздалым ужасом понял, что так и не сменил форму. И ведь никто не напомнил — нарочно ли? Или все, как всегда, заняты по горло. — Старой расцветки, — заметил Ойкава, как бы между прочим, но с ядовитой мягкостью. — Сними. Хаджиме не двинулся — секунду, может, две. Он чувствовал, как к лицу приливает жар, неприятный, обжигающий. Он сжал губы в тонкую линию. Потом отвёл взгляд и развязал узел. Синий оби скользнул на пол, как тень ушедшего дома. Кимоно тут же разошлось на груди, и Хаджиме сжал ткань пальцами. Ткань скользит, он то поправляет, то снова держит — будто это может вернуть ему хоть каплю уверенности. Личные границы стёрты наглыми руками Ойкавы. — Яхаба-кун, передай пояс, — Ойкава протянул руку, не отрывая взгляда от Ивайзуми. Ему в руки подали оби с бирюзовой расцветкой — такой, что украшает флаги снаружи и украшает хаори Ойкавы. — Расправь руки, Ивайзуми, — теперь обращаются к нему. Хаджиме вздрагивает. Он может надеть пояс сам, но перечить господину – себе дороже. Ойкава стоит перед Хаджиме — чтобы обернуть первый виток вокруг талии. Потом тянет ткань за спину и начинает завязывать узел сзади, немного наклонившись. У Хаджиме перехватывает дыхание. Мысли не складываются воедино, голова ходит кругом. Что это, чёрт возьми, такое? Хаджиме не ожидал, что Ойкава подойдёт так близко. Что наденет на него оби. Что запомнит его имя. Новый оби был плотнее, холоднее на ощупь. Когда ткань обвилась вокруг талии, дыхание будто сбилось — слишком мало воздуха между ними. — Дыши, — тихо сказал Ойкава, окончательно подтягивая узел на спине. Кимоно вновь сомкнулось, но ощущение наготы не исчезло. Ойкава моргнул — и выражение, которое Хаджиме мог бы назвать ядовитым, испарилось, словно его и не было. Он выпрямился, взглянул на Хаджиме и — вежливо улыбнулся. Теперь он не казался враждебным, или хотел таким казаться. Руки Ойкавы медленно соскользнули по поясу, очерчивая талию Ивайзуми. А затем он отстранился, прикладывая ладонь ко лбу. — Ах, Яхаба-кун, меня обманули, — он драматически вздохнул и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Мне сказали, что в Китагава-Дайчи невероятной красоты парадный зал. Яхаба вопросительно наклонил голову в бок с выражением лица, словно его господин несёт чушь. — Он уверял, что всё здесь сверкает, будто само солнце поселилось под потолком, а воздух будто звенит от золота, — Ойкава не сводил с Ивайзуми глаз. — Наглая ложь, как я вижу. Ивайзуми медленно моргает, как дурачок, позабыв, что невежливо пялиться на господина в ответ. — Ойкава-сама, — повторил Яхаба почти отчаянно. — Да-да, меня ждут. Знаю, — Ойкава нахмурился, видимо ожидая отклика от Хаджиме, но так его и не получив, он двигается вперёд. А потом проходит мимо него, задевая плечом, и тихо, будто растворился в воздухе, исчез. Хаджиме остался стоять с опущенной головой, чувствуя, как отголосок чужого взгляда всё ещё будто жжёт затылок, а знакомый запах благовоний из ладана щекочет ноздри. Кажется, Ивайзуми невольно стал объектом внимания странного господина. И пахнет господин точь-в-точь, как зверь, которого он освободил в ночь осады.