The House of Wolves

Ивайзуми восемнадцать, когда толпа охотников с дикими криками приволакивает в главное поместье клана плененное существо. Оборотня. Вокруг разносятся восторженные вздохи и шепотки. Хаджиме ставит ведро с водой на землю и поднимает голову, вглядываясь в зверя. Коричневый мех существа лоснится от крови; лапы с чудовищными когтями и часть торса туго стянуты льняными веревками. Массивные челюсти отчаянно пытаются раскрыться, но плотные петли, подобные наморднику, сжимают их так крепко, что даже когда оборотень яростно рычит, не видно ни единого зуба. Сато-сан вцепляется в его плечо, удерживая на месте — Хаджиме, сам того не замечая, подался вперед, охваченный любопытством. Перед ним оборотень. Дикий оборотень, прямо здесь, в самом сердце земель клана. Зверь изнурен и почти не движется. Толпа гудит: говорят, перед тем как попасться, он вырвал с корнем сосну, но сейчас он выглядит подавленным и сломленным. Попал ли он в охотничий капкан? Или не заметил силки, которые глава приказал расставить по всей территории? Хаджиме не знал всей правды. Но от вида измученного существа у него сводило желудок. Руки чесались сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить его страдания. Ишикава-сама выступает вперед — величественный, высокий, его доспехи так густо залиты засохшей кровью, что кажутся почти черными. Он кланяется главе клана, который, восседая на возвышении, медленно поднимает взор. Губы господина кривятся в удовлетворенной улыбке. Хаджиме не слышит слов, но по лицу понимает всё: зверь пойман, честь клана восстановлена, охота удалась. По взмаху руки охотники уволакивают оборотня прочь под крики и ругательства. Скрипят веревки, когти скребут по земле. Поднимается пыль, пропитанная запахом пота, крови и страха. — Варварство… — шепчет Сато-сан, всё еще вцепляясь в плечо Хаджиме мертвой хваткой. Кажется, он впервые видит лицо этой прекрасной женщины таким искаженным от ярости и отвращения. Прежде чем оборотень исчезает из виду, Хаджиме успевает поймать взгляд его мечущихся, полных тревоги глаз. Где-то глубоко внутри шевелится горькое сострадание — чувство, которое Иваизуми не в силах подавить.

***

Он не знал, сколько простоял в пустом зале. Оикава давно ушел вместе с советником, но Хаджиме застыл, вдыхая смолистый аромат благовоний. В зале воцарилась тишина. Снаружи в соснах шумел ветер. Вдалеке ухнула сова, и этот звук показался неестественно громким в безмолвии. В груди у Хаджиме сдавило; он чувствовал, как каждый удар пульса отдается в деревянном полу. На мгновение он усомнился в собственном рассудке. Он только что сравнил волка с человеком. Хаджиме фыркнул — собственные мысли вызывали у него одновременно усмешку и горечь. За последние месяцы было трудно не привязаться к этому хвостатому существу. И теперь он чувствовал его запах. Он нервно усмехнулся. Иваизуми не понимает, что чувствует сейчас. Так странно видеть господина так близко, говорить с ним и — черт возьми — позволять ему затягивать пояс на своей талии. Неудобно? Странно? Нет. Это что-то другое. Не то чувство. Он кусает губу. Скорее, он в ярости. Этот самодовольный павлин обращается с ним как с игрушкой. Будь они равны, и посмей кто-то подобный заставить его обнажиться… Хаджиме сжимает кулаки — и тут же расслабляет пальцы. Плечи опускаются. Нет, этого никогда не случится. Нет смысла даже мечтать о том, чтобы эта напыщенная рожа поцеловала пол. Лорды вольны делать всё, что им вздумается. Слуги — самое дно иерархии клана. С ними можно обращаться как с мебелью — чем-то, что стоит на заднем плане и не должно мешаться под ногами. Иваизуми не раз сталкивался с вопиющей несправедливостью, чувствуя зуд в кулаках и скрежет зубов от бессилия. Но он ничего не мог поделать. В поместье царили строгие правила. В клан не просто нанимались — слуг продавали, и уйти по собственной воле было невозможно. Его руки скользят по гладкому оби. Ткань плотная, необычайно светлого оттенка. Хаджиме бросает взгляд на свое отражение в зеркале. И тут же вздрагивает. Куними! Он трясет головой и бросается к комнатам, которые еще нужно проверить, подхватывая темно-синий пояс, брошенный на пол, когда Ойкава заставил его переодеться. — Чисто, чисто. Снова чисто. Хаджиме слегка морщится, замечая очередные мерзкие пятна крови. Он идет дальше. Ему трудно сосредоточиться; мысли то и дело возвращаются к Оикаве. Какой странный человек. Иваизуми приходит к выводу, что тот — не более чем напыщенный сноб, который не выносит вида простого пояса на слуге. Но тогда… зачем он завязал его сам? Хаджиме не находит разумного объяснения и пытается убедить себя, что Ойкава просто не слишком… умен. Да, должно быть, в этом всё дело. К тому времени, как он заканчивает обход комнат, на небе уже сияет луна. Звук его шагов кажется слишком громким. Поместье огромно — если бы он не вырос здесь, то заблудился бы мгновенно. Единственное место, куда он не решился войти — личные покои. Вход туда запрещен, да и сама мысль об этом кажется неправильной. Он возвращается к Куними, вытирая лоб тыльной стороной ладони и пытаясь отдышаться. Он весь взмок от пота. Накатывает легкое головокружение — он так и не поел. — Снова опоздал. Акира сидит, подогнув ноги; его тон ровный, без злобы — он просто констатирует факт. — Прошу прощения… снова, Куними-сан, — выговаривает Хаджиме между вдохами, замечая, как лицо Акиры напрягается при официальном обращении. Хаджиме делает мысленную заметку: в следующий раз обойтись без «-сан». Он садится напротив. В комнате никого, кроме них. Остальные слуги, вероятно, уже спят или готовятся ко сну. Снаружи слышится стрекот цикад. Не теряя времени, он начинает отчет. — Доспехи отделены от кожаных частей и переданы кузнецам для перековки. Остальное в печи, — ровно произносит Хаджиме, хотя в голосе сквозит неуверенность — ему еще никогда не давали подобных поручений. — Форма заменена. Он не совсем понимает, чего именно ждет от него Куними. Кузнецы не станут переплавлять доспехи полностью, только уберут знаки отличия Китагава-Даичи. Пепел и остатки вывезут завтра на рассвете. Слугам, которым разрешено покидать поместье, дадут телегу, чтобы вывезти мусор за ворота. Хаджиме решает доложить всё, что знает. Куними вяло моргает. Его взгляд скользит по лицу Хаджиме, и только сейчас тот замечает темные круги под его глазами — такие глубокие, что они почти затмевают сами глаза. — Хорошо, — кивает Куними. — Увидимся завтра. Доброй ночи. Хаджиме удивленно моргает — как быстро всё закончилось. — Это всё? Куними кивает. Хаджиме кивает в ответ. Они оба неловко поднимаются, и Хаджиме кланяется. — Доброй ночи. Он поворачивается, чтобы уйти, но слышит в спину: — В следующий раз не опаздывай. Хаджиме хочется отвесить себе оплеуху. Он же ответственный человек. Честное слово. Он виновато улыбается. — Да. Когда он наконец падает лицом на футон, взгляд натыкается на грязную форму, которую он так и не постирал. Он стонет, натягивая одеяло на голову — и получает подушкой от полусонного соседа по комнате. — Простите, — бормочет он. — Новый лорд прибыл прошлой ночью, — шептались слуги. Хаджиме протер глаза. Он еще не успел толком проснуться, а во дворе уже царил хаос. Слуги носились туда-сюда, спотыкаясь на ходу. По крайней мере, завтрак сегодня был сытным. В небольшом матерчатом мешочке он нес свежий онигири — перекусить позже, если снова не будет времени на отдых, как вчера. Хаджиме усвоил урок и решил просыпаться пораньше, чтобы собирать себе еду. Этим утром Куними не сказал ничего особенного — просто велел убраться в главном зале, так как через несколько дней ожидались важные гости. Хаджиме поручили эту комнату в одиночку. Это беспокоило его меньше, чем вчерашние задачи. Куними оказался порядочным парнем, с которым можно было договориться. Главное — не испытывать удачу очередным опозданием. Слуги говорили громче обычного. Даже те, кто обычно отмалчивался, теперь шептались, и в их голосах сквозило жгучее любопытство. Хаджиме стоял у колодца, наполняя деревянное ведро с медными обручами. Он не особо прислушивался, но слова всё равно долетали до него. — Говорят, он не зверь, — сказала одна из горничных, выливая грязную воду на землю. — Молод, но благороден. — Ага, благороден… пока не перейдешь ему дорогу, — хмыкнул кто-то. — Он получил эти земли в награду за службу. Теперь он наш лорд. — Вы хоть имя его знаете? — Ойкава-сама. Один из приближенных нового даймё. Кто-то тихо вздохнул: — Будем надеяться, он не тронет старых слуг. Куда нам иначе податься? — Податься? — огрызнулся другой. — Молитесь, чтобы голову на плечах оставить. Как думаете, куда делись Кимура-сан и остальные управляющие? Хаджиме промолчал, хотя по спине пробежал холодок. Он слушал, но словно сквозь толщу воды. Ойкава-сама. Ойкава? Конечно, это должен быть он. Он сжал ручку ведра так, что побелели костяшки. Если Оикава действительно его помнит, Хаджиме оставалось лишь надеяться, что тот не держит на него зла. Было в его манерах что-то такое… что наводило на мысли о злопамятности. Даже если Ивайзуми не сделал ничего дурного. — Ивайзуми-кун, — окликнула одна из горничных, — не бери в голову. Не слушай этого старого дурака. Уверена, с Кимурой-саном и остальными всё в порядке. — А? — Хаджиме моргнул, вырываясь из раздумий. Он понял, что, должно быть, скривился при мысли об Оикаве. Тряхнув головой, он попытался прогнать наваждение. Ведро наполнилось водой. Его тяжесть придала ему уверенности. Всё в порядке. Вчера не случилось ничего плохого. В его положении проявлять недовольство было глупо — Ойкава мог ударить его, оскорбить, и у Хаджиме не было бы иного выбора, кроме как молить о прощении. Смаковать тот странный момент прикосновения прошлой ночью было… неразумно. Ропот вокруг гудел, как пчелиный улей, и он стоял в самом центре этого шума. Слухи накладывались на слухи, шепот подпитывал шепот. Двор уже был убран. Пахло влажной землей, теплый ветер коснулся лица. Новая форма до сих пор резала глаза своим непривычным цветом — даже вызывала слабую неприязнь. А вид самураев, стоящих поодаль, всё еще заставлял нервничать. Где-то неподалеку конюх жаловался, что лошади стали беспокойными с приездом новоприбывших. — Странно, — бормотал он. — Дичают каждый раз, когда мимо проходит кто-то из Сейджо. Раньше смирные были… — Тихо ты, идиот, — шикнул кто-то. — Мы теперь все «Сейджо». Следи за языком. Хаджиме краем уха слышал этот разговор, но не придал ему значения. Возможно, животных раздражал запах незнакомых благовоний. Занося ведро внутрь, он попытался сосредоточиться на работе, но шепот преследовал его и там. Он предпочитал тишину или покой сада, где требовалось внимание и не поощрялись разговоры. Только мерное гудение цикад. «Трудно уйти в работу с головой, когда вокруг столько шума», — подумал он, проходя через комнату с тряпкой в руках. Он провел пальцем по раме раздвижной двери — на дереве сверху донизу остался глубокий след, словно кто-то пытался его прокусить. — Наверное, след от копья, — пробормотал Хаджиме, хотя где-то внутри шевельнулось беспокойство. Обломков, которыми когда-то было завалено поместье, почти не осталось — их вывезли, сожгли или заменили. Но порой такие следы проще прикрыть, чем стереть. — Лорд скоро прибудет! — крикнул кто-то. Хаджиме почувствовал укол раздражения от этой болтовни, но и трепет тревоги. В поместье так долго было тихо — а теперь, с прибытием главы Сейджо, всё станет непросто. — Ты про Ойкаву-сама? Их шаги отдавались эхом от начищенных полов, и взгляд Хаджиме скользнул к раздвижной двери — глубокая отметина на ней вдруг показалась более зловещей. — Нет, дурень. Ойкава-сама приехал вчера. Ожидают самого главу Сейджо. — Не вижу разницы… Хаджиме закатил глаза. Это имя будет преследовать его весь день, не так ли? Да, именно так. Весь день напролет, из каждого угла раздавалось одно и то же: Ойкава, Ойкава, Ойкава. Сначала Хаджиме был лишь раздосадован — и даже унижен — той нелепой сценой с поясом. Но к вечеру раздражение переросло в тихую, жгучую ярость. Его уставший разум снова и снова прокручивал это воспоминание — и с каждым разом Ойкава становился всё грубее, высокомернее и невыносимее. Работа в парадном зале только подливала масла в огонь. Видимо, всё было написано у него на лице: другие слуги начали держаться на расстоянии. Один из них, как показалось Хаджиме, собирался попросить его принести воды — в обычное время он бы согласился — но, взглянув на выражение лица Хаджиме, человек развернулся на каблуках и поспешил прочь. Хаджиме был не против. Он был так зол, что даже труд перестал его отвлекать. И всё же, стоило ему сесть перед Куними, вся эта ярость испарилась. — …Простите, что? Должно быть, у него был нелепый вид, потому что губы Куними дрогнули, выдавая улыбку — или даже подавленный смешок. — Лорд желает, чтобы сад был восстановлен, — терпеливо повторил Акира. Хаджиме кивнул, не до конца веря своим ушам. — Э-э… Понятно, эту часть я уяснил, — сказал он, сглатывая. — Вы имеете в виду…? Куними коротко кивнул. Они оказались рядом, в стороне от комнаты, где обычно встречались. В конце дня Куними первым подошел к нему, видимо, торопясь, и завел разговор на ходу. Иваизуми шел рядом; в коридоре было тихо, дневная суета улеглась. В доме воцарилась чистота. Раньше от пыли было трудно сдерживать чих, но теперь воздух стал свежим, дышалось легко. — Ведь это ты раньше ухаживал за ним? — спросил Куними, и в его голосе не было сомнений — только усталость. — Я про сад. — Я только помогал Ватанабэ-сану, когда меня к нему приставляли, — ответил Хаджиме после короткой паузы. Ему не хотелось об этом говорить. — Он создавал композицию. Ветер приподнял полы кимоно Куними. Его шаги были бесшумны — в отличие от шагов Иваизуми, которые мягким эхом отдавались в коридоре. — И ты проводил там большую часть своего времени. — Куними не спрашивал — он утверждал. — Да, но Ватанабэ-сан… — Ватанабэ-сан, — тихо перебил Куними, — больше не может выполнять свои обязанности. Куними не отводил взгляда. Его руки не сжимались в кулаки. Дыхание было ровным. Но Хаджиме всё понял. Старый садовник не просто ушел. Между ними повисла тишина, и казалось, даже ветер замер. Это осознание было слишком острым, чтобы его игнорировать. Как он и думал, кровь могла проливаться и среди слуг. Напряжение сковало тело, всё внутри сжалось. Следующим мог стать кто угодно. — Ему нужна замена, — наконец сказал Куними, внимательно глядя на Хаджиме. Тон был спокойным, но взгляд давил. — Скоро прибудет Ирихата-сама. Сад должен быть готов. Хаджиме опустил голову. В груди потяжелело — не от гордости, а от тяжкого осознания того, что теперь весь сад — его ответственность. Выбора, разумеется, не было. — Понял, — тихо сказал он. — Я приведу всё в порядок. Куними снова кивнул. — Начинай на рассвете. Времени мало. Затем, после короткой паузы, добавил: — Я выделю тебе несколько помощников. Если понадобится больше людей — докладывай мне. Хаджиме просто кивнул еще раз. Он ведь хотел вернуться в сад, верно? Что ж — теперь он получил желаемое. Хаджиме всегда гордился своим самообладанием. Его лицо было суровым, но никогда — вызывающим: серьезный, сдержанный. Он мог принять пощечину или удар в спину с тихим достоинством. Не то чтобы он искал неприятностей; неприятности сами его находили. Даже сейчас он гордился собой. Он стоял перед полуразрушенным садом, который ему поручили, — и даже не плакал. Он прибережет это на потом. На тот момент, когда Куними увидит его провал и велит самураям отрубить ему голову. — С чего начнем, Ивайзуми-сан? Голос Киндаичи прозвучал громко и энергично, из его глаз практически сыпались искры. Он был таким высоким, что Ивайзуми приходилось задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Киндаичи тоже часто работал в саду, хотя за ним всегда приходилось приглядывать — у него была склонность что-нибудь ломать. Однажды, когда они были детьми, он даже разбил вазу, и Хаджиме взял вину на себя. Это казалось проще, чем смотреть, как тот плачет. Видимо, некоторые привычки неискоренимы. Хаджиме поморщился от такого обращения. Теперь он понимал Куними. — Не называй меня так, Киндаичи. Просто Хаджиме. — Но вы теперь главный! — Это ничего не значит, — отрезал он, чувствуя, как тревога подкатывает к горлу. — Начинай с восточной стороны. Сначала уберите мусор и гнилые ветки. С остальным разберемся позже. Киндаичи кивнул и убежал, оставив Хаджиме одного. Он снова огляделся. Сад был безжалостно осквернен — пепел и сажа от пожаров покрывали листья, воду и камни. Украшения и фонари разбиты, узоры из мха и песка растоптаны, корни сожжены, камни вывернуты, бамбуковые ограды повалены. Мох почернел, а вода в ручье стояла застоявшаяся и мутная, тяжелая, словно она помнила саму смерть. Воспоминания тяжким грузом осели в груди. Сад раскинулся за поместьем, как тщательно расписанный свиток. Каменные тропинки вились между покрытыми мхом валунами и маленькими, искусно подстриженными деревьями. Пруд с кои отражал мягкий солнечный свет, его вода подергивалась рябью от легкого ветерка. Бамбуковые рощи шептались с ветром, а слабый аромат цветущих слив смешивался с землистым запахом влажной почвы. Каждый уголок, казалось, был создан, чтобы радовать глаз, и в то же время каждый шаг требовал внимания — сад нуждался в заботе, и Хаджиме часто находил покой в этом бесконечном, тихом труде. Он медленно шел по тропинке, где когда-то цвели ирисы. Теперь там была лишь выжженная земля. Ветер доносил слабый запах дыма и железа — или, возможно, это было лишь его воображение. Солнечный свет просачивался сквозь бамбуковые заросли. Одинокий лист плавно опустился вниз, упав подле его ноги, и Хаджиме слегка наклонился, рассматривая его тонкие прожилки. Даже самые мелкие детали казались отчетливее в застывшей тишине после хаоса. Хаджиме опустился на колени и зачерпнул горсть земли в ладони. Теплая. Живая. Он выдохнул. — Всё в порядке, — прошептал он. — Его можно возродить. Всё можно вернуть к жизни. Он замер на мгновение, прислушиваясь к тихому жужжанию насекомых, далекому крику вороны, слабому стуку воды из сломанной бамбуковой трубки. Эти негромкие, живые звуки придавали ему сил, напоминая, что жизнь продолжается даже после разрушения. Он распределил задачи. Ватари, спокойный парень, чистил камни у ручья; Ячи и Шидо, которых пригнали с кухни, подметали, носили воду и мох. Хаджиме отправился чинить фонари. Он старался руководить, но работал не меньше остальных — таскал воду, разравнивал землю, подрезал ветки. Он трудился до боли в спине, пот катился по вискам; он словно пытался доказать самому себе, что справится. В какой-то момент он заметил маленького карпа кои, прячущегося под листом лилии, его чешуя поблескивала на солнце. Хаджиме слабо улыбнулся: даже посреди руин жизнь упорствовала. Это мгновение было мимолетным, но оно укрепило его решимость восстановить сад. Воздух наполнился звуками работы — шарканьем метел, глухими ударами тяпки, запахом сырой земли. Сажа скрыла зелень. Хаджиме смывал пепел с листьев, возвращая миру краски. И тут он замер. На земле виднелся четкий, глубокий след лапы. Он напряженно огляделся и быстро затер его каблуком, как пойманный на месте преступления воришка. Вырвался нервный смешок — почти истерический. Когда он выпускал зверя из темницы, они ушли через задние ворота. Они и шагу не ступили в сад. Неужели этот переросший щенок вернулся? Сердце Хаджиме чуть не остановилось. «Глупый, глупый волк. Я освободил тебя не для того, чтобы ты сам лез в ловушку». Он обошел весь сад и нашел новые следы, чувствуя себя всё больше похожим на заговорщика. Когда следов в форме лап не осталось, он окликнул: — Киндаичи, кто-нибудь заходил в сад с тех пор, как приехали Сейджо? — Он не сказал «с момента нападения», хотя хотел. — М-м? — Ютаро замер, задумавшись. — Нет, не думаю. — Он почесал затылок и оглянулся через плечо. — Уверен, мы были здесь первыми, Ивайзуми-сан. Хаджиме коротко кивнул, но его глаза снова опустились к земле — туда, где был след. Словно кто-то гулял по саду ночью, пока они спали. Киндаичи и Ватари притащили мешки с белым песком. Старый слой, тусклый и серый, как пепел, заменили новым — чистым, сухим, сверкающим на солнце. Если и оставались какие-то следы, теперь они исчезли. С момента прибытия Сейджо сад находился под постоянным присмотром — самураи и слуги были повсюду, и пробраться незамеченным было почти невозможно. Возможно, его оборотень и был самонадеянным, даже порой невыносимым, но Ивайзуми убедил себя, что тот всё равно сюда не вернется. Но тогда… чьи же это были следы? — Ой, эти кои такие милые. Им так повезло выжить после всего этого, — сказала Ячи, присаживаясь на корточки у пруда. Сад медленно возвращался к жизни: в пруду снова замерцала вода, белые камни сияли, дорожки были чисты. Ближе к концу Хаджиме нашел последний разбитый каменный фонарь. Времени чинить его не оставалось, поэтому он прикрыл его зеленью, чтобы скрыть повреждения. Всё было не идеально, но сад снова выглядел мирным — гармоничным, будто время, а не насилие, наложило на него свой отпечаток. К закату Хаджиме заметил кровь на ладонях от свежих мозолей — но сад стоял. Его помощники начали расходиться. Ивайзуми велел им беречь силы; не было смысла продолжать после захода солнца. Он опустился на колени, разравнивая песок, выводя линии, которые помнил наизусть. Нахмурился. Не так. Он сгладил край ладонью, убирая рассыпавшийся песок, и снова провел линии тонкими граблями. Снова. И снова. Солнце опускалось всё ниже, длинные тени ложились на дорожки. И вдруг — тихий шорох. Он обернулся. Ойкава стоял в нескольких шагах, наблюдая за ним. Не за работой — за ним самим. Сначала он молчал. Наконец на его губах заиграла слабая улыбка. Ярость, которую Ивайзуми лелеял последние два дня, испарилась прежде, чем он успел это заметить. — Неплохо. Я думал, этот сад больше никогда не расцветет. Линии на песке наконец сошлись в идеальный, непрерывный узор. Оикава, как всегда, был в безупречном кимоно, украшенном невероятной вышивкой. Узоры вились по рукавам, переплетаясь ветвями. Роскошный орнамент надолго приковал взгляд Хаджиме. — Стоит пролить немного крови — и всё растет гуще, чем прежде. Хаджиме не понял. Он склонил голову, избегая взгляда господина. Ойкава подошел ближе, и Хаджиме снова почувствовал этот запах — благовония. Глубокий, стойкий аромат, теплый и чуть сладковатый, словно жженый кедр вперемешку с чем-то цветочным. Он пропитал одежды и волосы Ойкавы, окутывая Хаджиме невидимыми кольцами. На мгновение это показалось удушающим — или, быть может, опьяняющим. Запах был тем же, что и раньше, когда воздух в подземелье был густым и тяжелым, только теперь он стал чище, почти благородным. — Вы… имеете в виду растения, Ойкава-сама? — тихо спросил Хаджиме, чувствуя, что молчать невозможно. Он робко поднял взгляд. Ойкава всё это время не сводил с него глаз. — И их тоже. Но я думал скорее о людях… Когда проливается кровь, на смену старым приходят новые — как ростки, пробивающиеся сквозь палую листву. Он произнес это легко. Люди его статуса, должно быть, любят говорить загадками. Воздух вокруг них словно стал плотнее. Сад, по крайней мере, дарил хоть какое-то облегчение. Слабый гул цикад то нарастал, то затихал вместе с вечерним ветром; запах влажной земли смешивался с едва уловимой сладостью примятой травы. Каменные фонари выстроились вдоль дорожек, их тени длинными полосами ложились на мох. — Знаешь, — задумчиво произнес Ойкава, глядя на свои руки, — благодаря тем самодельным повязкам, что ты сделал… думаю, даже шрамов не останется. Он засучил рукав; свет упал на запястье. Кожа была неровной, пересеченной бледными красноватыми линиями. Повязок больше не было. Хаджиме замер. Он не мог отвести глаз. Что-то всколыхнулось в памяти — то, что он запретил себе вспоминать. Слишком безрассудно. Запах железа. Тяжелое дыхание в темноте. Глухой лязг цепей о камень. Теплые карие глаза Ойкавы пронзили его насквозь. Его дыхание было ровным, он стоял уверенно, расправив плечи. Походка его была такой же неспешной, как и в прошлый раз, но, казалось, даже легкая хромота исчезла. Ивайзуми хотел сказать, что уже видел эти раны раньше, но не посмел. Он чувствовал: если он когда-нибудь произнесет то, что у него на уме, это будет невозможно объяснить. Он покачал головой и закрыл глаза. Проще было представить, что ничего не происходит и шторм утихнет сам собой. Ойкава слегка нахмурился, видя его молчание. — С твоей стороны было очень мило приносить мне рыбу и мясо, — сказал Ойкава. — Я знаю, ты делал это, хотя это было запрещено. Он продолжал говорить, но, видимо, не выносил, когда его игнорируют. Его рука метнулась вперед, обхватывая запястья Хаджиме, слегка встряхивая его. Хаджиме всё еще не открывал глаз — и это, больше всего прочего, привело Ойкаву в ярость. — И когда ты приходил просто поговорить со мной, — продолжал он, и голос его натянулся, — чтобы я не чувствовал себя одиноким. Ойкава возвышался над ним, стоя так близко, что Хаджиме пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Ответ вертелся на кончике языка, но звуки не шли. Они стояли так близко, что их груди почти соприкасались. Взгляд Ойкавы обжигал, пока у Хаджиме не перехватило дыхание. — И к твоему сведению, я всё еще обижен, что ты меня бросил, — добавил Ойкава почти игриво, но голос его прозвучал хрупко. Хаджиме ответил прежде, чем успел подумать. — Я тебя не бросал. Он возненавидел то, как прозвучал его голос. Он не знал, защищается он или признается. Осознание накрыло его волной. Ойкава улыбнулся — на этот раз по-настоящему, и тепло достигло его глаз. Он отступил на шаг. Затем, отвесив глубокий поклон — такой, что предназначался лишь лордам, — он мягко произнес: — Я хочу поблагодарить тебя от всего сердца за то, что ты спас меня, Ивайзуми Хаджиме.