Корпус Н5

Глава: День после. «Броня на месте, но трещит» Утро выдалось нервным. Сигналка — сбоем. Два блока не вышли на зарядку. Конвой с проверкой. Кто-то украл из санчасти таблетки — опять на ушах вся тюрьма. Словом — обычный, бодрый, вонючий, холодный будний день. И Лара снова была в броне. Чёткий голос. Руки в боки. Глаза острые. Она прошлась по корпусу как ураган — даже старшие затаились. Новенькие шмыгали в углы, Зинка только кивала издалека: «Сейчас не трогать». Даже Кира, которая обычно высматривала Лару из тени, — на этот раз держалась подальше. Но Лида — нет. Лида как всегда пришла в сушилку к полудню. Села. Заварила кипяток. Спокойно, как ни в чём не бывало. Лара зашла — молча. Сигарету достала. Закурила. Не села рядом. Встала у стены, напротив. Молчала. Лида первой заговорила, не глядя: — Ну чё, снова зверь включился? Лара усмехнулась. — Не выключался. Просто… вчера был сбой в системе. — А я думала — обновление. — Не. Перегрев. Самогонная атака и… прочее. Лида взглянула на неё. Глубоко. Без улыбки, но с теплотой. — Не парься, Лар. Я ж не девка, чтоб утро после портить. Всё по-человечески было. Без обязательств. — Вот и хорошо, — кивнула Лара. Но в голосе — слишком резко. Самой себе — поперёк. Молчание. Кипяток шипит в жестяной кружке. Запах дешёвой заварки, пыли и табака. — Лид, — наконец выдохнула Лара, — только ты не вздумай… ну, знаешь, это… смотреть теперь на меня, как будто я — не та. Я та же. Я всегда та. Просто иногда надо… чтоб кто-то напомнил, что под кожей — не только шрамы. Лида молча встала. Подошла. Встала рядом, но не касалась. — Ты — та. И мне это нравится. Даже когда ты вся в броне, в ярости, в чёрном дыме. Но вчера ты была — живая. И не надо извиняться за это. Лара бросила окурок в жестянку, стёрла с губ угол пепла, глянула в глаза Лиды. — Ты меня слишком хорошо знаешь, старая. — А ты — всё равно моя стерва. Хоть в броне, хоть без. Молча вышла. Оставив после себя тепло. И тишину. А Лара осталась стоять. Вся напряжённая, как тетива. Но внутри — что-то дрогнуло. Что-то мягкое. И пугающее. И ей это, чёрт побери, не нравилось. Глава: “След на спине” После отбоя, когда всё стихло, Кира вышла в душевую. Тихо, как всегда — у неё была привычка приходить позже всех. Меньше взглядов, меньше разговоров. Она думала, что будет одна. Но… — …чшш, — послышалось плескание воды. Кира замерла. В углу, под тусклой лампой, стояла Лида. Спокойно мылась. Не обернулась, не прикрылась. Лида, как всегда, владела моментом — хоть и обнажённая, но будто бы в броне. Кира уже хотела повернуть назад — но взгляд упал на спину. И она увидела татуировку. Вся спина была покрыта большой, глубоко выведенной наколкой. Изображение — два ворона, сцепившиеся в полёте, внизу — цифры, перечёркнутые лентой, а выше — слова на старославянском. Нечётко, но в глаза ударило: “Я была до тебя”. Кира застыла. Она не знала, что у Лиды есть тату. Да и никто толком не знал — Лида никогда не ходила по зоне в чём-то открытом. А теперь, перед ней — это. Мощь. История. Тень, которой не обойти. Лида вдруг заговорила, не поворачиваясь: — Ты всегда так тихо заходишь? Или только когда за мной следишь? Кира вздрогнула, сделала шаг назад: — Я… не знала, что тут кто-то. — Ну теперь знаешь. (Пауза) — Запоминай: если что-то хочешь узнать про меня — спрашивай в лоб. Не шныряй, малая. Не люблю. Кира сглотнула. Пауза. Потом — немного дерзко, но дрожащим голосом: — Это… у вас давно на спине? Лида выключила воду. Тянулась за полотенцем. Сухо: — С тех пор, как поняла, что надо оставлять след, а не ждать, что кто-то его за тебя оставит. Кира, не зная, что сказать, стояла и смотрела, как Лида уходит, не прикрывшись. Фигура — подтянутая, крепкая, движение — уверенное, ни капли старости. Ни капли “пенсии”. Только опыт и спокойная сила. И в этот момент Кира поняла: Вот почему Лара рядом с ней другая. Потому что эта женщина — часть её прошлого. И, может быть, её слабость. Глава: “Тень на спине” Кира вышла из душевой молча, волосы мокрые, как мысли. Тату Лиды не уходила из головы. “Я была до тебя.” Эти слова будто прижгли к ней. Она не сразу поняла, куда идёт. Ноги сами вынесли её к нужной двери. Койка Лары. Давно не заходила. Не решалась. А теперь — снова тут. Стук. Два. Тишина. — Заходи, если не спишь, — голос Лары был глухой, севший. Как будто знала, кто там. Кира вошла. Лара сидела на шконке, закуривала. В майке и трениках. Волосы растрёпаны. Уставшая. Невозмутимая. Взгляд скользнул по Кире — и замер. Обычный. Никакой. Без жажды. Кира стояла, не зная, что сказать. А потом просто сбросила толстовку. Под ней — только майка и трусы. Без кружев. Без игры. Просто — тело. Тёплое. Готовое. Надеющееся. — Чего пришла? — тихо спросила Лара. Не с вызовом. С усталостью. Как будто уже знала ответ. Кира не ответила. Только шагнула ближе. Встала перед ней. Лара глянула снизу вверх. Не удивилась. Не улыбнулась. — Раздевайся. Спи тут. Но не путай. Это не про “мы”. Это про “сейчас”. Поняла? Кира кивнула. Молча сняла майку. Легла рядом. Лара не коснулась. Не обняла. Только убрала сигарету. Легла на спину. Закрыла глаза. Тела рядом. Тишина. Но между ними — Лида. Её тату. Прошлое. И недосказанное. Кира лежала, глядя в потолок. Сердце билось быстро. Она хотела прижаться. Спросить. Узнать. Но Лара рядом была как бетон. Тёплый — но непроницаемый. “Я была до тебя.” Эти слова снова всплыли. И Кира вдруг почувствовала: рядом не просто женщина. А — история. Которую не изменить. «Когда кожа говорит» Кира не могла уснуть. Одеяло жгло, мысли душили. Она крутилась на шконке, пока не выдохнула: — Да что ж ты с этой кожей мне в голову врезалась, старая… С тех пор как увидела Лиду в душевой — вернее, её спину, всю забитую плотной, но чёткой татуировкой, — в голове началось странное. Всё, что раньше ускользало, вдруг встало на свои места. Она знала, что у Лары спина вся в тату. Да, видела мельком, когда та раздевалась. Да, в постели. Но тогда это казалось частью антуража. Мол, ну тату, ну рисунок. Многие тут бьют. Кто по памяти, кто по боли, кто просто чтоб не сойти с ума. Но сейчас… Сейчас это было другое. Лара. Лида. Обе — не просто с тату. Обе с историей, вырезанной под кожей. Особенно Лара. У неё вся спина — как печатная лента боли и власти. Кира вспомнила изгиб плеч. Тень по позвоночнику. Там была и икона, и крест, и перья, и даты. Что-то стилизованное под погоны. Где-то — чёткие цифры. Где-то — имена. Но всё это не как «я хочу», а как «я помню». И только сейчас Кира поняла: — Она, чёрт возьми, как книга. Только не для всех. Для своих. А я… даже обложку не умею читать. Глава: “Когда взгляд говорит больше слов” А. Лара замечает Лара была на вахте после обеда — проверка документов, подписание распоряжения на наряды. Она заметила, что Кира не просто подошла — она оглядела спину Лары, чуть дольше, чем обычно. Не в шутку, не случайно — взгляд с задержкой. Этот момент — словно остановка камеры: — Лара чуть подняла подбородок. — Лара не промолчала. Когда Кира отошла, Лара тихо сказала себе: «Не смотри так. Это опасно.» Но внутри — щелкнуло. Не страх. Больше — интерес. Интерес, который Лара давно не позволяла. Она встала. Медленно. Прошла мимо Киры, так, что её плечо едва коснулось руки Киры. — Всё нормально? — спросила Лара. — Да… просто… — Кира отвернулась. — Спина не болит? — Лара улыбнулась краешком губ. Кира покраснела. Лара ушла. Но мысль осталась: “Она видит меня. И не просто видит. Она читает.” B. Кира и Зинка Поздним вечером, когда блок почти спал, Кира прокралась к сушилке, где сидела Зинка. — Зин… можно вопрос? — голос дрожал. — Давай. — Зинка сбросила журнал. — Только не глупый. — Я… я заметила у Лиды тату. Большое. На спине. И… я… — Ты уже знаешь. — Зинка скосила взгляд. — Вообще-то ты просто начала видеть. Долго не видела. — А у Лары? — Кира чуть наклонилась. — Я знаю, что у неё есть. Но… — Да у неё вся спина. — Зинка вздохнула. — Не ради понтов. — Почему? — Потому что она… пережила. И оставила метки. На теле. Чтобы не забыть, кто её сделал. Кто сломал. И кто поднял. Кира молчала. — И Лида… — шепотом. — Что между ними? — Между ними — история. — Зинка положила руку на плечо Киры. — Не игровая. Не “только ночью”. Когда ты узнаешь её, тебе захочется либо бежать, либо стать как она. Ты готова? Кира отвернулась, глаза влажные. — Я… хочу быть рядом. Но не как тень. — Тогда слушай. — Зинка подтянула кофту. — Ты и Лара — не одной судьбы люди. Ты — свежий штрих. А она — картина. Полная. Не пытайся попасть в рамку. Безрамочно. Иначе сломают. Кира кивнула. — И запомни: тату — это не украшение. Ни у Лиды, ни у Лары. Это карта мест, по которым они прошли. И ты … ты только сейчас начала по ней ходить. Она встала. — Всё на завтра. И будь аккуратна. Кира осталась одна, с тем, что узнала. И впервые — не просто “что”. А “почему”. Глава: “Две стервы у руля” от лица Лары — Ну чё, мать, живая? — захожу в сушилку, а Лида уже у батарей — в халате, носки в тапках армейских, как генерал на пенсии. Она поворачивает голову и ухмыляется: — А ты чё, звезда, без свиты пришла? Где твои погоны, а? Без короны, смотрю, ходишь… — А тебе чё, завидно? Или решила проверить — осталась ли я “та, с зубами”? — усаживаюсь рядом, ноги вытягиваю. — Ща будет грызуня. Лида фыркает: — Да ты мне всю жизнь казалась волком в юбке. Только юбка, как оказалось, не твоя была. — Зато зубы мои. — усмехнулась. — Помнишь, как ты мне говорила? “Ты, Ларка, не женщина — ты приговор с ногами”. — Ага, и сиськи в нагрузку. — Лида наливает самогон. — Чтоб за мягкость не приняли. Я беру стакан, нюхаю — спиртяга дикая. Но пить можно. — Помнишь, как ты меня в сушилке вот так же и в первый раз зажала? — Помню. Ты тогда ещё “шеей крутила” — думала, не пойдет. А я тебя с пола подняла, как тряпку. — Ну ты и впрямь как бетонная стена была, мать. Взглядом давила. А потом как прижала… — Не продолжай, — фыркаю, но улыбаюсь. — Щас ещё задыхаться начну от романтики. Мы замолкаем. Только чайник шипит. Самогон жгёт. А внутри — тоже горит. Не от выпивки. Лида смотрит на меня боком: — А ты, стерва, не изменилась. Только холоднее стала. Зачем? — А ты бы не стала, если бы тебя все хотели не по любви, а по иерархии? Я ж не человек — я “распоряжение по режиму”. — А мне ты не распоряжение. — резко говорит. — Мне ты — ты. Лара, которую я в свою койку тянула не за статус. — Тогда было по-другому. Я ещё думала, что не стану такой. Что не заржавею… — Знаешь, что мне нравится? — Лида щурится. — Что ты только при мне снова начинаешь дышать. Не рычать, не приказывать — дышать. Глазами. Кожей. Всей собой. Я молчу. Не могу возразить. Тихо говорю: — Мне с тобой проще. Я не в броне. Ты меня не боишься. — Да ты мне с первого дня понравилась. Хоть и вредная ты баба, Лар. Стерва моя. — Старая ты уже для меня. — А ты, видно, — только моложе стала, да? — хохочет. — Посмотри на нас: две королевы в коридоре. И обе без трона, зато с табуреткой. Мы ржём. Прям по-настоящему. Лида подливает. — Ну, давай, моя броня. За нас — чтоб не рассыпались раньше времени. — За нас, мать. Мы чокаемся. Я смотрю на неё — и чувствую, как щёлкает где-то внутри. Опять. Эта стерва умеет меня видеть. Не через статус. Не через шестерок. А просто. Глава: “Моя старая ведьма” от лица Лары Хорошо пошёл самогон. В голову бил не хуже шокера. Мы с Лидой уже давно с языка на язык перебрасывались — так, что стены краснели. Смех, перекрытый тишиной пустого корпуса. Её глаза сверкали, как будто не шестьдесят пять ей, а тридцать, и она только что снова поставила мир на колени. Она подлила. Я взяла. Она глянула. Я не отвела. — Ну чё, броня, — шепчет, подвигаясь ближе, — не заржавела ещё? Я хотела ответить, но не успела. Её губы на моих — как удар по щеке. Резко, горячо, нагло. Я не оттолкнула. Наоборот — вцепилась в неё, как будто годы назад просто промолчала и теперь наверстывала всё то, чего не случилось. — Старая ведьма, — выдохнула я ей в ухо. — Опять всё по-своему, да? — А ты разве не этого ждала, Ларка? Я не отвечала. Мы вывалились из сушилки как две тени. Смеялись, шептались, шипели друг на друга. Охранники даже не сунулись — знали: если я с Лидой иду, лучше нос не совать. Коридор гудел, как будто стены знали, что будет дальше. Я не помню, как мы дошли до камеры — кажется, я несла её или она меня, или мы тащили друг друга, как в тех годах, когда впервые почувствовали эту чертову связь. Дверь за нами захлопнулась. Камера у Лиды тёмная, уютная по тюремным меркам — своё гнездо. В нём она была и хозяйкой, и ведьмой, и чёртовой королевой. Я упала на её койку, и впервые за долгое время не почувствовала веса своих погон. — Ну, Лид, — выдохнула, глядя в потолок, — ты меня, сука, знаешь. — До каждой царапины, Ларочка. И мы замолчали. Потом ночь провалилась в тепло. Без слов. Без лишнего. Как будто не было этих лет, суеты, крови, власти и боли. Были только две стервы, которые когда-то сорвали друг с друга не форму, а маски. Глава: “Она всё ещё моя” от лица Лиды Я проснулась раньше. Как всегда. Годы приучили — не спать долго. Не терять бдительность даже в тишине. Особенно в тишине. Особенно… с ней рядом. Лара лежала, раскинувшись, как будто не в тюрьме, а в каком-то забытом номере гостиницы где-то под Волгоградом. Простыня сбилась, её бронзовая спина с тату до самого пояса — как полотно, на котором написана вся боль её жизни. И часть моей. Я смотрела молча. Не трогала. Пусть спит. Рядом с ней человек — не по званию, не по статусу. Женщина. Моя. Когда-то я называла её “моя стерва”. Громко, с усмешкой, чтоб слышали, чтоб боялись, чтоб знали, кто кого забирает. Но Лара… Лара — она не та, кого забирают. Она та, с кем делят мир пополам. Или умирают в попытке. Ночью… было всё. Слишком честно. Слишком сильно. Не просто тела. Она обняла меня как будто не ненавидела всю эту нежность, а ждала её. Каждым рваным вдохом. Каждым царапинным прикосновением. Когда она прошептала мне: — “Только с тобой я не в броне…” Я чуть не сгорела. Не показала, конечно. Стерва старая, не дамся. Но внутри… это было как шепот давней песни, которую думала, что забыла. Я пошла ставить чай. Стучала по кружке, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Старость — это когда знаешь, что лучше не надеяться. А любовь — это когда, сука, всё равно надеешься. Она пошевелилась. Села. Волосы — растрёпаны. Глаза — как ночь. — Мать… самогон вчера хорошо в голову ударил, раз я тут. И только в белье, — хрипло сказала она, смех в голосе, но усталый. Я обернулась, поставила кружку на стол и подмигнула. — Да не самогон, Ларка. Я просто давно тебя ждала. Вот и догнала. Она не ответила. Только глянула. Долго. Как тогда, впервые, в том коридоре, когда она впервые сказала: — “Ты, мать, меня или убьёшь, или научишь любить.” А теперь вот сидит. В моей койке. Живая. И, может быть, чуть-чуть — любимая.