Свои, не бойся.

Возвращение на свою базу было похоже на выход из одного мира в другой. Тот же ржавый забор, те же бочки с огнём, те же усталые лица сталкеров. Но для них всё было иным. Воздух был чище, цвета — ярче, а тяжесть Зоны на плечах — легче. Они скинули её там, в дымящихся руинах «Янтаря», вместе с чипами, что перестали жужжать в их головах. Молча, не сговариваясь, они зашли в «Шевченку», в ту самую лавку, где пахло дешёвым табаком и надеждой. Не глядя на ассортимент, взяли по две бутылки «Казаков» — не чтобы забыться, а чтобы отметить. Отметить жизнь. Отметить победу. Отметить «мы». Потом поднялись выше, на те самые ржавые железки, где когда-то пролилась кровь и слетели с губ первые, пьяные и горькие слова. Уселись на прогретом за день металле, свесив ноги в пустоту. Закат в Зоне был тем редким чудом, что заставлял на мгновение забыть о мутантах и аномалиях. Небо пылало, переливаясь от кроваво-алого до нежно-сиреневого, а на смену им уже ползли глубокие, бархатные синие тона. В этом угасающем свете всё казалось возможным. Даже мир. Даже счастье. — И знаешь что, — тихо сказал Скиф, его голос был хриплым, но спокойным. Его рука легла поверх руки Рихтера, лежавшей на холодном железе, и сжала её. Не для поддержки, а чтобы ощутить связь. Тепло кожи, твёрдость костяшек. Реальность. — Я всё-таки рад, что мы справились. Рихтер повернул ладонь, сцепил их пальцы. Его ответ был простым и исчерпывающим: — Я тоже. Водка лилась рекой. Они пили не спеша, не для ухода в забытье, а как пьют дорогое вино — растягивая момент, смакуя вкус свободы и безопасности. Говорили мало. Всё важное уже было сказано взглядами в серверной, под дулами автоматов. Сейчас были нужны не слова, а присутствие. От одной бутылки осталось лишь дно, от второй — половина. Исчезла последняя скованность, растворившись в спиртном тепле и вечернем покое. Рихтер, устав от сидения, перевалился и устроился поудобнее, положив голову на живот Скифу. Он что-то рассказывал, бормотал сквозь лёгкий хмель — какую-то историю из жизни до Зоны, смешную и нелепую. Скиф слушал, глядя на звёзды, которые одна за другой зажигались в темнеющей вышине, и гладил его коротко остриженные волосы. Потом Рихтер замолк, поднял взгляд. И Скиф увидел в его глазах тот самый огонёк. Не от выпивки, не от адреналина. Тихий, тёплый и беззащитный. Тот, что прячут за сарказмом и злостью, и показывают только тому, кому безоговорочно доверяют. — И знаешь что ещё, — Рихтер приподнялся на локте, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Скифа. Он подвинулся ближе, его дыхание, с примесью водки и чего-то неуловимо своего, коснулось губ Скифа. — Ты идиот, самый настоящий. Слова, простые и немыслимые, повисли в воздухе, затмив собой даже красоту зонового заката. Скиф не ответил сразу. Он взял Рихтера за подбородок, большие пальцы провели по жёсткой щетине. Его взгляд был серьёзным и бесконечно тёплым. — На себя посмотри, — выдохнул он и притянул его к себе, сливая их губы в одном долгом, глубоком поцелуе. В нём не было спешки, не было жадности отчаяния, как тогда, в бреду. Была медленная, выстраданная уверенность. Память о всех драках, всех ранах, всех взглядах, приведших их сюда. Он оторвался, глядя ему прямо в глаза. — Алкашня. Вопрос был риторическим. Они оба всё поняли давно. — Ага, щас, — прошептал Рихтер, и его губы снова нашли его, целуя уголок рта, щёку, двигаясь к шее. Скиф откинул голову, позволив ему это. Позволив всему. Дыхание Рихтера обжигало кожу. Поцелуй, пришедшийся на чувствительную кожу шеи, был уже другим — влажным, жарким, possessive. В нём слышалось эхо их общей боли и их общей победы. Звук, с которым губы оторвались от кожи, был тихим и влажным. На месте поцелуя проступил багровый след. Знак. Печать. — Чёрт, — прорычал Рихтер, его голос был низким и хриплым, лишённым всяких следов насмешки. Скиф провёл пальцами по свежей отметине, по этому примитивному и самому честному доказательству. Его губы тронула улыбка. — Тише ты, — выдохнулон. Их лбы соприкоснулись. Они сидели так, дыша в унисон, под холоднеющим небом Зоны, на ржавых железках, которые стали для них не символом раздора, а местом, где, в конце концов, началась их настоящая жизнь. Впереди были ещё выбросы, мутанты и Стрела, что, возможно, уже возрождалась из пепла. Но сейчас, в этом хрупком моменте покоя, они были просто двумя людьми, нашедшими друг в друге дом. И это было сильнее любой аномалии.

***

Они просидели там до рассвета. Водка была давно выпита, пустые бутылки валялись где-то в стороне, забытые и ненужные. Ночь прошла в тихом бормотании, в смехе, в прикосновениях, которые становились всё смелее и увереннее. Они были исцелованы почти с ног до головы, каждый шрам, каждая царапина была отмечена губами, как будто они заново составляли карту друг друга, нанося на неё уже не боль, а нежность. На груди Скифа расстёгнутый воротник рубахи обнажал кожу, покрытую такими же багровыми отметинами. Как можно было устоять перед такой красотой? Перед этим человеком, сильным и уязвимым одновременно, который сейчас принадлежал ему всецело? Женя разрешал делать с собой всё, что угодно, и это осознание — что его доверие, его отдача приносят ему самому невыразимое удовольствие — сводило Скифа с ума. — Блять, — снова выругался Рихтер, его губы прижались к ключице Скифа, оставляя ещё один, свежий след на уже помятой коже. В его ругательстве не было злобы — лишь тёмное, густое удивление от силы того, что он чувствовал. — Что, никак не можешь насытиться? — с притворным сарказмом спросил Скиф, глядя на него сверху вниз взглядом, полным страсти и вызова. Он знал, что его вид — растрёпанный, с полуобнажённой грудью, с губами, распухшими от поцелуев, — сводит Рихтера с ума, и намеренно не давал ему покоя, слегка изгибаясь под ним. Рихтер поднял на него взгляд. Его глаза, обычно такие жёсткие, сейчас были тёмными от желания. — Заткнись, — прошептал он беззлобно и притянул его к себе для нового поцелуя, грубого и властного, в котором было всё — и «люблю», и «моё», и «никогда не отпущу». В этот момент над горизонтом показалось солнце. Первые лучи, слабые и розовые, упали на их сплетённые фигуры, на ржавые железки, на пустые бутылки. Они разорвали поцелуй, чтобы посмотреть на это — на восходящее солнце над Зоной. Оно не сулило лёгкой жизни. Оно сулило новый день, новые опасности. Но сейчас оно освещало их двоих. И этого было достаточно. Скиф провёл рукой по затылку Рихтера, прижимая его к своему плечу. — Всё, идиот, — тихо сказал он. — Насытился. На всю оставшуюся жизнь. Рихтер фыркнул, но не стал спорить. Он просто прикрыл глаза, чувствуя под щекой биение сердца Скифа. Ритм, который отныне стал и его ритмом. Их война была далеко не окончена. Но их мир, хрупкий и выстраданный, только что начался. И он был крепче любой брони.