Per peccatum venia

Кап. Кап. Кап. Нил подставил руку под жидкий воск и капли белыми пятнами застыли на его ладони, стягивая кожу. Он сжал кулак, кроша эти пластинки и стряхивая их на ковёр у двери в подвал. Нил переложил канделябр в другую руку, а правой потянулся к связке ключей, висящей уже у него на поясе. Свечи, стоящие повсюду, оказались как нельзя кстати. Он чуть не сунулся в подвал прямо так, с пустыми руками, забывая о том, что по всему дому нет света и только в последний момент вспомнил об этом. Видимо, Жан не соврал хотя бы в этом и, перерыв весь дом, он так и не смог найти ни одного карманного фонаря. Нил копался в рабочем столе, в прикроватной тумбочке ныне покойного хозяина дома и так и не нашёл ни одного искусственного источника света. Он уже отчаялся найти хоть что-то, а потому ухватился за последний логичный вариант — выломал один из старинных канделябров со стены в холле, оставляя после себя большую и безобразную дыру. Вначале Нилу было даже жаль, что своими действиями он подпортил нетленную красоту старинного дома, но затем вполне здраво осознал, что это было лишь его временное пристанище. Поместье было красивым, но абсолютно чужим для него. А единственный, кому должно было не плевать на сохранность этой красоты, Жан, теперь был мертв. И его труп лежал на втором этаже, заливая кровью щели в паркете. Нил убил Жана. Перерезал ему горло. Смерть оказалась такой удивительно быстрой. Было ли Нилу жаль его? Возможно. Возможно, должно было быть, но в реальности он не испытал от смерти своего неудачливого лживого любовника ничего. Был страх того, что его найдут, но совсем скоро и он оказался отброшен в сторону мыслями о том, что вряд ли кто-то сможет связать убийство хозяина дома с никому неизвестным Нилом, которого здесь и быть не должно было. В доме отсутствовала какая-либо связь, так что даже если у Жана и был кто-то близкий, в чём он очень сомневался, тот не смог никого предупредить о нежданном госте. Чей визит оказался фатальным. Пугал ли Нила сам факт убийства? Оказавшись в комнате Жана, на какие-то несколько мгновений он замер, успокаивая тяжело бьющееся сердце, но это был лишь адреналин. Ему не было стыдно за то, что он совершил столько бесчеловечный акт насилия над чужой жизнью. Жан нёс опасность и его убийство было для Нила обыкновенным актом самозащиты. Возможно, тот и не пытался напасть напрямую, но все те странные штуки, что видел Нил, определённо были угрожающими и он имел полное право напасть первым, пока не оказался погребённым в этом особняке сам. Сколько здесь ещё было таких ничего не подозревающих невинных посетителей, которых галантный Жан вначале сводил с ума, а потом обвинял их в убийстве? Нил лишь был рад, что не стал одним из потенциального множества. Он снял связку ключей и начал перебирать их все, пытаясь подобрать нужный, что подойдёт в двери, ведущей в подвал. Каждый ключ был похож на любой другой — ни пометок, ни засечек. Нил только смог удивиться, как быстро у Жана получалось каждый раз находить нужный. Он сам не один раз чертыхался, пытаясь вставить в замочную скважину каждый и несколько раз чуть не выронил ключницу, с особым рвением тыкаясь ключом. Наконец, спустя семь или восемь неудачных попыток он смог найти подходящий ключ, воткнул его в отверстие и, провернув два раза, Нил услышал удовлетворительный щелчок. Дверь открылась, открывая его взору тёмную деревянную лестницу, ведущую вниз, в не меньшую темноту. Нил с сомнением поёжился, прежде чем сделать первый шаг в эту тьму, но выбора у него не было — он не хотел оставаться в доме с гниющим телом Жана и уметь «счастье» встретиться с электриками, поставщиками продуктов и каждым редким посетителем этого особняка. Тогда бы, увидь кто его лицо и присутствие, Нил точно бы не смог отвертеться от тюрьмы. А он хотел покинуть то проклятое место с минимальными последствиями. Для себя, по крайней мере. Единственным выходом для него было спуститься туда и попробовать разобраться с электричеством и он продолжал надеяться на то, что Жан в своей игре просто вырубил общий рубильник. Каждая ступенька протяжно скрипела под его ногами, нарушая тишину опустевшего особняка. Нил старался ступать мягче, но местами прогнившее дерево мало считалось с его усилиями и реагировало отвратительными звуками в самые неожиданные моменты, вынуждая нервничать от нагнетающей атмосферы. Спускаясь, он очень опасался увидеть внизу самое худшее, как и бывает, по закону жанра. Горы костей и трупов на полу, разлагающуюся плоть, орудия пыток — всё, на что безумному Жану могло бы хватить его извращённой фантазии. В реальности подвал оказался самым обычным. Нил с облегчением отнял от лица рукав, поняв, что не собирается выплевывать свои кишки, почувствовав трупный запах. Помещение было абсолютно нормальным и даже чистым. Когда свеча едва осветила подвал, Нил заметил лишь небольшие капельки конденсата на стенах и почувствовал лёгкий запах плесени, но в сравнении с ожиданиями, это было сущим пустяком. Ничего даже не оказалось захламлено ненужными вещами — пара стульев, пара коробок у стены. Щитовая сразу же бросилась ему в глаза, как и висящий на ней замок. Нил раздражённо повёл плечами, когда понял, что замок слишком мал для любого из висящих в связке ключей. Наверное, Жан хранит его отдельно, но идти и искать по всему дому малюсенький ключик, у Нила желания не наблюдалось. В конце-концов, будто он не сможет избавиться от мелкой преграды грубой силой. Он начал озираться по сторонам и, не выпуская из руки канделябра, подошёл к коробкам в поисках чего потяжелее. Стулья выглядели слишком хлипкими, чтобы помочь ему с этим. Содержимое коробок тоже оказалось неинтересным: какие-то вещи, принадлежности для рисования, и, Нил обрадовался, обнаружив то, что могло бы ему помочь — мраморную чернильницу. Не обращая внимания на беспорядок, оставленный после себя — пусть полиция, которая приедет через неделю подумает, что в дом забрался вор в поисках ценных вещей, который и убил неудачливого хозяина, Нил перехватил чернильницу покрепче и направился обратно в щитку, как следуя замахиваясь. Спустя несколько размашистых движений и промахов, тяжелый предмет в его руках выполнил свою задачу и сломанный замок со звоном отлетел на бетон, наконец, открывая ему доступ к рубильникам и переключателям. Нил воодушевленно распахнул дверцы щитка и задумчиво закусил губу, разглядывая его содержимое, подсвечивая перед собой. Он бегло осмотрел белые и желтые язычки предохранителей с непонятными надписями, содержащими цифры. Нил тоже не разбирался в электричестве, но хотя бы понять, что все они находятся в нужном положении, мог. Переводя взгляд праве, он просиял, убедившись в своей правоте. Самый крупный рубильник, по-видимому, отвечающий за электричество во всём доме, был направлен вниз. Нил без сомнений потянулся к нему, собираясь включить, и, наконец, разобраться со своим телефоном, находящимся в кармане его родной одежды, которую он натянул на себя обратно, пока был наверху, с огромным удовольствием избавляясь от этой нелепых льняных кусков ткани, пропитанных кровью Жана. Должно быть, самоуверенность была не лучшим его качеством. И Нил смог признать это ровно в ту секунду, как прикоснулся к рубильнику, а разряд тока пробежал по всему его телу. Мгновение превратилось в бесконечность. Наверное, он даже испытал сильную боль, но не был в этом абсолютно уверен, так как в тот же момент нечто иное заполонило весь его разум, оставляя Нила где-то на границе между обмороком и… воспоминаниями, которых он долгое время был лишён. Вспышка. Нил, наконец, вспомнил, кем он являлся. Жан ему не соврал — он и вправду был убийцей. Серийным, если быть точным, хотя определение этого понятия ему никогда не нравилось. У серийных убийц должен быть период «охлаждения», в который они, словно звери, прячутся, выжидая возможности убить еще раз и, якобы, остывая перед следующим убийством. Это даже звучало жалко. Нил никогда не был таким, он никогда не планировал то или иное своё преступление, считая это слишком мелочным. Он лишь знакомился с понравившимися людьми, чаще всего, в общественных местах и приводил их к себе без какого-либо умысла. Иногда он занимался с ними сексом — грубым, нежности ему быстро наскучивали, но, казалось, почти никто не жаловался на это, даже самые скромные парни и девушки в постели раскрывались совершенно с иной стороны. Иногда он их убивал — никогда не совмещая оба варианта. Выбор зависел лишь от того, что в моменте захочет скучающее сознание. Кому-то везло чуть меньше. Всего убийств он совершил шесть, в течение года, с промежутком чуть больше двух месяцев. Из них, в «серии» были пять. Нил не мог вспомнить ни их лиц, ни имён, для него никогда не было это важным, но кровавые подробности он то и деле прокручивал в голове, лежа наверху, в своей постели, жалея только о том, что он был слишком умён, чтобы никак их не документировать. Записи в дневнике, фото или видеосъёмка казались ему достаточно соблазнительными, но слишком рискованными, чтобы оставлять за собой такой след. Две девушки и три парня принесли ему удовольствия намного больше, чем остальные безликие сексуальные партнеры. С первой своей жертвой он не был особо изобретательным, всего лишь не смертельно ранив, а затем задушив его на заднем сидении своей машины. Он был милым в своей смерти, хоть и слишком крикливым, но ночная тишина стерпела всё. Начиная со второго, Нил приобрёл особый вкус в развлечениях, пользуясь своим гаражом в полной мере. В конце-концов, эйфория от убийства должна была превышать усилия, потраченные на жертву. Именно об этом он думал, когда убивал девушку, которую встретил в каком-то кафе. Насколько он помнил (это были нежелательные подробности, которые отпечатались в памяти против его воли), она поссорилась со своим парнем и всю дорогу до дома жаловалась на него, поддавшись желанию отомстить за ссору побольнее. Честно говоря, за те полчаса он жутко устал, уже склоняясь к тому, чтобы передумать, но оказавшись на дорожке у дома, воодушевление вернулось. Он снял с неё скальп, путаясь в её длинных огненных волосах, от которых, сквозь металл крови пахло цветочным шампунем. И этих эмоций хватило, чтобы понять: оно того стоило. А пятно крови, оставшееся на его ноже, он так и не смог оттереть — слишком глубоко она въелась в швы пластика. Следующей его жертвой оказался весьма симпатичный бармен, чья смена так удачно закончилась ровно к моменту, как у Нила возникло желание. Весь вечер игнорируя других посетителей, что даже близко не стояли рядом с этим красавчиком, он голодным взглядом пялился на уложенные гелем блондинистые волосы и закатанные рукава, оголяющие ловкие татуированные руки. И как же приятно оказалось вдыхать запах палёной кожи, когда прикуривателем он мелкими шажками ожогов проследил каждую линию узоров. Зрелище изуродованных рук оказалось настолько завораживающим, что даже сорванное мычание прошло мимо его ушей. Кажется, когда он дошёл до правого плеча, у того парня от боли остановилось сердце. Но это всё равно не помешало ему закончить свою карту ожогов на его теле, хоть остывающий труп и не смог подарить ему прежней отзывчивости. Четвертая жертва запомнилась ему сильнее всего. О, каким же милым и наивным был тот парень, что согласился поехать к Нилу спустя всего один разговор. Он много стеснялся, опуская свои большие зелёные глаза в пол, а когда Нил, одной рукой ведя машину, вторую положил на его колено и жадно сжал, тот вздрогнул так реалистично, словно и вправду поверил, что они едут лишь взглянуть на вторую машину Нила. Это выглядело почти нелепо: светлый невинный взгляд и подтянутое зрелое тело, но его полностью устраивал такой контраст. Он до сих пор помнил то смутное выражение искреннего неверия, когда оглушил его ударом по голове и мольбы, которые тот продолжал повторять, пока Нил сосредоточенно его вскрывал. Последняя жертва оказалось самой странной из всех, что были. Девушка, работавшая в цветочном, неподалеку от его дома, что он заприметил, пока покупал матери очередной букет. Её он окучивал дольше всего, ведь она была первой, кто не повелся на его развязность, при каждой встрече продолжая вежливо улыбаться и спрашивать «вам что-то подсказать». Её умиротворенные глаза, в которых всегда плескалось спокойствие и какое-то непонятное ему знание, выводили из себя. Нил уже думал сдаться, не привыкший к подобным трудностям, когда она, наконец, сама предложила прийти к нему в гости и поболтать с матерью за чашечкой чая. Одна лишь жалоба на то, что маме не нравятся букеты, которые он дарит, оказалась действеннее, чем все его тщетные попытки флирта. И раздражение он отлично выместил после, попытавшись её расчленить наживую. Попытка оказалась не особо удачной, уже на второй кисти она потеряла сознание от потери крови и болевого шока, но крупные слёзы, что не успели высохнуть к моменту её смерти, а Нил не удержался и слизнул, оказались прекрасной наградой за его долгое терпение. Шестое убийство было, если его можно так назвать, случайным. Импульсивным. Нил до последнего не планировал его совершать, и, казалось, почти искренне сожалел о том, что ему пришлось. Он любил мать, как любил и то, что она на протяжение почти полугода закрывала глаза на то, что он творит. Она застала его прямо во время того, как он разделывал ту, первую девушку, распихивая куски её тела по мусорным пакетам. Наверное, его выдали её надрывные крики (с того момента он всегда закрывал своим жертвам рот кляпом и довольствовался только теми звуками, что могли просочиться сквозь марлю). Нил, наверное, теперь, когда воспоминания вернулись, никогда не забудет той комичной картины в гараже: полуголый он в дождевике, весь измазанный кровью, застывший и пялящийся на маму, что стояла в состоянии тотального шока, переводя взгляд от него на отрезанную стопу и обратно. Он тогда неряшливо вытер капли на щеке и попытался улыбнуться, глубоко внутри испытывая панический страх — неужели его веселье так быстро закончилось? Нил встал и шагнул к матери, неловко щерясь, когда она отступила назад. Не хотела тоже испачкаться, наверное. Затем она разразилась криками, содержимое которых он невежливо пропустил мимо ушей. Нил не видел смысла их слушать, ожидаемо, что это были какие-то типично материнские нотации о беспорядке в доме и ещё кучу чуши, которую он не хотел слышать ни в шестнадцать, ни тем более сейчас, когда ему исполнилось несколько за двадцать. Тем более, что он собирался прибраться после — тщательно, несмотря на кровоточащие и потрескавшиеся от большого количества моющих средств на работе. Работать уборщиком было удобно именно поэтому — никто не следил за тем, сколько хлорки он расходует, так что если он позаимствует со склада несколько бутылок, чтобы хорошенько оттереть кровь, никто и не заметил бы. В целом, его волновал только один вопрос: скажет ли она кому-то? И, видимо, мать ответно любила его не меньше, ибо спустя одно принятие душа и еще пару часов слёз, она попросила больше так не делать. Клялась, что он её ребёнок, что она всегда будет на его стороне, что бы он ни сделал, что Бог будет ей судья, но она ни за что не станет той, кто сдаст его. Но и прикрывать не станет. Нила вполне устроил такой компромисс. Кроме той части с убийствами, но не желая повторения истерики, он умолчал об этом, самостоятельно решив для себя всё. И какое-то время они просуществовали в тихом нейтралитете. Мама делала вид, что ничего не произошло, закрашивала раннюю седину, вздрагивала каждый раз, как слышала рычание мотора его машины на лужайке у дома и только что не пыталась проверить гараж после каждого его уезда, словно она мать не убийцы, а подростка, что прячет под подушкой пачку сигарет. Нила устраивало их положение, как устраивало и то, что теперь он почти без опаски мог заниматься своими тёмными делами в собственном доме, зная, что любящая мать обеспечит его безопасность, не с силах поступить по совести. К сожалению, даже материнское сердце оказалось не в силах принять всё, что он творит. Она попыталась его сдать, предварительно позвонив брату. Он её убил. Только сейчас к Нилу пришло воспоминание об истинном окончании того вечера, что приснился ему в первый день пребывания в этом особняке. Всё это время он считал, что мать, вооружившись тяжелой вазой, запустила её в него и попала, а удар вызвал амнезию, но на деле всё оказалось совершенно иначе. Когда он приблизился к ней, то смог выхватить вазу из её рук. А затем ею же размозжил матери череп. Насмерть, как он вспомнил сейчас. Сила удара оказалась настолько сокрушительной, что черепная коробка смялась под ней, как мягкое сливочное масло, а сама ваза разбилась на множество осколков, раня его руки и впиваясь в голову матери, разрывая мягкие ткани. Нил с удивлением смотрел на то, как на её лице растягивается глупое выражение полнейшего шока, чем-то напоминающее улыбку, пока из каждого пореза хлестала кровь, заливая её глаза и заставляя ею захлебываться. Он нахмурил брови и поджал губы, осторожно подхватывая её оседающее на белоснежный ковёр тело. В голове тогда роилось много мыслей: в химчистке возникнут вопросы, а он сам не сможет оттереть с пушистого ворса кровь, куда спрятать тело, как объяснить исчезновение матери дяде, выставив её сумасшедшей после того бредового звонка, и многое, многое другое. С этими мыслями Нил опустил труп матери окончательно и грязными, липкими от крови ладонями задумчиво попытался пригладить её волосы, пряча под прядями виднеющиеся из дыры в голове белёсые мозги. Когда у него не вышло, а волосы только и сделали, что запутались, он недовольно щелкнул языком и отправился в ванную, чтобы снять с себя грязную одежду и заодно придумать план дальнейших действий. Там, в ванной, его и взяли. Эту часть событий Нил вспомнил с огромнейшей досадой. Оказалось, что когда мать обернулась на него и выронила свой телефон, разговор со Стюартом оказался не завершён, а мягкость ковра смягчила удар, так что он отчётливо слышал, как Нил её убивал, не в силах сбросить звонок и позвонить в полицию, пока за Нилом не закрылась дверь в ванную и не зашумела вода. Он бесился от того, что не удастся выставить всё, как несчастный случай. Но одновременно с этим у него появился план, способный хоть немного спасти его шкуру от наказания, как посчитала бы общественность, «по заслугам». Вспышка. Нил обнаружил себя, лежащим на холодном бетоне, пока его грудь тяжело вздымалась от прерывистого дыхания. Он ощупал себя, думая о том, как он выжил после такого удара током и сколько же провалялся в отключке. Всё тело безжалостно ломило, каждый сустав, каждая кость внутри него протестовала против любого малейшего движения. Морщась от неприятным ощущений, Нил приложил усилия и приподнялся на локтях, оглядываясь. В подвале еле-еле, но горел свет, видимо, он успел повернуть рубильник, прежде чем разряд отбросил его в сторону. Нил облегченно выдохнул, что ему снова не придётся лезть в щиток. На удивление, боль отступала достаточно быстро, так что проведя в полулежащем положении ещё пару минут, он нашёл в себе силы на то, чтобы сесть полностью, прислонившись к влажной стене. Нил лишь запоздало успел понадеяться на то, что проблемы с заземлением, или, что было причиной того, что его хорошо дёрнуло, не распространяются на весь подвал. Но когда ничего не произошло, а спине стало противно от впитывающихся капелек влаги, он позволил себе расслабиться и поднять взгляд вверх, туда, откуда он спустился. И Нил сразу же осознал, что расслабился он зря, ведь прямо в дверном проёме, скрытый темнотой, стоял кто-то. Нил сгруппировался, а его сердце похолодело от осознания того, что он здесь не один. И, возможно, всё то время, что он лежал без сознания, кто-то мог за ним наблюдать. Причинить вред. Воспоминания отошли на второй план, пресекая задумчивые мысли о том, куда же Нил тогда ехал, если его мать мертва. Тревога начала долбиться в двери его мозга, заполняя собой всё. А может, этот кто-то был в сговоре с Жаном? Вдруг, в их истории всё это время присутствовал незримый третий человек. Тогда всю происходящую чертовщину объяснить стало бы намного проще. Но от этого бы не стало безопаснее. Нил потянулся к своему любимому ножу — осколок он так и оставил рядом с трупом и крикнул неподвижному человеку, чьё лицо таки скрывалось на подвальными тенями: — Кто ты, чёрт возьми? Покажись! — Ты такой нервный, чуть что, сразу хватаешься за нож. Весьма, весьма невежливо. Насмешливый голос неизвестного задребезжал эхом, но что-то в нём Нилу показалось знакомым. Многое, на самом деле. И когда силуэт спустился на несколько ступеней вниз, а бледное лицо осветилось зеленоватым светом от хилой лампочки под потолком, Нил поймал себя на том, что трясётся. Этого просто не могло быть. Это невозможно. На него смотрел Жан, собственной персоной. Жан, которого он убил около часа назад. Жан, чьё тело абсолютно точно не имело пульса, а к моменту, когда Нил направился в подвал, остыло, а лицо потеряло любой намёк на румянец. И прямо сейчас он, совершенно живой стоял, смотря на него и снова, чёрт возьми, улыбался. Нил бы допустил мысль о том, что всё это время у Жана был двойник, брат-близнец, и они вдвоём водили его за нос. Он бы мог принять даже такое нереалистичное объяснение от себя для себя, если бы не одно но. Прямо сейчас шею человека, стоящего перед ним, пересекал огромный уродливый порез. Прямиком в том месте, где Нил перерезал Жану горло. Он уже не кровоточил, просто был, но точно не выглядел, как рана, совместимая с жизнью. Жан, или кто бы это ни был, сделал ещё один шаг вниз. Нил выставил перед собой нож, прижимаясь к противоположной от лестницы стене, когда до его ушей донёсся раздраженный вздох. — Не подходи! — Знаешь, это начинает утомлять. Твоя любовь к острым предметам, — Жан скептически сощурил глаза на лезвии в его руках. — Попробуешь быть изобретательнее? Он моргнул и Нил не смог поверить своим глазам. Только что он держал в своих руках нож, тот же самый, которым он убил немало человек. И теперь он исчез, а вместо него Нил уставился на сухую розу, зажатую между своими пальцами. Её бутон был тёмным, почти чёрным, но Нила, очевидно, волновало совсем не это. Он снова ничего не понимал. Он снова боялся. И эти чувства беззащитности были для него самыми отвратительными. — Что ты с ним сделал? — его руки дрожали вместе с голосом. — Что ты сделал со мной? Жан положил одну руку на перила, вторую себе на грудь, а затем откинул голову и рассмеялся. И на этот раз звук не имел ничего общего с тем бархатистым голосом, которым Нил наслаждался до этого. Это был отвратительный, булькающий смех, словно поднимающийся из самых недр его дело. Нил с ужасом наблюдал за закатившимся в приступе хохота Жаном, понимая, что стало причиной таких изменений. Видя своими глазами. Откинутая голова раскрыла рану на его шее и её края трепетали при каждом подёргивании кадыка. Жан заливался с перерезанным горлом, а смертельное ранение будто ничего для него не значило. Жан смолк, а затем вернул свою голову в прежнее положение. Порез закрылся, но Нил продолжал заторможено видеть то, как при каждом вдохе, при каждом звуке, он угрожает разойтись вновь. Жан кашлянул и смахнул с уголков глаз несуществующие слезы, хитро улыбаясь. — Ты до сих пор не понял? Не вспомнил? Удар током оказался для тебя слабоват? — О чём ты говоришь? — голос Нила подскочил на несколько тонов, когда он услышал в чужих вопросах нечто угрожающее. Весь Жан казался ему угрожающим. Вернувшимся за его жизнью после того, как он чуть не забрал его. Так ему казалось до следующих его слов, после которых всё внутри Нила перевернулось. — Нил, ты мёртв, — с весельем в голове поделился с ним тот. И он вытаращил на Жана глаза, честно хотя из последних сил выдавить из себя что-то язвительное, огрызнуться, высказать всё, что он думает насчёт таких угроз, преодолев свой страх, но затем снова случилось это. Вспышка. Заседание было закрытым. По просьбе близких трёх его жертв, которые не хотели, чтобы пресса снимала каждый их шаг, навариваясь на их страданиях. Они испытали достаточно боли за всё то время, что Ники Хэммик, Кейтлин Маккензи и Роланд Карвер считались без вести пропавшими. Ещё больше навалилось на них, когда на одном из множества допросов дядя, сдерживая злые слёзы сказал, что именно стало катализатором убийства Мэри собственным сыном, Натаниэлем Веснински. Их дом тогда напоминал новогодний подарок, завернутый вместо упаковки в десятки метров жёлтой полицейской ленты. А следователи вылизали чуть ли не каждый дюйм в подвале и его машине, выискивая улики, доказывающие факт произошедших убийств. Нил в оранжевой робе сидел в окружении кучи охраны и насмешливо думал о том, защищают ли они его от самосуда разгневанной публики или же наоборот, защищают окружающих от такого жестокого серийного убийцы, как он. Словно он, закованный в наручники мог высвободиться, подскочить со своего места и убить каждого, кто здесь находится. О, Нил мог бы. Особенно когда металл на его запястьях так неприятно впивался в кожу, а каждый из его «надзирателей» обращался с ним так, будто он лично зарезал его любимую собачку. Неудобства злили Нила, но он терпеливо ожидал решения суда, посматривая на бледного адвоката. Нил закатил глаза. Он лично предложил мистеру Джейсону идею для стратегии защиты, которой собирался придерживаться. Тот, назначенный государством, ведь все частные адвокаты отказались работать над его случаем, опасаясь разрушения своей карьеры, неохотно согласился, не имея вариантов лучше. На протяжении всего расследования он даже не пытался проявить энтузиазма, вызывая у Нила желание совершить седьмое убийство. Постукивание молотка вырвало Нила из невеселых мыслей, в которых, впрочем, всё ещё присутствовала надежда. Он считал, что был достаточно убедителен, чтобы присяжные поверили в его историю, а наказание оказалось достаточно смягчено. Нил спасал себя как мог — он не хотел страдать, считая себя выше того, чтобы гнить за решёткой. — Подсудимый Натаниэль Веснински, суд присяжных принял своё решение, — бесцветный голос судьи остановил все перешёптывания в зале. — Нил Джостен, Ваша честь, — поправил он. Он не собирался прекращать настаивать на своём, хоть это и продолжали упорно игнорировать. — Суд присяжных, — продолжил судья, — после рассмотрения представленных доказательств признал подсудимого виновным по всем пунктам обвинения: в предумышленном убийстве шести человек с особой жестокостью. Нил едва заметно пожал плечами — от убийств, когда доказательства были железными, а ДНК жертв полностью совпадало с найденным у него в доме, он и не отказывался. Его стратегия заключалась в другом. — Подсудимый признан вменяемым, — у Нила ухнуло в животе, — и способным осознавать характер и общественную опасность своих действий. Присутствующие в зале, хоть и являлись профессионалами своего дела, не удержались от одобрительного гудения. Никто не хотел, чтобы кровожадный серийный убийца избежал наказания и провёл остаток своей жизни в психиатрической больнице. Нил сжал кулаки и выругался сквозь зубы, ожидая своего приговора. Сколько там ему дадут? Несколько пожизненных? — В соответствии с законом штата, — голос судьи стал ещё суше, — назначается высшая мера наказания: смертная казнь посредством электрического тока. — Нет! — выкрикнул Нил, а затем всё перемешалось. Он рванул вперед, чувствуя, как наручники впились в вытянутые руки, словно он планировал вцепиться в горло судьи, ещё сильнее, а охрана скрутила его до хруста костей, чтобы успокоить. Его приговорили к казни на электрическом стуле. Вспышка. Сидение под ним было жестким и неудобным. Как и кожаные ремни, стягивающие его руки намертво, не давая и малейшей возможности пошевелиться. В камере воняло затхлостью и смертью, хотя, последнее определённо рисовал его мозг. Нила накрыла апатия, когда электроды присоединили к его голове. Он не хотел умирать. Он хотел жить, хотел продолжать веселиться и дальше, занимаясь тем, что так сильно не понравилось всем этим людям. Он не сожалел ни об одном своём убийстве — каждое из них принесло ему достаточно удовольствия и, если бы он чудом оказался на свободе, он был непременно продолжил своё дело, на этот раз действую более скрытно. Он жалел только о том, что доверился своей матери, позволил себе мысль, что она неспособна его предать. Что она достаточно слаба, труслива и привязана к нему, чтобы продолжать закрывать глаза на происходящие в её доме убийства. Именно мать Нил считал виноватой во всем, что с ним сейчас происходит. Если бы только… На фоне безликий голос занимался раздражающими формальностями: зачитывал его настоящее имя, личные данные, статьи, по которым Нил был обвинён и приговор. Он даже не пытался вслушиваться в это, вспоминая вкус своего последнего ужина, что оказался несравнимо лучше, чем вся та бурда, которой его кормили до этого. Эти мысли спасали его от других, страшных размышлений о смерти. О том, что его ждёт после. У пустоте, в которую он погрузится, ведь Нил никогда не верил в Бога, а значит, и в то, куда душа попадает после смерти. И даже если что-то из этого существовало, в чём он очень сомневался, в Рай путь ему точно был заказан. Убийцам, пусть он сам и не считал себя слишком плохим, там не нашлось бы места. Нил прикрыл глаза, не желая чувствовать, как зрение мутнеет, пока он умирает от ужасной боли, а по его телу проходят разряды мощнейшего тока. Перед смертью он думал о том, как мир несправедлив к таким людям как он, он злился на бесчеловечную систему правосудия, сожалел о том, что жертв было так мало. Ведь убей он двадцать, тридцать человек, итог остался бы тем же, а смертная казнь хотя бы не была такой напрасной. Их было всего шесть, а у двоих из них не оказалось даже родственников. Они того не стоили. Подали сигнал. Контакт. Нил забился на стуле, отключающимся мозгом чувствуя запах собственной палёной плоти. Или ему это казалось, а запах злорадно подкинули воспоминания о том парне. Как его звали? Нил, хоть убейте, не мог вспомнить имя того бармена, хоть и слышал во время заседаний суда десятки раз. Оно не казалось ему важным, поэтому и не отложилось в памяти. Как и любое из остальных имён его жертв. Вспышка. Нил захрипел, скрюченными пальцами цепляясь за кофту на груди. Он не мог дышать. Всё его тело чувствовало себя так, словно он продолжает держаться за тот злосчастный рубильник в щитке, а все воспоминания и Жан на лестнице — предсмертный бред умирающего мозга. Во рту стоял горький привкус подступающей желчи и он никак не мог вернуть контроль над собственным телом, содрогаясь в судорогах. Спина Нила выгнулась дугой до хруста, а рот распахнулся в паническом желании сделать вдох. Он не знал сколько времени провёл в этом состоянии, но когда, наконец, пришёл в себя, то со злостью отметил, что он корчился на полу всё того же подвала. Игнорируя щелчки в затёкшей шее, он резко повернул голову вбок и сжался. Жан продолжал стоять на лестнице, локтями облокотившись на перила. С таким скучающим видом, словно мучения Нила, вспоминающего всё чуть не заставили его уснуть прямо так, в вертикальном положении. — Этого не может быть, — Нил не смог узнать своего голоса, настолько хриплым, как ножом по стеклу он разорвал тишину. Должно быть, он кричал. — Что ты такое? Жан просиял. — Наконец-то ты задаёшь правильные вопросы. Говоря это, он продолжил спускаться вниз по лестнице, а с каждой ступенькой по его лицу растекалось всё больше удовольствие от того, как Нил, не в силам превозмочь боль в теле, вжимается в стену плотнее, желая с ней слиться, чтобы это Нечто, чем Жан, видимо, и являлся всё это время, не смогло до него дотянуться. Такую беспомощность Нил ощущал только когда умирал. И ему очень не понравилось тогда. Тем временем, Жан даже не сделал попытки подойти к нему, вместо этого неспешно подвигая к себе стул и усаживаясь на него, закинув ногу на ногу. Вся его поза выражала расслабленность — он забавлялся тем, во что превращался Нил, который даже не мог себя контролировать от страха. Нил бросил взгляд в сторону лестницы — пожалуйста, пусть Жан его не заметит. Путь наверх теперь никто не загораживал, снаружи даже слегка виднелся отблес дневногосвета. Путь свободен и если он прямо сейчас рванёт туда… Если ему повезёт… Пульс Нилу участился, а на языке почти появился вкус долгожданной свободы. С произошедшим «воскрешением», непрошенными воспоминаниями он сможет разобраться позже, когда ничего не буде ему угрожать. Прямо сейчас Нил ощущал в себе способность пробежать все шестьдесят миль до города, как молодая напуганная лань. Он боялся и он хотел жить и этого было достаточно, чтобы попробовать совершить невозможное. В любом случае, вариантов у него больше не было. Игнорируя боль в каждой клеточке тела, он одним движение подорвался с места и рванул к лестнице, ожидая и всем сердцем боясь, что Жан рванёт за ним. Он не слышал топота за спиной, но и не рисковал обернуться, цепляясь за перила и практически взлетая вверх, даже не чувствуя под ногами дерева ступеней. Желанный выход из подвала был к нему так чертовски близко. Щелчок. Грохот. Ладонями Нил впечатался в захлопнувшуюся перед его носом дверь, а в руки неприятно ударила отдача. Но он не планировал отвлекаться от своей первоначальной цели и начал долбить по неожиданно крепкому дереву своими кулаками. Каждый удар отдавался в руках тупой болью и жжением. Дверь не поддавалась. Нил позволил себе обернуться буквально на одно мгновение, чтобы понять, когда чужие руки оттащат его от двери за шиворот и швырнут обратно вглубь подвала. В следующий момент его руки неуверенно зависли над тёмной деревянной поверхностью — Жан даже не смотрел на него, держа над головой свою кисть, с характерно сложенными пальцами. Щелчок. Жан щёлкнул пальцами — точно так же, как и в первый раз, когда дверь перед его лицом захлопнулась, по-видимому, и неведомая сила отшвырнула Нила назад. В голове зазвенело, когда, пролетев через всю лестницу, он больно ударился затылком о стену. Перед глазами всё поплыло, но адреналин в крови не дал ему потерять ему сознание. Хотя Нил уже не был уверен, что он хочет продолжать ментально присутствовать здесь, в этом ужасе, объяснений которому удавалось найти всё меньше. Глазные яблоки начали пульсировать, когда он перевёл на неподвижного Жана свой мутный взгляд, более не пытаясь встать. Если он обладает такой силой, то у Нила просто нет шанса спастись, надеясь лишь на свои физические способности. Чем бы Жан ни являлся, способности у него были явно нечеловеческие. Тот, в свою очередь, тоже поднял на него свой взгляд, а их серость на секунду показалась Нилу яростным красным. Всего на секунду, но в тот момент он был уже готов поверить во что угодно. Особенно, если бы это знание было способно спасти его жизнь от неведомой опасности, которой в научном мире существовать ни в коем случае не могло. Жан опустил правую ногу на пол и развёл колени, локтями опираясь на них. Он наклонился ближе и даже находясь от Нила на расстоянии целой стены, это движение заставило его отпрянуть. Брови Жана взлетели в удивлении, а свои руки — Нил очень внимательно наблюдал за пальцами, которые снова могли щелкнуть — он сложил в замок, облизывая губы в нетерпении, когда же ему начнут задавать вопросы. И Нил начал. — Зачем ты со мной это делаешь? — каким же усталым оказался его шёпот. Жан мягко, почти как до всего произошедшего с ними, улыбнулся и Нил хотел бы ощутить внутри надежду от этой улыбки, но, увы, глаза его так и остались холодны. Надежда завяла, не успел даже пустить корни. — Ты хотел притворяться безумцем. Ну так, наслаждайся, я показал тебе, что такое настоящее безумие. Вспышка. — Клянусь вам, это не я! — лепетал Нил, широко раскрыв глаза. — Я не имею отношения к этим убийствам, это всё мой отец. Поверьте мне, пожалуйста, — упрашивал он. Следователь раздражённо застонал и прикрыл глаза ладонью. Нил в этом момент подавил в себе небольшую улыбку, зная, что ведётся аудио и видеозапись их допроса. Он не мог позволить себя проколоться, особенно после того, как несколько месяцев расследования упорно продолжал придерживаться одной и той же легенды. — Веснински… — угрожающе прорычал мистер… Браун, вроде? Нил никогда не утруждал себя запоминанием чего-то столько маловажного. — Мэри воспитывала тебя в одиночку с трёх лет, а развелись они ещё за год до этого. Почему ты, чёрт тебя подери, продолжаешь утверждать, что убийства совершает твой отец? Нил шокировано поднёс руку ко рту и прерывисто вдохнул. Мужчина, допрашивающий его уже близок к тому, чтобы сорваться. А он сам чувствовал, что ещё долго способен продержаться, строя из себя полного придурка. Сумасшедшего придурка. — Как же так? — Нил неверяще покачал головой. — Я уверен, что это был он. Ну же, мистер… — он замялся, — вы же видели на семейных фотографиях — мы с ним на одно лицо. Вы точно не могли перепутать? — Давай ещё раз, — следователь попытался успокоиться, но ходящие желваки полностью выдавали его состояние на грани. — Ты утверждаешь, что твоя мать узнала, что твой отец является серийным убийцей и сошла из-за этого с ума, попытавшись напасть на тебя. А ты… — мужчина скривился, — защищался? Нил часто-часто закивал головой, а затем щенячьими глазами уставился на свои наручники. — Вы всё это время допрашиваете не того. Я здесь, а он на свободе. Возможно, прямо сейчас убивает новую жертву, пока вы тратите своё время на невиновного. Он упивался тем, какую реакцию вызывал в этом следователе, постоянно меняя свои показания и ходя вокруг да около, отказываясь отвечать на его вопросы. Только в одном он стоял на своём — во всём виноват его отец. Натан Веснински, скончавшийся от несчастного случая ещё много лет назад. Наверное, он был неплохим отцом, хоть и мужем оказался не самым замечательным, изменив его матери со своей секретаршей. Но прямо сейчас Нил обожал отца — когда тот мог стать идеальным доказательством его проблем с психикой. — А как ты объяснишь разговор твоей матери с твоим дядей? — следователь наклонился ближе, пытаясь надавить атмосферой своего авторитета. Ах, если бы он знал, как же Нилу на это наплевать. — Она назвала твоё имя. Нил округлил глаза. — Клянусь, когда я выйду отсюда, я подам на вас жалобу. Как вы можете искажать факты, — ужаснулся он, всплёскивая руками. Наручники зазвенели. — Она чётко сказала «Натан». Бедная мамочка, как же жестоко он её убил. Представьте что на её месте мог оказаться я, — захныкал он, стараясь не переборщить. — Она могла не договорить, — сухо отозвался мужчина. — Твоё имя — Натаниэль. Нил, имитирующий плач, в момент выпрямился на стуле и попытался отмахнуться. — Я уже давно прошу называть меня Нилом. Не хочу ассоциировать себя с этим чудовищем, — он натянуто улыбнулся, не мигая глядя следователю прямо в глаза. Тот не выдержал первым и отвёл свой взгляд. — Господи, дай мне терпения, — он возвёл глаза к потолку, а Нил понял, что сейчас самое время для того, чтобы додавить его. — Мне кажется, — Нил с заговорщицким видом понизил голос до шёпота, — он прямо сейчас находится в этой комнате. Прямо здесь, — и костяшками постучал себя по голове. Чужие ругательства, произнесённые под нос были музыкой для его ушей. Когда следователь потянулся к карману за телефоном, он удовлетворённо откинулся на спинку стула. Тот кому-то позвонил и, спустя три гудка на звонок ответили. — Да, это снова я… Слушай, можешь отправить кого-нибудь из психиатров? Этот тип… я клянусь, он полный псих. Он продолжает утверждать что убийства совершал его отец, который, — быстрый взгляд на Нила, — находится в его голове. Пауза. — Да, Веснински. Да, тот самый. Я не шучу, у меня уже голова трещит. Пусть его кто-нибудь осмотрит, пока я сам не свихнулся. Снова пауза. Нервный выход. — Угу. Да, медицинское освидетельствование. Подозрения на шизофрению. Вспышка. О да, теперь Нил вспомнил, как на протяжение всего расследования пытался косить под сумасшедшего, то притворяясь, что его покойный отец является настоящим убийцей, то делая вид, что это отдельная личность, живущая в нём. Он надеялся, что его игра была достаточно убедительной, чтобы его сочли невменяемым и отправили в психушку. А там бы Нил что-то смог придумать. Тем более, окажись он психом, дядя бы, даже несмотря на ненависть от потери сестры, поместил бы его в самую лучшую больницу. А там бы он что-то придумал. И каково же было его разочарование, когда психиатры все, как один, признали его психически здоровым. Да, с психопатическими наклонностями, но не шизофреником. Ему не диагностировали ни одно из расстройств, на которые Нил так надеялся. Смертная казнь оказалась единственным возможным для него концом. — За что ты так со мной, — всхлипнул Нил. Допустим, он был убийцей. Но заслуживал ли он подобного? Где он находился? Что с ним происходило всё это время? А Жан просто закатил свои глаза, даже не попытавшись скрыть отвращение. С презрением во взгляде он выплюнул: — О, Натаниэль, не делай вид, что ты ничего не понимаешь. Я буду разочарован, если ты окажешься настолько глуп. Нил и вправду ничего не понимал. У него не было ни единого предположения о происходящем, а только лишь бесконечный страх, только ещё сильнее подкрепляющийся неведением. Он шумно сглотнул густую слюну, дрожащим голосом высказывая своё единственное предположение, пусть оно и звучало безумнее, чем то, что он нёс на допросах. — Я в аду? Это какая-то преисподняя, где я расплачиваюсь за свои грехи? Предположение оказалось неверным. Жан поморщился, а затем с неожиданной злостью посмотрел на него в ответ. В сравнении с предыдущим безразличием, под этим взглядом захотелось съёжиться. — Слушай, если ты считаешь, что я буду тратить время, наказывая тебя за грех убийства другого человека, то нет, ты ошибаешься. Мне плевать, что ты убивал, а призраки тех твоих жертв я использовал лишь для большего эффекта, — он выпрямился, а в голосе зазвучал пробирающий до костей мороз. — Но то, что ты даже не помнишь, кого убивал, заставляет меня желать твоей смерти снова и снова. Мучительнее, чем обыкновенная смертная казнь. Нил не выдержал и без всякого стыда разрыдался. В глубине души он уже понимал, что не выберется отсюда живым. Или подобием живого, если учесть, что он уже мёртв. Всё, чего он желал сейчас — хотя бы понять за что именно его наказывают. Нил чувствовал полную безысходность, кожей ощущал ненависть Жана к нему, скользящую в каждом его слове и движении и просто хотел напоследок узнать, что именно послужило её причиной. Почему он был таким приветливым в самом начале? Почему не рассказал всей правду сразу, медленно доводя посланными видениями до истерики? — Пожалуйста, Жан, — взмолился он. — Что я тебе сделал? Что я могу сделать, чтобы исправить это? Я прошу, скажи мне, я так больше не могу, — Нил чувствовал, что из его носа течёт, но не сделал и попытки вытереть его. Он выглядел отвратительно и чувствовал себя точно так же. Он просто нуждался в ответах, а не в беспричинной ненависти. — Видимо, ты и вправду тупой, — выплюнул Жан с искажённым от злости лицом. — Ты до сих пор не связал все факты воедино? Ты отвратителен, раз даже не можешь вспомнить, что убил моих друзей. Как же сильно я тебя ненавижу, — выдохнул он и вновь щёлкнул пальцами. Вспышка. Нила вновь накрыли картинки воспоминаний. На этот раз чужих и Жан сопровождал их своим звенящим от ненависти голосом, пока Нил и пошевелиться не мог. — Родители много лет назад задолжали кому-то большую сумму, но так сильно не хотели закладывать дом, — Жан фыркнул, — что решили продать меня каким-то околосатанинским фанатикам, чтобы покрыть свой долг. Картинка сменилась и Нил увидел еще совсем юного мальчика, одетого в точно такую же льняную одежду, что Жан дал ему в первую ночь. Мальчик, сжавшись на металлической койке, уткнулся лицом в подушку, и, судя по подрагивающим плечам, горько плакал. Только по знакомым кудрявым смоляным волосам он смог понять, что прямо сейчас Жан показывал ему самого себя в детстве. — Они посчитали, что я идеально подхожу на роль жертвы демону, которому они поклонялись. Но на тот момент я был не готов, — голос дрогнул. — Чтобы жертва была принята, мои душа и тело должны были страдать и на протяжении нескольких лет они измывались надо мной, пока моих мучений, на их вкус, не станет достаточно. Следующим кадром был Жан, лежащий всё на той же кровати, но на этот раз в бессознательном состоянии, пока его спина истекала кровью из крупных порезов и рассечений. Было похоже, что его стегали прутом, но затем, посчитали, что этого мало и перешли на более острые предметы. Нил вспомнил шрамы на спине Жана, глубокие и уродливые, и то, как он кусал и раздирал их ногтями, пока тот извивался от болезненных ощущений. И их местоположение полностью совпадало с местами ран. По крайней мере тех, что удавалось разглядеть за слоем уже запёкшейся крови. — Нравится то, что видишь? Я до сих пор не понимаю, как мне удалось не подохнуть от заражения или потери крови. Наверное, они очень старались сохранить мне жизнь. Но каждый раз я молил о смерти высшие силы, которые оказались слишком безразличны к страданиям ребёнка. Я не был услышал никем. А к моему восемнадцатилетию подошёл срок и меня закололи. Воспоминание о мальчике покрылось дымкой. На этот раз Жан лежал на каменном столе в каком-то подвале, с конечностями, привязанными к углам, пока его измождённое, худощавое тело окружала толпа людей в мантиях с капюшонами. Нил не мог разглядеть ни одно из лиц, но совершенно чётко видел то, как начался ритуал, а когда те закончили зачитывать какое-то подобие заклинания на латыни, над обнажённой грудью мальчика занесли кинжал. Его лезвие блеснуло в свете факел, но Нил не отводил взгляда от спокойного лица Жана, который… улыбался. — Я никогда не верил в существование этого демона и видел в смерти долгожданное спасение. К тому моменту я мечтал освободиться от мучений и воспарить. Я не боялся смерти, ведь моя жизнь была гораздо хуже. Испуская последний вздох, я надеялся на свободу. Когда кинжал воткнулся прямо в сердце Жана, внезапно всё вокруг почернело. — Но свободы так и не наступило. Я искренне думал, что все эти люди безумны, чудовища, коим нужно оправдание собственной жестокости, причина, чтобы удовлетворить свою жажду крови, а я лишь оказался жертвой их желаний. Как оказалось, демон был вполне себе реальным. Глазами убитого Жана Нил увидел, как он оказался в полной темноте, и в момент, как тот сделал шаг вперёд, некое мутное облако с чем-то, похожим на облегчение взмыло ввысь. Опустив глаза, Жан увидел на своих руках тяжелые кандалы. — Жертва никогда не нужна была для того, чтобы задобрить. Демон всегда был лишь пленником, неспособным подарить ни несметные богатства, ни беззаботную загробную жизнь. Каждые двести лет эти сектанты дарили темнице новую кровь, сами того не зная, сдерживая накапливающуюся силу, что по истечению двухсот лет должна была вырваться на свободу. Дуракам везёт, — Жан горько усмехнулся. — Долгое время они спасали свои шкуры, думая, что существо, которому они поклоняются, ценит их молитвы. И только я на своём горьком опыте смог узнать, что они оберегали себя от мести существа, проведшего во тьме и одиночестве два века. Жертва освобождала его от страданий и становилась вынужденным «наследником» этих оков, лишая того возможности отомстить. Картинки больше не сменялись. Жан позволил ему увидеть всю ту темноту, что окружала его долгое время, безысходность в которой он медленно и мучительно сходил с ума, наполняя раненное сердце самыми тёмными чувствами. — Шли десятилетия, а я не мог ничего сделать. Я потерял ощущение пространства и времени, запертый в своей двухвековой бесконечности, — прозвучало с тоской, словно Жан до сих пор помнил как это одиночество ощущалось. Возможно, так и было. — Я знал, что где-то там мои мучители счастливы, что они заводят семьи, живут. Даже мысли о том, что они умирают от старости, никак меня не успокаивали. Где-то там сменялись поколения, пока я ненавидел каждое мгновение своего бытия и не мог ничего, кроме того, чтобы бессильно ненавидеть. Память была моей главной пыткой, но только она была всем, что у меня оставалось, помимо ненависти и злости. Внезапно тьма стала чуть светлее и даже это малейшее изменение оттенка ослепило Нила, ведь предыдущий цвет был темнее, чем самый густой чёрный. Это был цвет безнадёжности и безысходности, и сейчас он мог наблюдать, как в нём появился какой-то проблеск. — А затем я встретил её. Точнее она сама меня нашла, — голос Жана потеплел и приобрёл оттенок ностальгии. — У вас таких, как Рене, называют экстрасенсами, но для меня она была просто той, кто может Видеть. Она видела больше чем остальные и наткнулась на меня, блуждая во снах по коридорам Вселенной. Я даже не знал, как она выглядит, мог только слышать её голос и каждую ночь она возвращалась ко мне. Мы много разговаривали. На краю воспоминания Нил смог расслышать мелодичный женский голос. Жан тоже замолк и он понял, что тот жадно вслушивался в эти звуки, поддавшись моменту эмоций. Рене разговаривала с ним нежным, спокойным голосом, одними своими словами принося умиротворение. В какой-то момент Нил понял, что слышит, как Жан ей отвечает. Вначале Жан был с ней груб. В каждую свою фразу он вкладывал столько ненависти, на которую только был способен. Он был озлоблен на сектантов, что заставили его страдать, на весь мир, что существует, игнорируя его страдания, на саму Рене, что одним своим появлением возобновила тоску по нормальной жизни. Она не поддалась ни на одну из провокаций. Он прогонял её — она не уходила. Он ругал её последними словами, угрожал — она его успокаивала, вливала в его душу свое искреннее сочувствие. Он молчал — она рассказывала как мир изменился за эти двести лет, рассказывала о себе, о людях, о доброте, которая ещё не была потеряна. В конце-концов Жан сдался. Он так изголодался по простому общению, по человеческому присутствию, что спустя месяцы начал ей отвечать. Он задавал вопросы, делился с ней своей болью, безумием, что за всё это время почти полностью поглотило его, пока Рене не стала его спасением. Жан рыдал о жестокости, которую ему пришлось пережить, обо всех лишениях, которые сделали его таким, о страхах, которые накрывали его с головой каждый раз, как она покидала его. Она всегда была рядом в моменты его слабости и разгоняла своей солнечной надеждой и спокойствием тучи его беспросветного одиночества. Нил не мог ничего видеть, но слышал и чувствовал, что между ними возникла связь. И знал, что скоро повествование подойдёт к моменту, когда Нил своими руками оборвал её. Он ощутил страх, не желая знать о последствиях её убийства, но Жан достаточно его ненавидел, чтобы продолжить. — Благодаря Рене у меня вновь появилось ощущение времени. Я знал, своими оковами чувствовал, что даже спустя столько лет секта продолжает существовать и это значило только одно: близится жертвоприношение. Я рассказал ей и об этом, — Жан втянул воздух сквозь зубы. — Она была такой чистой. Спросила, значит ли это, что скоро нам придётся попрощаться, ведь я, наконец, мог обрести покой. Оставалось каких-то два года. Она была готова принять любой мой ответ, даже если это значило, что я жажду смерти очередного невинного, лишь бы освободиться самостоятельно. И я хотел быть таким. Жан замолчал и Нил понял, что они приближаются к кульминации его рассказа. Он не знал, что с ним сделают по его окончанию, но все чувства испарились. Он хотел знать историю этого человека. Этого демона. Жан и вправду оказался невероятно интересным, пусть за этот интерес ему и придётся поплатиться жизнью. А что касалось Рене, теперь Нил понял, что именно она и была той странноватой флористкой. Возможно, глубоко в нём, теперь, когда он знал, каким важным для Жана человеком она была, зародилось что-то похожее на сожаление. Это чувство было новым и Нилу не нравилось, какую уязвимость оно в нём пробуждает. — Я не смог. Во мне появилось так много сомнений насчёт того, хочу ли я, чтобы кто-то умер ради моего спасение. Если бы я никогда не встречал Рене, я бы не начал колебаться, — в голосе проскользнула печальная улыбка. — Нет, я ни о чём не жалею. Она стала моим главным спасением и никакая свобода не шла бы в сравнение со всеми светлыми чувствами, что я познал. Я думал, что давно утратил последние крупицы человечности, но Рене стала той, кто мне её вернул. Слушая её рассуждения, чувствуя её бесконечную любовь ко всему миру, я хотел стать к ней ближе так сильно, что невольно и сам стал отчасти таким же. Я захотел перестать быть частью того цикла боли, что породила секта, — Нил не мог видеть, но услышал, как Жан нервно сглотнул. — И если раньше я бы без всяких сомнений считал дни до момента, когда очередной мученик своё место в моих цепях, то теперь я впервые начал задумываться. А что, если тот человек, которому предстоит стать жертвой, на самом деле этого не заслуживает? И я принял решение за ним наблюдать. Наконец, темнота начала растворяться и Нил смог увидеть уже знакомые кровати, что за сто девяносто восемь лет так и не начали выглядеть удобнее. Но но этот раз на кровати лежал не Жан, а другой человек. Коротко стриженный молодой парень сопел на голом грязном матрасе, подложив ладони под голову вместо подушки. Те участки тела, что выглядывали из-под всё того же одеяния, были покрыты огромными фиолетовыми гематомами. Присмотревшись, Нил увидел на одной из лодыжек бинты, скрывающие припухлость. — Его почти каждый день избивали, иногда дело доходило до переломов, — с отвращением выплюнул Жан. — Эти уроды решили поэкспериментировать, сочли, что тупая боль принесёт куда больше страданий, чем кровь. К тому моменту у меня накопилось достаточно сил и сдерживающие оковы немного ослабли, а Рене смогла научить меня кое-чему из своих штучек, так что я начал приходить к нему во снах. Следующая картина заставила Нила мысленно вздрогнуть. Он узнал эти глаза. Этот доверчивый взгляд, что до последнего оставался на лице Кевина, пока его глаза не потухли. И даже тогда его выражение сохранило какое-то подобие посмертной невинности, что и запомнилась Нилу так сильно. Он захотел сбежать из воспоминаний Жана, но знал, что не мог. Тот ни за что его не отпустит, пока он не увидит весь свой совершённый грех. Тем временем, Жан продолжал говорить и каждое его слово оказалось пронизано морем ласки. — Кевин был таким наивным мальчиком, — о, Нил прекрасно знал об этом. — Попал в секту совершенно случайно, когда кто-то из них подобрал его ребёнком после автокатастрофы, в которой погибла его мать. Даже если его и искали, никому не удавалось выследить секту, история которой исчислялась веками. Они вырастили его и всё это время Кевин считал, что он обязан стать следующей жертвой, чтобы отблагодарить этих тварей за жизнь, которую они ему подарили. Никакая жестокость не смогла его озлобить, и в свои девятнадцать он оставался с душой ребёнка, — следующая фраза прозвучала глухо. — Я думаю, они с Рене бы смогли подружиться. Если бы встретились. Нил больше не мог смотреть на зелень глаз Кевина и перевёл взгляд на полупрозрачного бестелесного Жана, посетившего его сон и его сердце сжалось. Если до этого он считал, что Жан с ним мягок и ласков, то это было только потому, что он не видел этого взгляда. То, с какой нежностью тот взирал на Кевина, каким тёплым голосом обращался к нему, с какой осторожностью брал его за руку, сломанную накануне, не поддавалось никаких описаниям. Даже Нилу, не обремененному многими чувствами, что свойственны людям, на секунду захотелось отвернуться. Он понимал, что наблюдает за чем-то глубоко личным, за двумя людьми, которые способны понять боль друг друга больше всего. — Я видел в нём себя, — эхом его мыслям откликнулся Жан. — И одновременно видел его самого, жизнь, которая для него всё ещё не потеряна, возможности и счастье, которые по их вине упустил сам. Я не хотел такой же судьбы и для него, а потому рассказал ему всё. Я не мог его напугать, а потому не вывалил на него сразу всё. В течение года я чередовал свои встречи с Рене и Кевином, советуясь с ней и постепенно рассказывая ему правду. О том, кем я являюсь, что его ждёт после смерти, о участи, которую никто из сектантов даже представить не мог. К тому моменту я и думать забыл о том, чтобы выбирать, достоин ли он спасения или нет. Я всем сердцем хотел, чтобы Кевин сбежал и спасся. У Жана уже вовсю дрожал голос и Нил поразился, как он мог испытывать столько всего по отношению к людям, которых ни разу не видел вживую. Где Рене одним своим счастьем способна вызвать самую тёмную зависть, а Кевин является напоминанием о собственном прошлом, которого он мог бы избежать, если бы только знал. Когда Жан вернул себе контроль над эмоциями, его тон приобрёл стальные нотки. — Не знаю, зачем говорю тебе и это, ты не заслуживаешь того, чтобы знать что-то настолько светлое, но я думаю, что он меня полюбил. Было ли это чем-то настоящим или же Кевин привязался к первому, кто проявил к нему доброту? У меня так и не появилось возможности это узнать. Но не думаю, что это важно — если бы я только мог, я бы потратил всю свою вечность на то, чтобы всегда быть рядом с ним, чтобы он больше никогда не знал страданий. В конце-концов, за неделю до того, как ему исполнилось двадцать один, Кевин сбежал. И в ночь перед побегом он сказал, что делает это ради того, чтобы моё сердце могло быть спокойно. Между благодарностью своим мучителям и моим чувством заботы он выбрал меня. Жан не плакал, но Нил в каждом лёгком вдохе, в каждом дрожащем звуке слышал его боль, то, как сильно он скучает по Кевину, который, по вине Нила, так и не смог достичь свободы. — Наша секта оказалась слишком самоуверенной, чтобы не быть готовой к побегу потенциальной жертвы. Они и подумать не могли, что их, — Жан процедил с презрением, — послушный Кевин посмеет их ослушаться и уйти. Логично, что никакой запасной жертвы у них подготовлено не было. Они, вроде, попытались кого-то наспех зарезать, но жертва не была принята. Ритуал оказался провален. Нил увидел глазами Жана, как оковы на его запястьях рассыпались прахом, а сам он, наконец, смог сделать вдох полной грудью, выпрямляясь и чувствуя, как сила наполняет его тело. Жан был способен на многое теперь, он мог даже прийти на Землю, в новой своей форме сделать всё, что угодно. Всё, что захочет. Кроме того, чтобы вновь стать человеком и обрести физическое тело. — Я думал, что в тот же момент отправлюсь уничтожать всех этих жалких сектантов, заставлю из пройти через все муки, что испытывал я, Кевин и ещё несколько несчастных до нас. Я хотел им отомстить за всю причиненную боль, за их больной фанатизм, за жестокость и слепоту к страданиям невинных детей, — он практически прорычал это и Нилу показалось, что Жан лукавил, говоря, что благодаря Рене смог позабыть о своей ненависти. О, он до сих пор горел ею. — Как я и говорил до этого, Рене меня отговорила. Смогла как-то пробиться через моё помутнение, вновь вывести меня на диалог. Наверное, я смог остыть только потому, что это была она. Даже в состоянии бесконечной ярости я больше не хотел её обижать, пугать или вредить. Я её выслушал. Нил с интересом навострил уши, почти забыв зачем Жан рассказывает и показывает ему всё это. Он знал конец этой истории, он сам был её виновником, но никак не мог унять своё любопытство и желание узнать, как они пришли к тому, что имеют сейчас. Его инстинкт самосохранения отошёл на задний план, а внутри вновь пробудилась жадность. Жан открывал ему знания, недоступные человеческому сознанию и даже если после этого он его будет пытать, убивать, или что там бывает в посмертии, в таком азартном состоянии он был к этому готов. — Она хотела спасения и для меня, но понимала, что если я прямо сейчас пойду и перебью всех сектантов, путь к свету навсегда будет для меня закрыт. Да, у меня появилось могущество, но прошли бы годы, десятилетия, Рене и Кевин бы состарились, уйдя в небытие, и я бы вновь остался в одиночестве, демон, обречённый на вечность. И к чему бы меня это привело? По её словам, пока мои руки были чисты от чужой крови, для высших сил я оставался невинной страдающей душой, имеющей шанс на спасение. И она пообещала мне найти способ это сделать. А я, ради неё, ни за что не желающий её разочаровывать, в очередной раз запрятал свою злобу в самые тёмные уголки души. У Нила перехватило дыхание, когда перед собой он увидел то самое кафе, а затем и самого себя, соблазнительно улыбающегося Кевину. — Я собирался познакомить вживую двух самых близких мне людей, — тускло произнёс Жан. — Здесь он только приехал в город, чтобы встретиться с Рене через пару недель, как сможет расположиться, а сам отвлекся на то, чтобы парочкой чудес решить его проблемы с документами. До этого я сказал Кевину где искать мой старый дом, знал что ему нужны средства для того, чтобы начать новую жизнь, а мои родители слишком тряслись над материальными вещами, до самой смерти сидя на сундуках. Оказалось чудом, когда ему удалось найти в заброшенном и разворованном особняке спрятанные драгоценности и заложить их, получив немаленькую сумму, которой ему хватило бы на несколько лет, с тем, как скромно Кевин привык жить в секте. Всё это произошло бы, не убей ты его в тот день. Очевидно, Жан потерял контроль над собой и своими силами от нахлынувших чувств, и воспоминания начали мелькать эпилептически перед глазами Нила, вынуждая его давиться воздухом. Это была всё та же сцена, приснившаяся ему этим утром, сцена, где он убивал Кевина, пока тот одними губами шептал молитвы вперемешку с именем Жана. И только теперь Нил узнал о последней подробности. Внезапно ему стало очень холодно. — А через два месяца ты убил и Рене. Знаешь Кевин после побега ударился в христианство и я принимал его выбор, но сам я никогда больше не упомяну Его и всё, что с Ним связано. Если Он и существует, то именно Он игнорировал мои просьбы два века назад, Он никак не помог мне в моём заточении, и, — Жан почти выкрикнул конец фразы, окончательно теряя самообладание, — именно Он позволил случиться невозможному совпадению. Только злой рок мог быть причиной тому, что единственные любимые мною люди попались в руки одного и того же серийного убийцы — тебя, Натаниэль. И только я знал об этом, но слишком скорбел по Кевину, чтобы управлять своими силами и сделать хоть что-то, хотя бы связаться с Рене, придя к ней во сне, которая все те два месяца старалась жить дальше, несмотря на потерю связи со мной и неведение относительно Кевина, который так с ней и не связался. А когда я вновь обрёл контроль, было уже слишком поздно. У Нила сжалось горло и он начал задыхаться. Нн не мог даже понять, было ли это реакцией тела на правду, которую он узнал, или же Жан дал волю своей ненависти и начал душить его там, всё ещё находящегося в подвале, пока сознание Нила продолжало наблюдать вновь и вновь повторяющиеся сцены убийства Рене Уокер и Кевина Дэя. — Не волнуйся, мы скоро закончим с этим, — наигранно обеспокоенным голосом пообещал ему Жан и в ушах Нила это отозвалось самой страшной угрозой. — Мой рассказ заканчивается тем, что ты меня разрушил. Я не стыжусь признать, что какой-то человек, посчитавший чужие жизни развлечением, смог сломить двухсотлетнего демона. Моя надежда на спасение умерла вместе с ней в твоём гараже, а без них я не хочу быть свободным, — Жан прерывисто вздохнул и если бы Нил мог его видеть, то он знал, что обязательно застал бы слёзы в его глазах. — Меня не сдерживало ничего и первым делом я сжёг дотла пристанище сектантов. Я потерял людей, ради которых боролся с ненавистью внутри и позволил ей поглотить себя полностью. Следующим я принялся за тебя. Я мог убить тебя быстро, хоть и мучительно, но это меня не устраивало. Поэтому я дождался твоей смертной казни и после этого заполучить твою чёрную от греха душу оказалось проще простого. — А если бы меня сочли невменяемым? — это было первой фразой, что Нил смог выдавить из себя спустя долгие минуты? — часы? — их дрейфования по океану памяти Жана, бездонному и тёмному. И Нил знал, что он сам уже близок к тому, чтобы затонуть, а то, что он сделал с Рене и Кевином якорем стремительно потянет его на глубину. — Тогда я бы приходил в твои сны, скрашивая твоё времяпровождение в психбольнице. Или тюрьме, если это будет следующим твоим вопросом, — раздражённо отмахнулся Жан. — Я бы сводил тебя с ума кошмарами до тех пор, пока ты сам бы не наложил на себя руки или не умер во сне от разрыва сердца. А затем ты снова стал бы моим, — мрачно усмехнулся он. — Прежде чем ты продолжишь мне мстить, — Нил сглотнул душащий его комок слёз от жалости к себе и сожаления обо всем происходящем, — ответь мне, где мы находимся? — Оказалось, что после того, как оковы пали, это место, которое я называю бесконечностью, стало способно мне подчиняться. Теперь оно может выглядеть не только, как кромешная тьма, а так, как я прикажу ему выглядеть. На этот раз, — Жан сделал акцент на этих словах, — я воссоздал свой особняк. Ну, и немного окружающих декораций, нужно же было создать иллюзию того, что ты и вправду куда-то ехал. А сама по себе, эта обстановка, — Нил почувствовал, как Жан мысленно обвёл рукой пространство, — является, как вы, смертные, назвали бы, симуляцией. Но довольно вопросов, нам пора двигаться дальше. Нил, ощутил оглушительную безысходность своего положения. Он находился в месте, из которого невозможно выбраться, наедине с существом, ненавидящим его каждым атомом своей материи. Он обречённо хотел поинтересоваться напоследок перед кошмаром, в который Жан собирался его погрузить, куда это, «дальше», но что-то истерическое в груди не дало ему это сделать и изо рта вырвалось лишь жалкое скуление. Вспышка. Воспоминание закончилось. Нил даже не смог вовремя отреагировать, когда Жан соскользнул со стула и медленно подошёл к нему, наклоняясь ближе. Он сжался в ожидании удара, ослепляющей боли, очередного кошмара — чего угодно, теперь он знал, что Жан на это способен. Но тот лишь схватил его подбородок одной рукой, поднимая его голову к себе и вынуждая посмотреть прямо в свои глаза. Нил послушно подчинился, в нём не осталось никаких сил на сопротивление — не после всего, что он узнал. Жан выглядел расплывчато и только тогда Нил понял, что в его глазах, оказывается, стоят слезы. Он вновь начал плакать. — Чего ты хочешь? — прошептал он. Ответный шёпот Жана ударил по ушам громче любого крика. — Я хочу, — медленно, размеренно, — чтобы ты боялся. Точно так же, как боялись они, когда ты их убивал. Я так желал, чтобы ты ощутил то же самое, когда человек, которому ты доверился в моменте, предаёт тебя, ввергая в пучину страданий. Думаешь, я не почувствовал, что ты был готов ко мне привязаться? Не знаю, умеют ли чувствовать чудовища, подобные тебе, но я был тебе интересен. Твой извращённый, больной мозг посчитал меня ровней тебе, — Жан истерично рассмеялся, а Нил пугливо вжал голову в плечи, пытаясь уйти от этого звука. — Ты не представляешь, сколько мне потребовалось усилий, чтобы беспечно улыбаться тебе всё это время, чтобы терпеть твои прикосновения, отвечать тебе так, будто я тебя не ненавижу всем своим небьющимся сердцем. Меня удерживала только мечта о том, чтобы ты познал тот же самый ужас, что и Рене с Кевином, чтобы по тебе раз за разом ударяло осознание, когда ты будешь вспоминать что же именно ты натворил. Я хочу, чтобы ты почувствовал хоть что-то, кроме безразличия. И меня устроит, если это будет страх. — Прости-прости-прости, — Нил, заикаясь, начал извиняться, ещё даже как будто веря, что в извинениях есть смысл, а этот демон способен даровать ему прощение. — Жан… Нил не знал как его умолять, как просить пощады, когда тот ни за что ему не даст даже её подобия. Не то чтобы он её и заслуживал. — Я буду мстить тебе за них каждую секунду, чтобы если ты и забыл их имя, то только потому, что так захотел я. У меня не осталось ничего и никого, ты лишил меня последнего, Натаниэль. Я застрял здесь навечно, мои руки перепачканы в крови, а моё искупление потеряно навсегда. Так оставайся здесь и ты. Это хуже чем ад, и мы будем существовать в нём вместе целую вечность. Я никогда не прощу тебя за их смерти и не отпущу, как бы ты ни просил. Я буду помещать тебя в тысячи, десятки тысяч, миллионы сценариев и исход везде будет один — я напомню, что именно ты искупаешь своими страданиями. И Пэнгроув был только началом, мой милый Нил. Глаза Жана наполнились глубоким и печальным чувством, когда он, присев на корточки, почти заботливо обхватил лицо Нила обеими ладонями. Большим пальцем он погладил его влажную кожу, стирая дорожки слёз, и Нил не удержался от очередного жалобного всхлипа, в ответ получая отчаянную улыбку скорби. Даже ненависть покинула его, оставляя за собой лишь признание, что Жан потащит его за собой на самое дно. Их грехи разные, но боль Жана позволит ему наказывать их обоих до скончания времён. Нил прикрыл глаза, когда лицо Жана приблизилось к нему, оставляя на его губах одновременно лёгкий и тяжелый, холодный и горячий поцелуй. Страха не осталось в его теле в эти мгновения их безмолвной исповеди, где один уже не мог ничего исправить, а второй не хотел отпускать, железным кулаком сжимая своё в клочья разорванное потерей сердце. Когда чужие губы отстранились от его, Нил успел сделать последний обречённый вдох, прежде чем Жан свернул ему шею. Наступила темнота. Нил открыл глаза и поморщился от головной боли. Он огляделся, часто моргая пока глаза привыкали к темноте. Его окружали стены и холодная каменная кладка, а где-то снаружи, вдалеке над головой завывал ветер. Видимо, Нил находился в каком-то месте, похожем на что-то вроде заброшенного подземелья. Он напряженно попытался вспомнить, как тут оказался, но головная боль только усилилась, и ему пришлось обхватить ладонями виски, чтобы её сдержать. За спиной послышались шаги. — Здравствуй, — сердце Нила дрогнуло, когда он резко обернулся. Позади оказался незнакомый ему молодой симпатичный мужчина и его щеки порозовели, когда тот приветливо улыбнулся. — Ты знаешь что это за место? Нил отрицательно покачал головой и мужчина охнул. — Я тоже ничего не помню… Но почему-то мне кажется, что здесь нельзя оставаться, это место выглядит опасным. — Почему бы нам не помочь друг другу выбраться? Я Нил. Нил Джостен, — этот человек определенно вызывал доверие, и если у него есть возможность искать выход из этого странного места не в одиночку, он однозначно собирается ею воспользоваться. Улыбка мужчины стала ещё шире, когда он протянул перед собой свою ладонь. — Я согласен. Жан Моро. Они пожали друг другу руки и неловко рассмеялись, когда с потолка прямо об их переплетенные ладони ударилась огромная капля воды. Их ждали неизвестность и, судя по всему, изнурительный поиск выхода и ответов на их вопросы. Вперёд по узкому коридору Нил и Жан уже отправились бок о бок, пока их мизинцы слегка касались друг друга, вызывая у Нила неуместные для их ситуации мурашки, но, казалось, тот ничуть не возражал, так что он отбросил эту мысль до более подходящего момента и зашагал чуть быстрее. Кап. Кап. Кап.