Четыре месяца тишины с запахом сырости

* * *

В камине полыхало пламя, пахнущее живостью, смолой и хвоей. Окрашиваясь в хищно-жёлтый оттенок с оранжевыми прожилками, оно превращало в угли дрова, срубленные прямо за домом. Ещё на стадии обсуждения планировки они отказались от экранов с имитацией, отдав предпочтение настоящему огню, о который можно согреться, поднеся руки на безопасное расстояние, и услышать треск сухих веток. Страх получить еловой шишкой по глазу оказался куда меньше, чем тяга к природе. Сам камин, разумеется, должен был быть обложен самым красивым и самым дорогим камнем — гладким, холодным на ощупь, бликующим в свете огня, как морская галька на берегу моря, растянувшегося неподалёку. Близость побережья была ещё одним решающим фактором. Свежий, солёный воздух придавал сил, а виды не просто были красивыми, но ещё и успокаивали. К счастью, на подобную роскошь имелись средства, и почти все идеи удалось воплотить. Вот только подготовительный этап растянулся на месяцы. Сынмин подолгу задерживался на работе, а Хёнджин сутками корпел над заказами: сгорбленный, с напряжёнными плечами, он щурил воспалённые глаза, потемневшие от усталости, словно перегоревшие угли. Его уши часто прижимались к голове от раздражения, а хвост нервно метался из стороны в сторону, пытаясь отмахнуться от очередных правок клиентов. С тех пор уголок у камина стал его личным пристанищем. Иногда, возвращаясь домой, Сынмин находил Хёнджина там — свернувшегося клубком на пятнистом ковре, почти родственным ему по окрасу. Тот спал так чутко, что даже пламя старалось не трещать лишний раз, а шишки жались по углам, чтобы ненароком не вспыхнуть. Лишь изредка дёргались уши, улавливая что-то во сне, и хвост едва заметно подрагивал в такт тихому сопению. Хёнджин уверял, что спит у камина исключительно из-за холода, что перестало считаться за аргумент после подключения отопления. Сынмин каждый раз ловил себя на другой мысли. Запах угля, которым была пропитана топка, был сильно схож с его природными феромонами. Сегодня всё повторилось. Стоило Сынмину опуститься рядом и коснуться ладонью затылка — мягких волос, впитавших дым и мятный шампунь, — как Хёнджин вздрогнул. Глаза распахнулись, он часто заморгал, пытаясь прогнать остатки сна, который совсем не приносил бодрости, только удовольствие от запаха. Уши запоздало поднялись, потом растерянно разъехались в стороны. Хвост затрепетал: не то от избытка радости, не то от растерянности. Он не услышал шагов по лестнице, не услышал как хлопнула входная дверь. Слуховой аппарат, как это часто бывало в последнее время, был выключен. Хёнджин всё больше полагался на телесные ощущения, которые подсказывали из какого угла ждать опасность: вибрация пола, движение воздуха, присутствие кого-то, которое чувствовалось кожей. Когда-то, в студенческие годы, он постоянно злился. На отсутствие денег, на наследственную особенность, тянущую за собой целую цепочку проблем. Врождённая односторонняя глухота бесила. Не потому что он знал, каково это, слышать иначе, а потому что не мог ни исправить это, ни научиться с этим жить. Шея ныла от постоянных попыток поймать источник звука, от вечного разворота головы и от звона внутри неё тошнило. И кому бы из сородичей он ни плакался, все лишь пожимали плечами, уверяя, что они уже давным давно привыкли, что сравнивать им не с чем, а некоторые и вовсе носили слуховые аппараты — именно подобные индивиды раздражали сильнее всего. Тогда Сынмин пообещал самому себе, что сделает всё возможное, чтобы Хёнджин научился полноценно слышать. Но годы всё перевернули. Теперь Хёнджин жаловался не на тишину, а на шум. Всё чаще срывал с уха дорогостоящее устройство, швырял его не пойми куда и отказывался идти на контакт, хотя всё прекрасно слышал вторым ухом. И просил Господа наградить его полной глухотой. Сынмин никогда не жалел денег, но каждая поломка наносила значительный ущерб его моральному состоянию и общему бюджету. Найдя аппарат под комодом, он уже не удивился. Гораздо больше насторожило другое — Хёнджин не почувствовал его запаха. Или сделал вид, что не почувствовал. Что было странно, они ведь даже не ссорились. Сынмин молча сел рядом. Наблюдал за чужим фырчанием, за тем, как огонь скользит по чёрно-белым пятнам волос, как грудная клетка размеренно двигается, как уши медленно опускаются, а хвост расслабляется, укладываясь на ковре. Хёнджин стал спать чаще. Слишком много. За неделю — уже четвёртый раз у камина, среди дыма и старых пледов, не считая глубоко ночного сна. Что-то было не так. Но пока Сынмин не понимал, что именно.

* * *

Он провёл ладонью по слегка закрученным волосам, и на пальцы тут же намоталась ровная половина светлых прядей. Между ними застрял небольшой клок, упрямо не желающий отпускать.       — Ты когда-нибудь начнешь вычёсываться? — в его голосе было больше усталого недовольства, чем характерной претензии. Дурацкая привычка тянулась ещё с юных лет. Сынмин находил то светлые, то чёрные волосы буквально везде: на своей одежде, на подушках, в ванной, в сумке. В общажном корпусе он, понимая все риски быть расцарапанным в кровь, регулярно закатывал глаза и носился за Хёнджином по коридору с расчёской в руках, угрожающе размахивая ею, пока тот заливисто смеялся. Несмотря на свою породу, которая не отличалась активной линькой, Сынмин вычёсывался часто и тщательно: то ли из врождённой чистоплотности, то ли считая это своеобразным ритуалом. Так делала его мама, да и с Минхо они время от времени копошились в головах и хвостах друг друга, чаще всего, когда перед сном становилось слишком скучно. Для далматинов же линька была чертой более чем характерной. Особенно для Хёнджина, который принципиально не обрубал свои волосы ниже плеч. Иногда эти самые волосы оказывались у Сынмина даже во рту, и это, пожалуй, было самым отвратительным. В любом случае, за столько лет он, волей-неволей, привык.       — Я не хочу, чтобы твои волосы были раскиданы по всей квартире. Но даже он уставал. Особенно, когда в еду попадала эта специфическая приправа.       — Значит, они будут раскиданы по чужой, — отозвался Хёнджин, не поднимая взгляда. Поджав ноги, он сидел в своём крутящимся кресле — излюбленном, с которого большую часть времени не слезал, особенно когда работал. Сделав ленивый оборот вокруг своей оси, Хёнджин сорвал слуховой аппарат и с показной небрежностью швырнул его на туалетный столик. Повезло, что он по воле случая приземлился туда, а не на пол. Пластик сухо щёлкнул, и в комнате повисла тишина, такая же как и в его левом ухе. Вероятно, сегодня он тоже был не в настроении. Сынмин застыл. Руки скользнули в карманы брюк, осанка не дрогнула ни на миллиметр. Лёгкий изгиб бровей лишь подчёркивал контуры его непроницаемого лица. Даже острые уши не шевельнулись. Только губы в короткой усмешке. Он медленно обошёл кресло, встав прямиком перед ним. Только сейчас Хёнджин соизволил задрать подбородок, и то, исключительно из упрямства и задетого самолюбия. Сынмин считывал это на раз два. Взгляд снизу вверх, из-под бровей, был пропитан откровенным вызовом. Мятная жвачка перекатывалась во рту, щёлкая о зубы. Сынмин наклонил голову вбок, прищурившись. Костяшки пальцев легко скользнули по выбритой щеке, задерживаясь на светлом участке кожи, одном из многочисленных, рассыпанных по всему лицу и телу, и остановились на светлом родимом пятне в форме сердечка. Едва ощутимо, но даже этого хватило, чтобы чужой пятнистый хвост предательски затрепетал, выдавая всё наигранное пренебрежение.       — Убери руки, — процедил Хёнджин, не моргнув и не отведя взгляд. Кислород не очищал кровь. Знакомая горячка вздула вены, но поддаваться ей в очередной раз не хотелось, она итак слишком часто брала вверх. Дёрнув головой, смахнув большую часть агрессии, колотящейся в груди, Сынмин резко потянул кресло на себя за подлокотники. Лица оказались слишком близко. Из губ Хёнджина вырвался резкий вздох. Его непоколебимость так легко трескалась в умелых руках. Горячее дыхание ударило в правое ухо:       — Я тебе не уборщик, чтоб за тобой шерсть собирать. Сынмин заглянул в бесстыжие глаза.       — Тогда будь добр, найми его, — голос Хёнджин дрогнул, но почти тут же заострился: — Или не еби мне мозг. Грубая рука схватила его затылок, собрав волосы в кулак. Он тихо пискнул от боли. Или удовольствия.       — Либо ты начнёшь чиститься сам, — процедил Сынмин, — либо я тебя постригу под ноль. В каком-то извращённом смысле ему нравилось это страдальческое выражение. В своё оправдание он убеждал себя, что эта эмоция вспыхивала в нём лишь тогда, когда Хёнджин действительно пересекал черту.       — Да что ты, — ухмыльнулся тот, выпутываясь из чужой руки.       — А будешь дальше выпендриваться — вообще на родину отправлю, — уже спокойнее добавил Сынмин, слегка отстраняясь, но так и не убирая рук с подлокотника. Ему было важно иметь контроль над ситуацией. Особенно, когда дело касалось Хёнджина.       — Только после твоего тура в Германию, — передразнил тот. Толчок в грудь, демонстративный взмах волосами, удар тонким хвостом, который больше походил на игривое поглаживание, и Хёнджин отворачивается к окну, скукоживаясь на стуле пуще прежнего. Он без надобности провёл карандашом по исписанному блокноту ещё несколько раз, наверняка, оставляя бессмысленные галочки. Остыл. От этого на душе стало легче. Сынмин на миг закрыл глаза, глубоко вдохнув, чтобы не рассмеяться. Более десятка лет назад он впервые повстречал кого-то, чей язык был острее когтей, а те не точились в нужное время так же, как и не стриглись волосы. Казалось бы, инцидент исчерпан. Сынмин вспылил, побубнил себе под нос, как всякий раз и бывало, когда эмоциональность Хёнджина выходила даже за пределы их большого дома, и забыл об этом на следующий день. Сколько бы жалоб и причитаний не вылетало из него, он всё равно будет собирать чужие волосы, пылесосить комнаты и проводить влажную уборку. Но возможно, всё-таки наймёт уборщика в следующем месяце. Вот только он не учёл, что от его взбалмошного омеги можно было ожидать чего угодно. И выставленных за дверь вещей, и полного погрома в их доме, и покупки нового на отложенные сбережения, и даже объявления в международный розыск. Сообщения сыпались на протяжении всего рабочего дня. Увидев восторженный текст о желании купить лошадь, Сынмин боялся вернуться домой, прекрасно понимая, что может обнаружить парнокопытное прямо в гостиной. Он умолял Хёнджина выйти на очную работу, потому что так шанс, что от их участка останутся только руины минимизировался, взамен на разрушенный офис. Впрочем, таких было сотни по всей столице — не велика потеря. Однако, Хёнджин был непреклонен, оправдываясь тем, что не может нормально функционировать вне родных стен, и искренне считал, что подъём в шесть утра опасен для психики — своей и окружающих. На сердце отлегло, стоило переступить порог дома. Ненадолго. Лошади, конечно не было, но и волос Хёнджина тоже. Точнее, те были, только не на его голове, а на кафеле ванной комнаты, разбросанные рваными кусками, перемешанные между собой двумя дуальными цветами. Сам Хёнджин сидел на стиральной машинке с бритвой в руках, с гордым видом и двухцветным ёжиком длиной в пару сантиметров. Похоже, отражение в зеркале его устраивало. Почти так же, как выражение лица Сынмина в дверях.       — Решил не утруждать тебя, — пожал он плечами, сдувая прилипшие волосы с плеч. Столкнувшись с замешательством, он нахмурился и продолжил в саркастичном тоне: — Что? Тоже не нравится? Хёнджин спрыгнул на пол и, будучи выше на пару сантиметров, слегка наклонился, заглядывая Сынмину прямо в глаза. Смотреть снизу вверх он позволял себе только сидя.       — Мне все равно на твоем мнение, знаешь. Сынмин усмехнулся краешком губ и коротко чмокнул его в щеку.       — Ты когда-нибудь перестанешь истерить без повода? — мягко уточнил он, наклоняя голову.       — Придурок. Хёнджин обиженно толкнул его плечом и ушёл, так и не получив ожидаемой реакции. Это было необычно. Ведь Сынмин никогда не видел своего мужа с волосами, подстриженными чуть ниже обычной длины — тот ценил их, как зеницу ока. И всё же убирать ладонь с колючего ёжика совсем не хотелось. Так он казался даже теплее. Своенравность была для Хёнджина столь же естественной, как линька для далматинов. Он смело высказывал несогласие с преподавателями в институте, когда Сынмин дёргал его за рукав и настоятельно просил замолчать; уверенно шёл разбираться из-за любой мелочи, будь то обсчёт на несколько вон в магазине или уличные попрошайки, до последнего доказывал правоту клиентам, когда те ставили своё мнение выше профессионального веб-дизайнера с опытом. И в его поведении не было ничего удивительного. Кроме тонких нюансов, которые Сынмин продолжал списывать на взбалмошный характер.

* * *

Корпоратив высосал из него последние силы — те, что он приберёг исключительно на дорогу домой. Общение с людьми давило. Находиться с ними в одном пространстве, то же самое, что быть запертым в плохо проветриваемом помещении. Приторные улыбки, липкие взгляды, навязчивое желание прислониться ближе, словно обручальное кольцо было не более чем декоративной деталью. Это въелось под кожу так сильно, что Сынмин вызвал такси — личного водителя совсем не хотелось дёргать с его законного выходного в такое время. Да и особой нужды в нём не было. Чаще всего он добирался куда-то своим ходом, пользуясь общественным транспортом и находя в этом своё личное успокоение. То ли привычка с юных лет, то ли извращённое удовольствие наблюдать выражения лиц вымотанных бедняков, пахнущих потом и дышащих друг другу в затылки. Глумился он лишь время от времени, только когда появлялась нужда насытить внутреннего ребёнка, все ещё не до конца верившего в успех, добытый честным трудом. И потому, переступив порог дома и сбросив туфли, Сынмин первым делом захотел зарыться в объятия своего мужа. Полумрак комнаты вынуждал продвигаться на ощупь, желательно не наступив на очередную брошенную вещь — от фантика до набора инструментов. Ориентиром служил едкий свет от монитора и клацанье клавиатуры. Других звуков не было. Хёнджин презирал шум больше, чем людей.       — У нас электрика полетела, — раздалось из темноты, когда до цели оставалось несколько шагов. К счастью, слуховой аппарат сегодня был на своём положенном месте. — Я целый день угробил, чтобы все починить. Оценить результат было сложно, потому что свет не горел нигде, но Сынмин безоговорочно верил в способности своего любимого. Всё, что касалось починки электроприборов или сборки мебели ложилось на крепкие плечи Хёнджина. К счастью или к сожалению, природа наградила Сынмина другим складом ума. Иногда ему казалось, что гон в последнее время сбивался с расписания исключительно из-за омеги с чётко очерченными мышцами под чёрной майкой и отвёрткой в зубах, суетящегося над очередным перегоревшим светильником. Стол превратился в храм неконтролируемого хаоса, но это меньшее, что Хёнджин мог устроить за день, и то лишь потому что был занят работой. Сынмину стоило быть благодарным. Две пустые упаковки кислого скитлса и одна надорванная, из которой прямо на пол сыпались разноцветные шарики, кружка остывшего кофе, заляпанная жирными застывшими каплями, от которой Хёнджин — какого-то чёрта — всё ещё отхлёбывал, две догорающие свечи и ворох бумаг вперемешку с безделушками. Увидь Сынмин спросони это сочетание несочетаемого, точно бы посчитал, что у него разорвался сосуд в голове. Хёнджин не отрывался от экрана, дописывая код. Но стоило Сынмину оказаться рядом, тот нежно провёл хвостом по его бедру и повёл ушами, желая получить заслуженную ласку. Он нуждался в ней. Даже в приступах ревности, обиды или злости, не мог устоять перед тем, чтобы прижаться к мужу, начать целовать с головы до ног, растрепать мягкие волосы, недавно залоченные для очередной важной встречи, канючить, чтобы получить эту ласку в ответ, а не только взгляд, пусть и наполненный желанием. Прислонившись ухом к чужой груди, желая как всегда потереться о неё головой, он вдруг замер. Тишину разрезало несколько идущих друг за другом вдохов.       — Сколько идиотов сегодня тёрлось вокруг тебя? — недовольно пробурчал он, но так и не отстранился. — Пахнешь отвратительно. Сынмин не стал спорить. Он провёл кучу часов в компании нескольких десятков людей, так что от его привычных феромонов — сочетания угля и лилий — не осталось и следа. Только терпкая сладость на одежде и коже, которую хотелось как можно скорее смыть. Но он пренебрёг душем, потому что к Хёнджину хотелось сильнее. То ли запах так неудачно ударил в ноздри и горло, то ли день решил добить напоследок. Грудь полоснула сковывающая боль и острый кашель, знакомый, но не менее раздражающий. Сынмин упёрся ладонью в стол, пряча громкие, по-настоящему пугающие звуки в локте. Рубашку придётся сразу кинуть в стирку. Хёнджин обеспокоенно повернулся.       — Воды? — он взволнованно встрепенулся, собираясь встать. Сынмин мягко опустил его обратно, положив руку на плечо.       — Всё в порядке, — выдавил улыбку он, отдышавшись. Ложь, даже не пытавшаяся притвориться правдой. Приступы нападали на него часто, как бездомные шайки в неблагоприятных районах. Несмотря на то, что их вероятность повышалось из-за физической активности или сильного стресса, иногда они приходили без всякой причины и каждый раз приносили ужасную боль. Не только физическую. Сынмин мог привыкнуть ко многим вещам, но и он уставал. Жить, не зная в какой момент его сердце, окончательно устав, остановится, было невыносимо. Таблетки, хоть и помогали, выворачивали желудок.       — Как работа? — тихо спросил он, уводя разговор в сторону. Яркий экран тут же вызвал зевоту. Ладонь сама легла на непривычно колючую макушку, поглаживая. Ему показалось, что в ответ он услышал тихое мурчание, полностью не соответствующее псовым. Впрочем, Хёнджин много чему не соответствовал. Как минимум, рамкам приличия. Именно за это Сынмин его и любил.       — Почти доделал сайт, — пробормотал тот, все ещё следя за мужем боковым зрением. Пальцы бегали по клавишам, выученным наизусть за долгие годы работы за компьютером. Шум чужого, все ещё живого сердца успокаивал. От него единственного не воротило.       — Дедлайн завтра… — тяжёлый вздох. — Скорее всего опять придется всю ночь сидеть. Сынмин протянул руку и незаметно убавил яркость монитора, от которого резало глаза. Он был уверен, что у Хёнджина они горят и сохнут, но оторваться от дела, пока не выполнишь его идеально — было ещё одной дурацкой привычкой.       — Хочешь, покажу? — взгляд округлился, умело пробив оборону из ресниц и чего-то невидимого, что Сынмин по глупости строил вокруг себя. Хёнджин любил делиться тем, что у него получалось, а получалось всегда очень хорошо. Сынмин не смел отказать его рвению к похвале и одобрению. Он был готов дать ему всё, что тот попросит, сполна.       — Конечно, — выдохнул он с улыбкой, по привычке заправляя за уши несуществующие пряди. Оставив поцелуй на его макушке, он задержался совсем немного, вдыхая запах сырости после дождя, который уже так давно не накрывал их город.

* * *

Вопросов с едой у них почти никогда не возникало. Ещё со студенчества они выяснили, что вкусы у них на удивления схожи, и со временем почти не изменились. В любом случае, найти ресторан или кафе, которое устроило бы обоих, было несложно. Кухня в их доме существовала скорее как декорация. До последнего туда даже не хотели ставить плиту — какой в ней смысл, если к ней никто не притронется? Сынмин разочаровался в своих кулинарных способностях лет в пятнадцать, когда едва не спалил бабушкин дворик, забыв мясо на гриле, и чуть не подпалил свой хвост. Минхо смеялся над ним ещё недели две и припоминал каждый раз, стоило огню замаячить на горизонте. Хёнджин же, даже строго следуя по стопам самого лёгкого рецепта, умудрялся превращать любые продукты в нечто ужасное, что, кажется, было небезопасно даже нюхать. Так что в части личных накоплений или общего бюджета стабильно образовывалась внушительная дыра — сбережения, уходившие исключительно на еду. Везло лишь тогда, когда к ним приезжал погостить Минхо — двоюродный брат Сынмина. Тот, по всей видимости, забрал всю страсть их родословной к готовке ещё в утробе матери, не оставив Сынмину и шанса. Доставки были разными. И хоть популярностью пользовался фастфуд, не было проблемой выбрать диетическое меню или рацион с выверенным балансом. Только Хёнджин на эти правила плевал с завидным постоянством, чаще чем на социальные нормы. Сынмин иногда бурчал, уставая собирать по всему дому — и на первом этаже, и на втором — обёртки от батончиков и конфет вперемешку с волосами. В остальных случаях ему было всё равно, чем питается муж, лишь бы радовался. Только в последнее время некоторые приёмы пищи вызывали странную реакцию. Хёнджин стал чаще бегать в туалет. Сынмин успел настрочить несколько жалоб ресторанам, пытаясь вычислить источник проблемы. Но решил, что у старшего обычная непереносимость каких-то компонентов. Или расстройство кишечника. Тем не менее, Хёнджин поправился. Сынмин не видел в этом никакой проблемы, напротив, тело выглядело здоровым, избавившись от излишней худобы. Но самого Хёнджина это приводило в ярость. В глазах вспыхивала злость на самого себя. Однажды, он едва не разбил зеркало, в которое подолгу вглядывался. Попытавшись по привычке заправить волосы за уши, он наткнулся на пустоту — и это добило. Хёнджин сорвался с места и почти вылетел в другую комнату, хлестнув хвостом по воздуху. Сынмин заметил это совершенно случайно. Он нахмурился. И почему-то впервые подумал, что дело может быть не только в еде.

* * *

Коврик у камина был откинут в сторону — его точно пнули в раздражении. Огонь потушен. Свет снова нигде не горел. Возможно, к лучшему, потому что если бы Сынмин увидел устроенный погром из скинутых на пол книг, разбитых статуэток и разорванной одежды, его сердце, пожалуй, действительно могло бы не выдержать. Накричать хотелось невыносимо сильно. Сильнее, чем обычно. По-хорошему, за такое мало и убить, ведь каждая вещь стоила неприличных денег. Но ради собственного благополучия — и ради его благополучия — он сдержался. Как хорошо, что он мог втянуть воздух носом и прикрыть глаза на секунду, чтобы хотя бы дойти до состояния «терпимо». В доме пахло так, будто за окном сутками балагурил ливень. Но их город уже которую неделю оставался сухим, даже трескающимся от жары. Хёнджин сидел на кухонном столе, свесив ноги с края. Горело несколько свечей, возможно, тех самых, что не догорели в прошлый раз. Их дрожащие огоньки подсвечивали сигарету в его пальцах и пепел, который сыпался прямо на пол. За спиной стоял забытый стакан выдержанного коньяка, выпитый наполовину. Сынмин сжал зубы, пытаясь считать до пяти, пытаясь вспомнить звук моря, шелест листвы, дыхание теплого ветра — всего того, что советовал ему доктор, помешанный на медитациях и осознанности. Нихера не помогало.       — Что случилось? — спросил он, намеренно приглушая голос. Плечо упёрлось в дверной косяк.       — Ничего, — очевидно ответил Хёнджин, равнодушно пожав плечами. Сынмин сделал ещё один шаг и ещё один глубокий вдох. Море, шелест, ветер. Уши незаметно дрогнули. Складка между бровей разгладилась понимаем. Он не вёл календарь циклов своего омеги. Обычно не было нужды, он понимал все интуитивно и чаще всего за несколько дней до начала. Как минимум, по поведению этого щенка, которому вечно не доставало внимания. Да и в целом в этом не было никакого смысла, так как течки случались не чаще двух-трех раз в год. В конце концов, они не кролики. Но из-за повышенной рабочей нагрузки он совершенно потерялся в датах. И мог не отследить. Вероятно, время близилось к последней. И это не сильно радовало. С одной стороны это было странно. Ведь прошлая была всего пару месяцев назад и Сынмин ещё не успел отойти от нее. Именно тогда Хёнджин устроил истерику и почти набросился на него с кулаками из-за какой-то мелочи, которую Сынмин вытравил из памяти почти сразу. Это бельмо мешало ему здраво соображать. Единственное — он признал свою неправоту не только чтобы успокоить омегу в уязвимый период, но и потому что сам понимал, что облажался. Вскоре они довольно быстро помирились. А в начале года Хёнджин чуть не ушел из дома в двадцатиградусный мороз, оставив на его руках бесчисленное количество царапин. На второй неделе течки он сломал слуховой аппарат. Подобное поведение пришлось терпеть ещё семь дней. Черт побрал бы этих далматинов. С другой стороны, регулярность могла нарушаться и это было абсолютно нормально.       — Ты можешь попробовать обмануть меня, — строго сказал Сынмин, вклиниваясь между его ног, которые почти не сопротивлялись, — но не моё обоняние и наблюдательность. Белые, выглаженные брюки, белые носки, блестящие туфли на каблуке — такие же, как те, что остались в прихожей. Рубашка, бабочка, фирменная подвеска и серёжка, о стоимости которой Сынмин предпочитал не думать. Ещё одна особенность — при приближающейся течке Хёнджин не мог выглядеть плохо. И зачем-то пытался перебить свой природный запах: то терпкой мятой, то приторной сладостью, от которой его самого же воротило. Потому что он завидовал. В двадцатилетнем возрасте Сынмин наслушался истерик о том, что никто и никогда не выберет омегу — тем более с молочно-белыми рваными пятнами по всему телу, — если тот пахнет дурацкой сыростью и мокрым асфальтом, а не типичными фруктами, выпечкой или ещё чем-нибудь до жути банально-тошнотворным. Но к тому моменту Сынмин знал, что уже выбрал. Хотя сам был не лучше. Мысли о том, что он «бракованный» и по сути ничего не может дать, годами грызли изнутри. И лишь на секунду в глазах Хёнджина вспыхнула искра тревоги, причину которой Сынмин не смог уловить. Он мог о чём-то не знать?       — Тогда не задавай идиотских вопросов, — Хёнджин оттолкнул его каблуком, развернулся на девяносто градусов, упрямо уставившись на диван, и продолжил сыпать пеплом. Сынмин привык. Он давно перестал жаловаться. Это стало чем-то обыденным: как запить таблетку водой вместо завтрака, надеть костюм, провести переговоры, вернуться домой и насытиться запахом дождя. Он потратил несколько секунд на разглядывание плитки на полу. В ближайшее время придётся найти силы либо на уборку, либо на клининг. Желание допить коньяк было невероятно сильным, но его вовремя остановило напоминание о собственном здоровье в виде тяжёлого вдоха, словно в лёгких что-то застряло. Кивнув самому себе, он сел на диван, приподняв ноги омеги за щиколотки, чтобы пролезть. Стряхнул с брюк непонятно откуда взявшуюся нитку и похлопал по месту рядом с собой.       — Иди сюда. Хёнджин раздражённо выдохнул:       — Я тебе не псина, чтобы… Сынмин выгнул бровь и дернул хвостом на такое смешное утверждение.       — Ну, в смысле… — Хёнджин на мгновение растерял всю напускную серьёзность, — Я не побегу по первому требованию. Эта вычурная гордость забавляла.       — Это нужно не мне, Сэмюель. По позвоночнику Хёнджина пробежал ток. Батюшка наградил его двойным именем, о котором знали единицы. Но именно Сынмин научил не ненавидеть его. Он фыркнул, медленно затушил сигарету в выгравированном стакане с почти растаявшим льдом и все-таки спрыгнул на диван. Дурацкая бабочка душила, он быстро сорвал её себя, отбросив куда-то на пол. Голова, нехарактерно поведению, мягко легла на колени. Такие любимые и невероятно приятные колени. Удивительно тёплые. Даже от них пахло углём. Хотелось уткнуться в них носом и больше никогда не поднимать голову. В животе что-то странно дрогнуло. Стоило окольцованным пальцам начать массировать макушку, из горла вырвался тихий, жалкий скулёж. Пятнистый хвост лёг на собственные бёдра.       — Хочешь что-нибудь? — тихо спросил Сынмин, наклоняясь. — Ванна, еда, сон, секс? Молчание растянулось на добрую минуту. Можно было подумать, что Хёнджин уснул, если бы через секунду снизу не донёсся сдавленный всхлип. Он впервые не сдержался рядом с ним за долгое время. Сынмин осторожно зацепил хвост, погладил по спине, вытащил рубашку из брюк и коснулся кожи. Проскользив по пояснице, пересчитал ребра и вернулся к низу живота, согревая своим теплом. Другой рукой он медленно массировал чужую ладонь. Сырость.

* * *

Хэллоуин наступал на пятки совершенно незаметно. Если бы не навязчивые напоминания на каждом углу города и в социальных сетях, если бы не изображения пауков, скелетов и тыкв в витринах и окнах, они бы легко пропустили его, как очередной ничем не примечательный день. Разумеется, не только «реклама» подобного торжества помогла вспомнить о празднике. В семье двух трудоголиков к таким датам не готовились. Вот только у семьи Ли, как всегда, были совершенно иные планы. Сынмин, щурясь и ругаясь про себя, тёр заспанные глаза, пока шёл к раздражающе пищащему звонку. Легли они под утро. Перед дверью он машинально взглянул в зеркало и ещё больше ужаснулся своему виду. На секунду пронеслась мысль, что незваные гости испугаются и уйдут сами. Но взгляд в глазок убил надежду.       — Тихо, Хёнджин спит, — с порога заявил он, как только открыл доступ к своему дому. В котором не хотел видеть никого, кроме храпящего чудовища на своей подушке. Минхо тут же расплылся в улыбке, опустив Чонина на пол. Зашедший за ним Феликс, предчувствуя очередную глупость от своего мужа, закрыл уши более чувствительному к звукам Чонвону.       — Подъём! — прокричал Минхо, как можно громче, хлопая в ладоши. Чонин расхохотался, прикрывая рот ладошками. Даже его маленький хвостик радостно затрепетал. К счастью или к сожалению, сын-омега унаследовал характер папы-альфы. Феликс ударил Минхо по плечу и как-то грубо обозвал его, но Сынмин плохо разобрал как именно.       — Что? — возмутился Минхо, потирая ушиб. — Он все равно не услышит.       — Ещё одно слово… Уши Феликса напряглись, а в глазах вспыхнуло колкое предупреждение. В любом случае, Минхо не стоило сильно выпендриваться со своим бельмом на глазу — врождённой односторонней слепотой. В этом они с Хёнджином были похожи. Только Минхо никогда не считал это проблемой и не стремился скрыть свой «недостаток». Наоборот, иногда считал это очень даже красивым, особенно после того, как выкрасил свои волосы, уши и хвост в пепельный, на фоне чего слепой глаз стал сочетаться со всем остальным. Он не испытывал трудностей, кроме того, что действительно был полностью обезоружен, не видя всего, что происходит с правой стороны. Вертеть головой он часто ленился. Именно в этот момент из-за угла выползло нечто с до боли уставшим видом. Работа ночь напролет явно не шла на пользу, но приносила деньги. Это стояло в приоритете, потому что, несмотря на хорошую зарплату Сынмина, покрыть все желания можно было только с ещё одним заработком. Да и сам Хёнджин не вынес бы безделья. Тогда их любимому дому и не очень любимому городу точно пришёл бы конец. Он молча направился на кухню: за водой или таблеткой, или хоть чем-то, потому что виски ломило так, что было проще прострелить себе голову. С Минхо у них были хорошие отношения. Настолько хорошие, что они постоянно цеплялись друг к другу, норовя выплюнуть какую-то колкость или издевательство. Оба понимали, что ничего серьезного в этом нет, кроме шутки и странной формы близости. В конце концов, именно Минхо однажды отвесил ему болезненный, но эффективный пинок — в прямом смысле — когда Хёнджин боялся признаться Сынмину в чувствах. А потому пройти мимо он не мог. Рука сложилась в кулак, средний палец полетел прямо в сторону Минхо, так же быстро и исчез за пределами кухни.       — Хёнджин! — процедил Феликс, прикрывая двум неугомонным мальчикам, которые запутались в собственных ботинках, глаза. — Здесь дети.       — Они уже взрослые, — донеслось приглушенно.       — Им пять! Минхо лишь ухмыльнулся, кажется, даже не заметив грубого жеста, по крайне мере придав ему меньшее значение, чем чужим волосам.       — Эй, пятнистое создание, что у тебя на голове? — он проследовал за Хёнджином так и не сняв обувь. Феликс закатил глаза, тут же прикрывая их. Вероятно, Минхо проведет «хороший вечер», когда вернется домой.       — Круэлла, — саркастически вылетело из кухни.       — Кошелёк или жизнь! — радостно выкрикнул Чонин в образе Дракулы. Сынмин потрепал его по голове, поймал тёплый взгляд Феликса и вдруг понял, что родственники — это не всегда плохо. Кроме двоюродных братьев. На столике дымился глинтвейн, рядом — наполовину пустые кружки с какао, с которых уже давно были съедены все зефирки. Свет был выключен, свечи мерцали в каждом уголке комнаты, а Минхо даже успел испечь тыквенный пирог, ругаясь на ужасную кухню, которую и кухней то назвать было сложно, так как на ней не было ничего нормального. Конечно, его недовольство звучало в более грубых словах, но оно быстро растворилось в аромате свежей выпечки. Вместе с пирогом на столе появились синнабоны, медовое печенье, блинчики с овощами и рисовые пирожки. Сынмин не понимал, как все эти блюда можно было приготовить за полтора часа, так ещё и одному. К готовке Минхо никого кроме себя не подпускал, аргументируя тем, что хочет поесть нормальную еду, а не пересолённые угли. Доверия не было даже к своему мужу. Хёнджин, хоть и нехотя, занялся украшением дома вместе с Феликсом. Немного радости в работу внесли бегающие рядом дети, которые уже давным давно растеряли свои костюмы где-то в пределах разных комнат на обоих этажах. Все, конечно, было не так радужно и весело. Хёнджина успело вырвать от терпкого запаха глинтвейна. Никто не придал этому значения, кроме Феликса, который наблюдал за ним все остальное время с хитрыми глазами совы, охотящейся за мышью.       — Всё хорошо? — спросил он с улыбкой, отрываясь от гирлянды с приведениями. Хёнджин насторожился, видя как у того на секунду расширяются ноздри. Чутье, как и обоняние, у Феликса было развито на высшем уровне. Особенно ловко он подмечал все детали связанные с медициной и репродуктивным здоровьем — так проявлялись отголоски его профессии. Сглотнув, Хёнджин неспешно кивнул и отправился на поиски скотча.       — Он разорвал все подушки в прошлый раз. В другом конце комнаты сидел Минхо. Он устало вздыхал, потягивая глинтвейн, надеясь, что алкоголь как можно скорее ударит в голову и хотя бы расслабит. Два пальца к виску, взгляд в пустоту — привычное положение.       — А я даже не разозлился. Не понимаю, почему он вертит мной как хочет, — удивляясь своей же реакции, продолжил он.       — Течки — сплошная головная боль, — подметил сидящий на соседнем кресле Сынмин. К глинтвейну он не притрагивался. В большом доме всегда хватало комнат. На обсуждении планировки, что Хёнджин, что Сынмин настаивали на двух спальнях. Удивительно, их мнения, предпочтения и вкусы часто совпадали даже в быту. Это было большим плюсом при сочетании двух взрывных характеров. Наличие двух спален часто предотвращало катастрофу. Ложиться в кровать с человеком, которого только что проклинал, — не лучшая идея. Но не только это можно было отнести в колонку «за». Их режимы не находили взаимопонимания: когда один вставал, другой только ложился. Каждому было необходимо личное пространство, комфорт и удобства. Слишком много факторов мешало делить одну постель. Без ссор и пререканий, они решили оформить каждому по спальне. Но это вовсе не значило, что они не встречались в одной плоскости у кого-то из них. Комната Сынмина была выдержана в тёмных, приглушённых тонах, с зашторенными окнами — свет он не переносил. Ничего лишнего, только приятный полумрак, в котором прятались мелкие детали, говорящие о самом хозяине. В остальном, всё по привычным стандартам: кровать, шкаф, рабочий стол. Этого было вполне достаточно. Но картину завершало кожаное кресло. После рабочего дня Сынмин частенько падал в него и закрывал глаза, перед тем, как пойти в душ. Везло, если он не засыпал. В любом случае, каждый раз он оказывался в домашней одежде и в своей постели. К этому однозначно была приложена чужая рука. Но помимо этого, кресло имело и другую функцию — своеобразный трон для кукловода. Сынмин сидел в нём, закинув ногу на ногу. Брюки — такие же, как у Хёнджина, только чёрные — бежевая водолазка, стягивающая контуры тела. Закатанные рукава обнажали исцарапанные предплечья. Уши, то и дело дёргающиеся в сторону кровати, ласкали громкие стоны, тяжёлое дыхание и шуршание простыней. Гон он переживал самостоятельно, но лишать своего омегу достойной течки — по крайней мере, лучшим вариантом из тех, что они имели — ему никак не хотелось. Разглядывание потолка оказалось увлекательным делом. На нём обнаружилось много мелких деталей, в том числе халтура рабочих. Но с этим можно было разобраться позже. Ему нужно было думать о чем-то спокойном, но для этого придётся закрыть уши. Возбуждения он не был лишён, но даже это простое природное явление могло угробить его. Медицинские препараты должны были снижать либидо, они это делали, но видимо недостаточно. От Хёнджина и его запаха, который обильно вырабатывался сейчас, окутывая комнату холодом и свежестью, мазало очень сильно. Сынмин ощущал, как щеки разгораются, как напряжение в штанах то растет, когда он теряет контроль, то снижается, когда он приходит в себя. Следовало держать голову ровно, потому что смотреть в зеркало во весь рост, висящее сбоку от него, было опасно. Вероятно, это стало бы критической точкой, после которой он точно лишился бы рассудка и всех предохранителей. Он втянул воздух носом и в очередной раз прикрыл глаза, когда большой палец скользнул вверх по экрану с мигающим приложением. Это действие выглядело довольно беспомощно и жалко, но думать об этом Сынмин не хотел. Хёнджину было достаточно его присутствия, чтобы закончить. Шелковые простыни холодные и приятные на ощупь, контрастировали с разгорячённым телом. Вибрация игрушки в нём заставляла выгибаться и взвизгивать, а если та уменьшалась — тихо скулить. Он пыхтел так, словно сейчас задохнётся.       — Х-хочу твой узел… — бездумно бормочет он, сжимая бёдра и лаская свою шею руками. Сынмин выдыхает. Ему нужно ещё несколько секунд, чтобы сконцентрироваться, опустить голову и заученно ответить:       — Нет, детка, нельзя. Хёнджин разочарованно стонет, кулаки, соединённые розовой лентой, стучат о простынь. Когда на врождённую капризность накладывалась течка, голова могла взорваться. Причем голова Сынмина.       — Хочу щенков, Минни, — по его щекам с выточенными скулами текли не пойми откуда взявшиеся слёзы, — Заполни меня щенками! Эта тема нередко поднималась в их доме, но гормоны делали её частоту непредсказуемой. Совсем скоро Сынмин научился выключать острые уши. Понадобилось не так много времени, чтобы довести ползущего по простыням Хёнджина до оргазма, и скучающего за креслом Сынмина до зевоты. Единственное, что оставалось, если нет шанса получить то, что ты хочешь — сбежать в анабиоз. Несмотря на то, что Хёнджин выгнулся дугой и уже испачкал семенем свой живот, грудь и даже хвост, который невовремя вздёрнулся в ненужном месте, Сынмин не снижал скорость.       — Минни, — с трудом вздыхает Хёнджин, не в силах оторвать спину от простыни. Кажется, та и вовсе прилипла к ней, — Мин… Сынмин с садистким удовольствием крутит в руках телефон, видя, как Хёнджина трясёт. Пот обильно стекает по лбу и вискам, возможно, от излишней стимуляции или того, что тот не успевает ни предупредить, ни предпринять что-либо. Из глотки вырывается хрип. Член снова напряженно дёргается, так и не успев размякнуть. Игрушка, зажатая мягкими стенками, так приятно давит, что он окончательно расслабляет каждую мышцу в теле. Лёгкая щекотка и горячее покалывание бежит по всей длине и из уретры начинает литься желтоватая жидкость, беспорядочно пачкая всю кровать и его самого. Теперь Сынмин доволен. Несмотря на кучу странностей, они сходились и в желаниях. Это было главным. Видеть Хёнджина беспомощным — не то, что ему нравилось. Больше грела мысль, что через секс и прелюдии удавалось отпустить себя. Не говоря о том, что сейчас омега нуждался в этом, как никогда. И Сынмин уверен, что тот подползет к нему ещё ни раз за день, ни раз за неделю. Но всё, что ему оставалось — крутить дурацкий телефон с разными режимами и наблюдать со стороны. Он отпивает сок из стакана, стоящего на столике, и пытается вообразить на языке вкус забытого алкоголя. Гасит экран телефона, чтобы сунуть его в карман, но из приложения не выходит. Прежде чем подойти к кровати, краем глаза находит красную точку на камере. Они никогда не пересматривали то, что снимали, но установленный штатив и мигающий огонёк вызывал больший трепет и большее возбуждение. Инициативу, конечно, предложил Хёнджин. Только потом Сынмин подходит к омеге и садится рядом, пока тот подтащив колени к груди и сжав подушку до побеления костяшек, навзрыд плачет в простынь — мокрую от слёз, грязную от мочи и растертой спермы. Он гладит его по спине, не брезгуя сомнительной жидкостью на коже, успокаивающе выводит круги пальцами, отсчитывая секунды в своей голове до полного разрушения. Вторая рука проходится по влажным волосам, легонько сжимая их. Спускается, большим пальцем отодвигает нижнюю губу, любуясь блестящей слюной и небольшими трещинками от постоянных покусываний. Его рот растягивается в ухмылке, когда он видит жадность, упивается ей и проталкивает между зубов два окольцованных пальца. Жалеет, что не три, но позволить Хёнджину подавиться обручальным кольцом было бы нехорошо, даже если бы это пробрало на смех. Тот послушно открывает рот, высовывая язык. Он держит его на весу какое-то время, пока ленивые подушечки не поползут по нему. Помутневший, усталый взгляд обращён на Сынмина и только на него, разбитое тело дрожит в преддверие второго оргазма, и он не может взять под контроль поражённые судорогой ноги, на которые точно не сможет встать в ближайшее время. Возможно, он вовсе захлебнётся в собственной слюне. Хёнджину нравилось чувствовать конкретные пальцы в своём рту, — даже если они были испачканы в его же выделениях, — или в своей заднице вместо игрушки. Или чужой рот на своём члене. И этого ему правда хватало. Сынмину же нравилось исследовать его, доводить до грани и смотреть как долго он сможет продержаться. Нравилось знать каждую ранку на его искусанных щеках, каждую точку, вызывающую наибольшее возбуждение, каждое слово, которым можно было поддеть и довести до оргазма. В этом полыхало не желание упиться чужой слабостью, а страсть, бьющая в голову. Ему нравилось слышать скулёж, нравилось понимать, что он причастен к этому беспорядку, что эта эйфория создана его руками. Возможно, это позволяло усмирить комплекс неполноценности, взрощенный с детства, с которым он никогда не находил общий язык. Но об этом не хотелось думать. По крайней мере сейчас. Сынмин всегда имел контроль. И не позволил бы случиться чему-то неприятному для обоих. Хёнджин действительно давится, когда пальцы проникают до глотки. Он рефлекторно выталкивает их, но не позволяет покинуть рот, плотно втянув щеки. Язык очерчивает каждый, благодаря Бога, что кольца сидят достаточно плотно, чтобы случайно не проглотить какое-то из них. Как минимум, потому что стоили они дороже чем услуги архитектора их дома. Передние зубы слегка сжимаются на костяшках, оставляя на коже следы. Была бы его воля, он бы откусил их, глядя Сынмину прямо в глаза. Единственное, что останавливало — лишаться одного из инструментов получения удовольствия очень глупо. Портить самому себе жизнь не хотелось. Скорость слишком резко увеличивается до максимума, ровно обточенные ногти слегка царапают ребристое нёбо. Из-за шума в ушах он даже не понял, как излился на кровать второй раз. Но возбуждение не отпускало его. Тишина вырывает из мыслей. Его рот опустел, а скорость игрушки исчезла, так же, как и сама игрушка. Сжиматься вокруг пустоты — неприятно, чувствовать, как из тебя сочится смазка и стекает по липким бедрам — ещё неприятнее. Неужели, это все? Сынмин выключает приложение и кидает телефон на угол кровати. Довольно пренебрежительное обращение с техникой. Хёнджин скользит за его действиями опьянённым, непонимающим взглядом, пытаясь предугадать к чему готовиться. И нужно ли готовиться вообще. Он тычется носом в его бок, пытаясь насытиться ароматом лилий и только сильнее стонет, сцепив зубы. Лоб упирается в ребро, грозясь проломить его с хрустом. Сынмин бережно приглаживает его волосы, почесывая за ушком, и стягивает ленту с запястий. Закатывает рукава водолазки до локтей, предусмотрительно снимает обручальное кольцо, кладя его на тумбу, ведёт смоченными в слюне пальцами по мягким изгибам. Витилиго — хроническое заболевание, из-за которого по всему телу рассыпаются светлые пятна. Такие узоры не редко встречались у далматинов, но были индивидуальны. При любой возможности Сынмин любовался ими и выцеловывал каждое, потому что не встречал ничего красивее. Сам Хёнджин не стеснялся своей особенности, но и не превозносил её. Больше предпочитал не замечать, даже когда взгляд цеплялся за зеркало. Палитра на теле раздражала меньше чем глухота. Впрочем, в этом не было нужды — Сынмин любил его целиком и полностью за их двоих. Охватив лопатки, поясницу, талию и бёдра, он останавливается на ягодицах. Одна из них блестит недельным укусом. Хёнджин выдыхает, вероятно, принимая эти действия за похвалу после окончания процесса. Возможно, он остался слегка неудовлетворён, но это лучше, чем ничего. В остальную часть дня он попытается выспаться. Секунда — и он снова взвизгивает, выпрямляясь до головокружения, следом за ним и его хвост. Сынмин заговорчески улыбается, схватив его за шею, чтобы удерживать в удобном положении. Вибрирующая игрушка, как и все игрушки, хранящиеся в их замечательной коробке, — лучшее приобретение из всех, что они когда-либо покупали. Можно было подобрать любой размер, любой функционал, но Хёнджин давно понял, что дело вовсе не в этом. Просто превзойти ощущение человеческого тепла невозможно. Он скулит, вытягиваясь, хватается за чужое предплечье, оставляя на нём кровавые царапины, которые потом обязательно слижет с непередоваемым удовольствием. Впивается в одежду, грозясь если не порвать её на лоскуты, то точно оставить рваные дыры. Чем больше он двигается, тем сильнее длинные пальцы давят на стенки. Эти пальцы знают его анатомию лучше, чем он сам, они могут долго играться с ним или заставить кончить за минуту — любой вариант устраивал, если рядом был Сынмин. Хёнджин всхлипывает и беззвучно открывает рот. Сынмин проворно тянется к нему, заключая в скользкий поцелуй со сдержанными стонами. Там где раньше толкались его пальцы, теперь главенствует язык. Вторая рука продолжает лихорадочно вбиваться в податливое тело. Его брюки перепачкались чужой смазкой, капающей с головки члена. Хёнджин хнычет, не зная куда приткнуться. У него не было сил целоваться, не было сил нормально дышать. Он потерял себя, отдавшись в чужие руки ещё десять лет назад. Он сжимает водолазку, окончательно вылезшую из брюк, надеясь найти хотя бы в этом успокоение. Неразборчиво бормочет его имя и задыхается от очередно приближающегося оргазма, но и это не помогает. Он застрял на границе где нельзя вернуться к началу, но невозможно добраться до финиша. Будет ли возможность адекватно функционировать после такого?       — Минни… Мин… — едва слышно срывается с губ. Сынмин замедляется, переходя на резкие, глубокие толчки.       — Ми… — у Хёнджина так сильно саднило горло и так тянуло низ живота, что не было смысла пытаться связать буквы в разумные слова. Сынмин останавливается на самом пике, не переставая улыбаться. Его пальцы окончательно замирают.       — Что такое, дорогой? — он осторожно стёр с чужого лица остатки пота и слёз, — Ты хочешь узел? — тянет воодушевленно, потакая чужой прихоти несколькими кивками, — Ты хочешь щенков? Хёнджин замирает, уставившись на него круглыми глазами. Мокрые ресницы блестят. Единственное, что ему хотелось сейчас — избавиться от возбуждения или громко заплакать. Если, ко всему прочему, его ещё стошнит — он больше никогда не появится в этой комнате, несмотря на то, что чувство стыда было для него абсолютно не характерной чертой. Но чужие слова бьют под дых: то ли от обиды за пренебрежение к чему-то столь важному, то ли от желания развить эту тему. Почему-то голову дурманит все сильнее. Ещё немного — и он отключится. Сынмин небрежно хватает его за подбородок, второй рукой плавно оглаживая тугие стенки, которые отзывались на каждое его проявление.       — Разве хорошие омеги так плохо стараются, когда хотят быть заполненными? — грубо рявкает он, отбрасывая чужое лицо с отвращением.       — Мин… — Хёнджин не был способен даже вспомнить своё имя. Зато никогда в жизни не забудет его. Сынмин ловит губами попытку заговорить и с досадой отстраняется, так и не услышав продолжения.       — Возможно так у тебя получится лучше соображать? Хёнджин успевает только вязко сглотнуть, перед тем как в его рот снова проникает несколько пальцев, почти до самой глотки. Он давится несколько раз, жмурит глаза, чувствуя как его член вновь готов излиться только от этого. Но Сынмин снова начинает хаотичные движения. Руки Хёнджина лихорадочно цепляются за чужое предплечье, пачкая ладони в крови и совершенно не беспокоясь о последствиях для самого себя. Он знал, что их не будет. Сынмин спокойно наблюдает за этим. В какой-то степени, ему нравилось ходить в чужих отметинах — лишнее напоминание всяким идиотам, что он занят. Сынмин знал это тело вдоль и поперек. Знал каждую реакцию. Каждый шаг до того, как он случится.              Хёнджин совсем неудачно двигается. Сжимает пальцы зубами, едва не вырывая плоть, зажмуривается и приоткрывает рот в немом стоне. Сил остается только на то, чтобы вонзить ногти в чужую кожу и дрожать от судорог до тех пор, пока Сынмин не соизволит остановиться. Он снова давится с громким кряхтением, но удерживает все в себе, когда его рот пустеет, а наполненной смазкой дырочке больше не обо что сжиматься. Он кашляет в простынь, даже не пытаясь подняться. Грязь — это неприятно. Когда она задерживается на чувствительном лице — ещё неприятнее. Но Сынмин вовсе не брезгует, когда стирает большим пальцем со скулы след чужого семени и слизывает его, смакуя на языке Кровать пустеет, Сынмин выключает камеру и подходит к столу, на котором стоит наполненный кувшин. Не только для таких случаев. Просто здоровье, а точнее проблемы с ним, вынуждали поддерживать водный баланс. Да и некоторые таблетки приходилось пить в ночное время. Помимо воды, ему были необходимы салфетки. Как минимум для того, чтобы стереть кровь со своих рук. Он слегка морщится, проходясь ими по предплечьям, но на собаках всё заживало довольно быстро. Особенно, если заставить виновника этих увечий зализывать раны. Он возвращается на кровать и помогает Хёнджину сделать несколько глотков. Тот снова падает на подушки, заходясь громким плачем, спрятанным в локте. Но Сынмин знал, что в этом не было обиды, страха или боли. Если только моральной. Хенджин был самым эмоциональным человеком из всех, кого Сынмин знал. Но он никогда не позволял себе слёз. Как бы ни было тяжело, он мог злиться, мог ругаться под нос и каждому встречному в уши, но он никогда не показывал слёз. Сынмин видел их только несколько раз, и единственный правильный выход был в том, чтобы не обращать внимание или сделать вид, что ничего не видел. В ином случае, чужая боль трансформировалась в выраженную агрессию и характерную злость. Но о том, что происходило за дверьми спальни, не знал никто, кроме них. И Хёнджин отпускал себя в каждую течку. Казалось, в эти моменты на нём не было ни единой маски. По-началу Сынмин думал, что виной тому гармоны, провоцирующие излишнюю эмоциональность. Но потом выяснил, что без их сильного влияния Хенджин мог оставаться таким же плаксивым, как и в некоторые моменты практически не менялся при их завышенном уровне. Каждый раз ждало что-то новое и предугадать это было невозможно. За дверьми спальни на постели с шелковыми простынями, он выпускал все то, что не находило выхода и скреблось в душе долгие годы. То, с чем он не мог заставить себя поделиться даже с мужем. Даже когда сидел у камина, прижав колени к груди и глядел на хрустящий огонь. Мыслей было много, но зацепиться за конкретную и заставить язык говорить о ней он не мог. Все, что оставалось Сынмину — молча садиться рядом и ждать, пока тот заснёт на его коленях. Сначала он переживал, что не может найти подход, что ему не доверяют, потом привык, принимая и эту особенность.       — Детка… — тихо шепчет он, оглаживая мягкую щеку большим пальцем. Проходясь прямиком по родимому пятну в форме сердца. Наверное, хорошо, что Хёнджин сконцентрировался на том, чтобы выровнять дыхание, прогнать дрожь и прийти в себя. Наверное, хорошо, что он прикрыл глаза и не видит нежности, спрятанной во взгляде Сынмина. Наверное, от этого стало бы очень стыдно.       — Я все уберу, — сказал он, вытирая своей же ладонью размазанную слюну с чужого подбородка, — Подождешь пока на диване, хорошо? Или сходи в душ. Им однозначно придется выкинуть этот комплект постельного белья. Хёнджин приподнимается с тихим стоном. Привычная маска ещё не успела завладеть его лицом.       — Я хочу… — выдыхает он, все ещё пряча взгляд за мокрыми ресницами, — Хочу сегодня остаться с тобой. С этим желанием даже не хотелось спорить.       — Конечно. Сынмин вышел из воспоминаний, мотнув головой. Кажется, Минхо говорил о чем-то ещё, но он едва слышал. Порой ему казалось, что проблемы со слухом не у Хёнджина, а у него. Так или иначе, моральная глухота была лучше физической. Он поднял взгляд, невольно натыкаясь на пестрящего радостью Хёнджина, который играл с детьми, кажется, в самолётик. Они прыгали на него, он поднимал их высоко-высоко, те даже могли стукнуться макушкой о потолок, а потом закидывал себе на спину и кружился. Феликс стоял рядом, прислонившись к стене, и ярко улыбался, совсем не переживая. Он доверял ему.       — Хёнджин хочет щенков, — Сынмин прервал скачущую с темы на тему речь Минхо, заразившись от него взглядом в пустоту.       — Когда-то это должно было случиться, — пожав плечами, ответил тот. Он мог довольно быстро поддержать диалог и найти нужные слова. И потому нравился каждому. — Что ты вообще хочешь, ему в этом году тридцать четыре стукнуло.       — И? — Сынмин выгнул бровь, наконец обратив внимание на брата. — В этом возрасте у всех случается бзик?       — Что у тебя с настроением? — Минхо недовольно морщится. — Не будь таким грубым. Сынмин ловко увернулся от привычного подзатыльника. Удивился, как все ещё не получил по лицу. Потому что ко всему, что касалось щенков, Минхо относился с излишним трепетом. У них с Феликсом слишком долго не получалось их зачать, как бы старательно они не пытались. Возможно, именно поэтому судьба послала им сразу двоих.       — Просто он уже созрел для создания семьи, это абсолютно нормально, — постарался смягчиться Минхо, — Феликс завёл эту тему ещё в двадцать пять, я стал отцом как раз в твоём возрасте…       — Я не хочу, чтобы им передались все прелести генетики, — Сынмин бросил на него грозный взгляд, — У меня куча проблем со здоровьем, у тебя, и далматины не отличаются хорошей наследственностью.       — Это вероятность, Сынмин, — Минхо стукнул стаканом по столу. — Я страдаю от кровотечений и слепоты, а у Феликса проблемы с суставами, но Чонвон и Чонин в полном порядке. Они отвлеклись на шум, когда дети начали кусать друг друга и яростно пинать ногами, чуть не опрокинув украшения из тыквы.       — Ну, почти, — Минхо проморгался, прежде чем вздохнуть и вернуть внимание на Сынмина, для которого, кажется, это стало последним аргументом против, — Могут быть легкие нарушения, но в детском возрасте они легко корректируются. Особенно, сейчас. Да, нам с тобой не повезло родиться во времена с не особо развитой медициной и с не самым лучшим достатком, но сейчас есть и технологии, и деньги. Если вам не будет хватать, вы легко можете обратиться ко мне…       — Перестань, — Сынмин резко прервал чужой душевный порыв, — До этого я точно не дойду, — банальная гордость не позволила бы ему брать в долг, даже если бы он знал, что никто не потребует его возвращать. — Я за собой не могу уследить, не могу и за Хёнджином, а тут…       — Да брось, — в разговор неожиданно встрял Феликс. Он жестом приказал Минхо слезть с кресла и устроился в нем сам. На его ладони сверкал след детских зубов. Альфа, не пытаясь возразить, пересел на подлокотник. Все это показалось Сынмину забавным.       — У вас в крови быть хорошими отцами. Вероятно, Феликс обобщал, потому что доберманы и ротвейлеры были достаточно схожи по своей природе. Имели общую родину — Германию — оба с коротким тёмным покровом, сильными охранными инстинктами, высоким интеллектом и преданностью семье. В конце концов их родители с обеих сторон были тех же пород. Практически чистокровные. Лишь дети, наплевав на принципы, решили смешать кровь, выбрав в свои спутники достаточно далеких от себя особей — далматина и королевского пуделя. В список отличий входило всего несколько пунктов. Телосжноение — Сынмин был более стройным и высоким, Минхо более крупным и слегка пониже. Минхо был спокоен и уверен, в Сынмине же преобладало вынужденное спокойствие и сниженная активность в силу проблем со здоровьем. И последнее — темперамент. Ещё в детстве Сынмин стремился угодить и родителям, и тёте с дядей, Минхо был более независим и существовал обособленно. Возможно, из-за возраста.       — Только выпендриваетесь многовато, — Феликс грозно глянул на своего мужа, — Но чтобы этого избежать, рядом с вами должен быть хороший человек. А Хёнджин очень хороший. И очень любит детей, — уже серьёзно добавил он, вновь оглядывая счастливого омегу.       — Эй, ты когда на стрижку пойдёшь? — подметил Минхо, покрутив на кончике пальца кудрявые, светлые, длинные — ниже плеч — волосы.       — Ну ты же меня не записал, — Феликс невинно захлопал ресницами.       — Хватит, — Минхо закатил глаза.       — Нет, дорогой, я твоё «ну ты же не сказал, что детям нужна новая одежда» всю жизнь буду припоминать, — для пущего эффекта не хватало только плюнуть мужу в лицо. Минхо сомкнул губы. Сынмин едва слышно прошептал ему в самое ухо:       — Почему он вертит тобой как хочет?       — Я не знаю, — усталый выдох. Остальная часть дня прошла в дружной, семейной атмосфере. Игры, конфеты, ужастики, которые все, кроме Феликса и Чонвона смотрели с закрытыми глазами, осталось только обменяться подарками. Точнее — принять подарки от семьи Ли и получить обещание, что Хёнджин с Сынмином купят их им в ближайшее время. Счастье длилось недолго. Стоило Минхо подняться с дивана, его настигло такое сильное головокружение, что он едва успел схватиться за стол, чтобы не рухнуть. Это не сильно помогло, потому что обморок поглотил его. Он мог бы разбить лицо, если бы вовремя подбежавший Феликс, который сталкивался с этим далеко не первый раз, не подхватил его и не подтянул к дивану. Из носа хлынула кровь. Дети несильно испугались, но на их лицах все равно застыла тень лёгкого волнения. Хёнджин прижал их к себе, поглаживая по хрупким спинам. Минхо, как быстро упал, так быстро и пришёл в себя. Наперекор словам, он приподнялся, вытирая кровь кончиками пальцев. Феликс ударил его по рукам, поднял голову за подбородок и стал вытирать губы мокрой тряпкой. Минхо прикрыл глаза.       — Все нормально, — выдохнул он. Сынмин прикусил щеки изнутри. Что-то едкое жгло под рёбрами, он не сообразил откуда странная влага поднялась к глазам. Он сел рядом и тихо произнес себе под нос:       — Об этом я и говорю.

* * *

Нарколепсия. Страшное, неизлечимое заболевание, купируемое только таблетками. Сынмин смирился, как и со многим в своей жизни. Предугадать, чем закончится каждый приступ, было невозможно. Проблема заключалось не только в том, что он мог выключиться в любой момент, но и в том, что очнуться мог где угодно, совершенно не помня, как туда попал. Первые разы активного проявления заболевания были по-настоящему страшными. Распахнуть глаза и не узнать место, в котором находишься, вгоняло в оцепенение и липкую панику. В слезах он звонил по закрепленному номеру — единственному, к кому мог обратиться, единственному, кто знал. Помимо Минхо. Но тревожить брата, прекрасно понимая, что тот сорвётся в любую минуту и примчится, как бы ни бурчал и ни делал вид, что это его раздражает, Сынмин не мог. Что-то внутри никогда не позволяло просить помощи у Минхо. Возможно, желание доказать собственную независимость. Возможно, стремление искоренить свою слабость. А может, это было что-то выращенное ещё с детства. Минхо был старше. Минхо был увереннее. Минхо был спокойнее. Минхо был смелее и хитрее. Минхо не стеснялся своих врожденных недугов, не ломался под трудностями, хорошо закончил учёбу, нашел высокооплачиваемую работу, прекрасного мужа, обзавёлся двумя чудесными детьми и жил счастливо. У Сынмина не было многого из этого. Только душащая зависть и стремление доказать самостоятельность — даже если это стоило жизни. Даже болезни у брата были легче. Минхо не был в этом виноват. Он был добр, чуток, остро, но находчиво шутил и всегда был рядом. Но Сынмин не мог смириться с тем, что всю жизнь оставался тенью чужого величия. И потому тяжело дышал в трубку тому единственному, кто действительно мог помочь. Голос Хёнджина успокаивал, пока Сынмин захлёбывался слезами и паникой — ночью, посреди незнакомого перекрёстка, с минимальным зарядом на телефоне и без малейшего представления, где он находится. Хёнджин говорил с ним, удерживал в реальности, отслеживал геолокацию, лишь бы не дать ему провалиться туда, откуда можно не вернуться. Со временем это стало привычным. Настолько, что не оставалось никаких эмоций, кроме тихо текущих по щекам слез. Но изматывало это не меньше. Зевки, нарушение координации, слабость в мышцах — Хёнджин знал симптомы наизусть. Он заставил Сынмина взять отгул, весь день терпел недовольное ворчание и не отходил от него ни на шаг, готовый ловить в любой точке двухэтажного дома. Сынмина это злило, но кричать на мужа было бы самоубийством — умереть если не от нарколепсии, то от остановки сердца. Другого исхода в его жизни не было. Как бы Сынмин ни пытался собрать крупицы надежды и убедить себя, что в этот раз всё по-другому — он просто устал и спокойно уснёт, — неизбежное настигло его вновь. Было глупо полагать, что то, что жило в нём уже тридцать один год и преследовало около десяти из них, вдруг отступит. Стоило потянутся за книгой, стоящей на верхней полке, в голове что-то щёлкнуло — он больше ничего не помнил. Очнулся уже в кровати, укрытый одеялом. Сколько прошло времени и какой сейчас день, он не знал. И знать не хотел. Он больше ничего не хотел. Терпеть это не было сил. Отчаяние накрывало с головой, и когда оно приходило, бороться становилось бессмысленно. Нарколепсия и сердечная недостаточность, накладываясь друг на друга, лишали его слишком многого: серьёзных физических нагрузок, любых переживаний, даже возможности нормально проживать свой гон и вступать в интимную близость. Он не стремился к этому, никогда не был склонен к перевозбуждению, но природа не спрашивала и брала своё. Чья-то чужая, точно не его, маска давно приросла к лицу: лишний раз не смеяться, лишний раз не злиться, лишний раз не жить. Даже несмотря на утверждения врачей, что обычные эмоции ему не противопоказаны, Сынмин был непреклонен. Каждый гон Хёнджин донимал его, пытаясь склонить к тому, что было нормой для любой пары не только в период цикла. Он не мог оставаться в стороне, видя, как Сынмин мучается, стирает лоб о подушку и сжимает зубы. Но чаще всего на него срывались, выгоняли из комнаты и закрывались, потому что запах омеги нисколько не помогал с его проблемой, наоборот, делал только хуже. Но Сынмин привык. Даже если иногда обида за несправедливость выгрызала сердце. Вдохи были глубокими, но не приносили успокоения. Левая щека расплющилась о подушку, взгляд скользил мимо кровати, мимо пола, наверное, он пытался разглядеть что-то за ними или не пытался ничего разглядеть вовсе. После приступов голова всегда становилась пустой, словно мозга там никогда и не было. Одеяло не грело. Кровь остановилась в середине рёбер, в одной точке, жгла, забыв об остальных частях тела. Сынмин тоже позабыл о них, не замечая, как вся левая сторона затекла. Если Хёнджин не зайдет его проведать — а он зайдет — возможно, станет чуточку легче. Потому что Сынмин не мог проявлять слабость. Он всегда прятался в такие моменты. Даже если они были легче сердечного приступа. Тот случался реже, и последний Сынмин не хотел вспоминать. Стойкость и сосредоточенность разбились об очередной каприз. Хёнджин довёл его, но вовсе не специально. Хоть он и был эмоционален, во время ссор старался сдерживать себя или переводить все в шутку, переживая за состояние мужа, но в тот раз не успел нажать на тормоза. Сынмин уже и не помнил из-за чего сердце дрогнуло, а между лопаток разлилась тянущая боль. Хёнджин извинялся следующие две недели, хотя Сынмин простил его через час, как только пришёл в себя. Приступы нарколепсии теперь пугали меньше. Чаще всего они проходили безболезненно, кроме пустой головы и кусающего страха в первые секунды пробуждения. За тридцать один год он научился с этим жить. Но чувство беспомощности каждый раз выбивало почву из-под ног. Сынмин ненавидел быть слабым. И ненавидел заставлять других переживать о себе. Дверь скрипнула. Глаза по привычке могли бы закатиться, и он был уверен, что так и произошло, но глазные яблоки не сдвинулись ни на миллиметр. В поле зрения появился Хёнджин — домашний, в сползающих шортах и растянутой майке. Вероятно он дремал у камина, потому что там пахло углём, вероятно, чтобы самому успокоиться. От него самого пахло сыростью. Так вкусно пахло сыростью, что у Сынмина снова дрогнуло сердце, но уже не из-за болезни. Ему захотелось дышать ещё глубже. Хёнджин смотрел на него около полминуты, нежно улыбаясь — попытка спрятать холодное волнение, — и поцеловал в нос. Сынмин прикрыл глаза, почему-то они начали слезиться.       — Я испек рисовые лепёшки, — прошептал Хёнджин, поглаживая его по волосам и почесывая за острым ухом. — Как ты? После таких приступов Сынмин обычно не мог ни говорить, ни реагировать. Чаще всего ему хотелось исчезнуть или спрятаться в шкаф, как в детстве, после очередной неудачи, пока не придёт Минхо с фонариком и не заставит его смеяться. Он ломается. То ли от воспоминаний, то ли от того, что Хёнджин так переживал, что даже взялся за ненавистную кухню. И, судя по запаху, ничего не сжёг. Сынмин утыкается лицом в подушку и начинает глухо плакать. Наверное, это копилось в нём слишком долго, раз слез было так много, что наволочка намокла за считанные секунды. Тяжёлый вздох Хёнджина прорезал всхлипы. В нём не было ни злости, ни усталости, только сострадание жалость, от который Сынмин открещивался всю сознательную жизнь. Но Хёнджину было разрешено её проявлять. Потому что за его чувствами не стояло злого умысла, очередного упрёка или разочарования. Эмоции Хёнджина были сотканы из переживаний, страха и сильной многолетней любви, которая не сломалось ни глухотой, ни сердечной недостаточностью, ни нарколепсией, купируемой только таблетками. Нарколепсия была неизлечима. И, вероятно, умрет лишь тогда, когда закончится любовь. Хёнджин обнял его, гладя по макушке и выцеловывая опалённые слезами висок и щёку.

* * *

Выбираться куда-то вместе в силу графиков удавалось не так часто, как хотелось бы. Они и дома редко пересекались, а о походах на свидания и вовсе пришлось забыть. Но даже при тяжёлой работе иногда судьба сжаливалась над ними и позволяла отдохнуть только вдвоем. Рестораны, аттракционы, кино под открытым небом, аквапарки, путешествия, пикники — все, на что хватало фантазии. Порой за один день они успевали так много, стараясь насытиться всем за раз, что их машина, хоть и была сделана из качественных деталей, надламывалась прямо посреди дороги. Для таких случаев в багажнике всегда был припрятан чемоданчик с инструментами. Об этом тоже не стоило переживать. Все, что касалось механизмов и техники, Хёнджин разбирал на раз-два, даже не ломая головы. Его руки сами знали, что проверить, куда заглянуть, какой винт открутить и что заменить. Пока он копошился под капотом, Сынмин опирался о дверь, скрестив руки на груди, и любовался небом — дневным, вечерним или даже ночным. Будь то палящее солнце, спрятанное за облаками или тусклые звезды, он находил в этом больше успокоения, чем в ветре, траве и море. Больше, чем в дурацком счёте до пяти. Но порой и это не спасало от раздражения. Когда срабатывал главный триггер — причина ненависти к себе на протяжении тридцати одного года, — Сынмин не мог держать себя в руках. В этот раз все вышло куда глупее, чем прежде. Обычная просьба зайти в детский магазин, который Хёнджин заприметил, пока они стояли в пробке, дернула за переключатель в голове.       — Зачем? — нахмурился Сынмин, отстукивая по рулю пять ровных ударов. Ветер. Море. Трава. Солнце. Звёзды. И так по кругу.       — Просто посмотрим, вдруг… Сынмин не дал ему договорить, застряв на солнце. Оно больше не казалось таким красивым. Он резко развернулся.       — Какое «вдруг», Сэмюель? — злобно процедил он, повернув голову. Опять это имя. И этот тон. Оно вырывалось само по себе, его невозможно было взять под контроль так же, как и многолетний триггер. Хёнджин закатил глаза и оттянул ремень безопасности, потому что тот душил. Взгляд метнулся к магазину с дурацкой вывеской, исчезающему из поля зрения во время очередного рывка в пробке, а потом к бардачку перед собой.       — Почему ты не хочешь? — спросил он, сложив руки на груди. Ответ был очевиден. Но, возможно, со временем что-то изменилось?       — Потому что этот вопрос закрыт. Хёнджин шумно выдохнул носом и замолчал. Он отвернулся к окну, за которым окончательно исчез магазин, который так манил. Что-то скребущееся отделилось от сердца и поползло по венам. Низ живота пронзил резкий спазм. Наверное поэтому у него сжало горло.       — Останови машину, — тихо, растеряв привычные эмоции, сказал он. Светофор только загорелся зелёным.       — Что?       — Я сказал останови ебаную машину! — он стукнул ладонью по панели, выкрикивая почти в лицо, раз Сынмин не слышал. Удивительно, все должно было быть наоборот. Череда глубоких вдохов не помогала. Ветер, море, трава, солнце, звёзды. Ветер, море, … , солнце, звёзды. … море, … солнце, … Ветер… К черту. Чужие советы ему никогда не помогали. Сынмин ударил по рулю, не обращая внимания ни на зелёный свет, ни на грубые сигналы спешащих машин. Он остановился, разблокировал дверь, потянулся к ней через чужое напряженное тело, чтобы открыть, и указал на неё рукой, стиснув челюсти. Хёнджин поджал нижнюю губу. Возможно, он просто надеялся, что его успокоят, а не выгонят — даже если он сам об этом попросил. Возможно, он и правда был слишком импульсивным. Но у него тоже были свои триггеры. Возможно, он правда был плохим омегой? Недостойным. Он незаметно шмыгнул носом, вырвал слуховой аппарат и бросил его к чужим ногам, а потом вышел, забыв свою сумку и громко хлопнув дверью напоследок. На ливень ему было плевать. В какой-то степени он сам состоял из него — из его части. Так что не сахарный, не растает. Сынмин всегда быстро вскипал, но так же быстро и остывал. В конце концов, ему нельзя было нервничать. Выждав минуту, позволяя беспокойному сердцу утихнуть, он съехал на обочину и побежал за омегой. Тот не успел уйти далеко. Затащить высокого, крепкого, вырывающегося и отбивающегося парня в машину было непросто. Но и Сынмин, к счастью, был не маленьким, пусть и ниже на пару сантиметров. Больше напрягало то, как это выглядело со стороны. В тот раз было плевать и на намоченный салон, и на одежду, из которой можно было выжимать воду, как из тряпки. Единственное, о чем думал Сынмин: «Лишь бы он не заболел».

* * *

Тема потомства стала появляться в их доме и отскакивать от стен слишком часто за последнее время. В общей сложности — год. Это изводило. Сынмин не видел цели этих дурацких разговоров. Они ни к чему не приведут: каждый останется при своём мнении, разительно отличающемся от другого, и вдобавок к этому появится горькая обида.       — Это большая ответственность, Хёнджин. Сынмин в очередной раз закидывает голову к потолку и заставляет веки опуститься. Наверное, избегать чего-то было неправильно — особенно, когда речь шла о глазах любимого человека. Но по-другому он не мог. Либо сломает себя, либо Хёнджина. Ни один из вариантов его не устраивал.       — Не думаю, что ты готов, — предохранитель снят.       — О, а ты у нас прям знаток-папаша, да? — Хёнджин подрывается с места и тяжело дышит ему в лицо. Он снова слишком разнервничался. Совсем некстати, когда сердца бились в унисон, и сердце Сынмина опасно забарабанило о грудь. Лишь бы не споткнулось.       — Я этого не говорил, — скучающе тянет Сынмин.       — Смотри на меня, когда говоришь со мной! — Хёнджин грубо хватает его за челюсть. Сынмин вырывается, но, как и было сказано, упрямо смотрит вперед. Кажется, им обоим больше нечего сказать.       — Не думаю, что и я готов смотреть, как наши дети переживают всё то же, что мы с тобой, — разговор заканчивался одними и теми же словами, — Мы можем обсудить это после твоей течки, — очередное клише, от которого ток бежит по позвоночнику. Хенджин фыркает и закусывает губу. Ведь дело было совсем не в течке. Потому что никакой течки просто-напросто не было.       — Я абсолютно вменяем и в это время, идиот, — довольно ласковое прозвище, Сынмин к нему привык. Хёнджин, застыв, наблюдал за приливом через окно. Всего в нескольких километрах располагался детский дом. Пёстрый, с вычурным фасадом, слишком сильно контрастирующим с холодом внутри. Это был бы универсальный вариант: они получают ребенка, но без наследственных заболеваний от них самих. Проблема в другом. Во-первых, в лотерее того, какие наследственные заболевания могут проявиться у ребенка в будущем. Конечно, многое было прописано в карте, но родословные заполнялись не всегда. А во вторых… Хёнджин осуждал эту мысль и считал её абсолютно некорректной, но ничего не мог с собой поделать. Он хотел своего. Хотел своего ребенка и хотел его от Сынмина. Это было эгоистично. Это было неправильно. Он не считал ребёнка из детского дома хуже и не продвигал идею «обязательного» родства по крови. Но убеждение внутри было сильнее. В любом случае, теперь это уже было бессмысленно.

* * *

Семья Ли с каждым разом укоренялась в звании «напоминалки». Холод, небольшой снег в некоторых районах города, прошлогодние рождественские украшения — все это казалось незаметным. Хёнджин искренне удивился, когда увидел гирлянды, мишуру и ёлку. Каким-то образом, эти праздники прошли мимо них. Но никто и не думал жаловаться. На улице застыл конец января. Чонин был славным мальчишкой. Кудрявый в Феликса и тёмненький в Минхо. Характер же нагло украл у последнего. Порой Хёнджин смотрел в его бесстыжие глаза и улыбался от мысли о том, насколько взбалмошным станет этот омега, когда подрастет. Насколько он будет похож на него самого. Стоило перешагнуть порог дома, как ребенок тут же запрыгнул на него, требуя объятий, а ещё лучше — поцелуя в щеку. Свисающие уши навострились, а пушистый хвост заколыхался. Как он мог отказать?       — Ради Бога, не перевозбуждай его. Он уже должен спать, — протянул Минхо, выходя с кухни. В заляпанной чем-то одежде, с грязными волосами и мешками под глазами, со вздрагивающим во сне Чонвоном на руках. Даже в его замыленном глазу читалась усталость. Его стало жалко. Но проявлять заботу, особенно по отношению к Минхо, не входило в принципы Хёнджина.       — Какая смена у Феликса? — с сочувствием лишь на четверть уточнил он. Работа в больнице не оставляла шанса на спокойную жизнь. Особенно с детьми.       — Третья, — безэмоционально выдохнул Минхо, склонив голову к косяку.       — Наша хозяюшка не справляется? — улыбка скользнула по губам Хёнджина, пока Чонин, уперев кончик языка в уголок губ, играл с его руками. Кажется, на ребре ладони даже остался след от укуса.       — Ты знаешь, какой палец я тебе показываю мысленно. Хёнджин не сумел удержаться от тихого смеха. Минхо был груб. Но Хёнджин знал, что может придти в этот дом в любой момент и его примут без вопросов. Даже если слегка нахамят в первые пять минут. Иногда случалось и так, что его звали сами. Когда одной пары рук не хватало на двоих детей. Просьба Минхо подержать Чонвона, которого случайно приучили спать на руках, поддавшись его нежнейшему взгляду, доставшемуся по генетике — о чем очень скоро пожалели, — не была сложной. Но Хёнджин был вынужден отказать и придумать весомый аргумент. К тому же, правдоподобный. Ведь ему было нельзя. Минхо ничего не сказал, лишь одарил его настороженным взглядом с выгнутой бровью, наверняка решив, что тот отказал чисто из вредности. Единственное, о чём попросил — в таком случае уложить Чонина. Хёнджин был не против. В конце концов, он и пришёл, чтобы помочь. Дело заняло полчаса. Из последствий осталось першение в горле, так как рассказывать сказки оказалось слегка утомительно, парочка укусов и царапин, потому что Чонин, видимо, решил тренировать на нём навыки выживания, и лёгкая головная боль от громкого голоса. А видеть закрытые глаза ребенка и мирно вздымающуюся грудь было слишком радостно. Тем более, его детский запах подгоревшей карамели, душистой мяты и липового чая вызывал ещё большую улыбку. Непонятно, какой из них окажется доминирующем и на что они сменятся ближе к подростковому возрасту — сменятся ли вообще — но даже сейчас его аромат звучал прекрасно. Убрав кудрявые волосы со лба, Хёнджин оставил поцелуй на нём и мягко улыбнулся. Он поднялся, размялся, хрустнув шеей, и уже хотел уйти на кухню, возможно, Минхо нужна была помощь и там, даже если подходить к плите стоял категорический запрет. Но зеркало в пол перетянуло внимание на себя. Хёнджин застыл, напряженно сглотнув. Его взгляд машинально скользнул к животу, спрятанному под широкой толстовкой. Сердце забилось чаще, ноги стали ватными непонятно от чего. Это было странно, ведь никто не знал о его секрете. Почему он испугался, увидев себя, даже если особо не изменился, за исключением пары килограммов за последние месяцы. Отражение метнулось по игрушкам, кроваткам, пеленальному столику, горшкам, ночникам. В голове мог случится настоящий взрыв, если бы резкий вздох не привёл его в чувство раньше, чем рука успела лечь на живот. Он проморгался и все-таки отправился на кухню. Так будет легче.       — Миссия выполнена, — сказал он, постукивая пальцами по косяку. Кухня была такой просторной, что в ней поместились бы две комнаты бюджетной многоэтажки. Это был личный храм Минхо, своеобразная медитация, от которой он не мог и вероятно не хотел отказываться. Магия, в которой он преуспевал с детства. Врожденный дар, хоть в их мире это было за гранью фантастики. Одна крепкая рука держала ребенка, пускавшего слюни в шею отца и мягко сжимавшего футболку маленькими кулаками; другая профессионально переворачивала скворчащую еду на сковороде, удерживая её за ручку. Чонвон изредка вёл ухом — в точь-точь как у Минхо, за исключением окраса, — когда шум становился слишком громким. Его короткий пушистый хвост прислонился к бедру. Детский запах перебивал даже запах отца. В воздухе витал аромат яблочного варенья, грецкого ореха и кленового сиропа. Минхо был нахмурен, несмотря на чёткость движений. Он действительно мог что-то упустить. Блюдо от этого хуже не станет, но грудь заколет от ошибки. Перфекционизм выдавал их родство с Сынмином сильнее, чем кровные узы. Хёнджин успел сделать шаг, но не успел слова сказать, как Минхо застыл, крепко сжав сковородку. Если бы он вовремя не опомнился и грудка подгорела, Хёнджин вполне мог получить ею по голове. Минхо сглатывает, моргает несколько раз и поворачивается.       — Хёнджин… — тихо, чтобы не разбудить ребенка, протягивает он. Стоило обратить внимание на длительный вдох и расширившиеся ноздри, чтобы моментально понять о чём пойдет речь. О чём теперь стало известно не только Хёнджину. Оправдываться было глупо. Он никогда этого не любил, особенно перед Минхо, который считывал любые реакции пугающе четко. Вероятно, сказывался опыт и выработанная наблюдательность за тридцать шесть лет жизни. Минхо наконец округляет глаза, хвост приподнимается, а опущенные уши, кажется, норовились встать почти как у Сынмина.       — Молчи, — шепчет Хёнджин, прикрыв глаза. У него не было сил объясняться. Хотя бы сегодня. Он не хотел говорить об этом желательно никогда, но вечно нельзя было оттягивать.       — Я ни с чем не спутаю, — все ещё находясь в шоке говорит Минхо, — Феликс пах практически так же. Запах каждого беременного омеги сочетал его собственный аромат и запах будущего ребенка. Помимо этого появлялся лёгкий молочный привкус, легко считываемый знающими. Минхо качает головой. Возможно, конечно, он был так подкован в вопросах репродуктивного здоровья лишь потому что его омега — заведующий акушерского отделения. Или потому что должен был различать аромат каждой специи и каждого ингридиента, который выбирал для блюд.       — Не говори ему, прошу. — жалобно протянул Хёнджин, — Иначе Сынмин узнает через несколько секунд.       — Срок? — серьезно спрашивает Минхо, стянув брови к переносице. Хёнджин поджимает губы. Этот взгляд он ненавидел. Особенно когда тот принадлежал Минхо — единственному перед кем не получалось держать оборону.       — Четыре месяца, — смиренно выдыхает он, понимая, что выбора нет. И скорее всего, сейчас ему все-таки прилетит сковородкой.       — Сколько?! Минхо восклицает гораздо громче, чем планировал. Он вообще не планировал, но иначе отреагировать не мог. На секунду кажется, что от шока даже второй глаз прозрел. Чонвон на его руках дергается, ещё немного и точно разразится плачем из-за прерванного сна. Минхо тут же начинает укачивать его с негромким «тш» и мягкими поглаживаниями по голове.       — То есть, ты все это время… Сынмин совсем идиот? — несмотря на пониженную громкость, его голос звучал ещё острее, чем раньше, — Или у него, помимо сердечной недостаточности, ещё обоняние атрофировалось и слепота развилась? Я конечно знал, что мы похожи, но не настолько же, — его грудь воспалилась частыми возмущенными вздохами.       — Он думал, что это проявления течки, — тускнея с каждым словом, говорил Хёнджин, — Он не очень разборчив в этом плане. Да и я сам узнал не сразу. Поход в больницу был страхом, застрявшим в горле. Он не мог нормально есть, не мог нормально работать, он постоянно злился на все подряд: на себя, на Сынмина, на погоду. Хотелось выть от бессилия и невозможности выговориться хоть кому-то. Необходимость в этом он полностью понимал. Свой организм знал слишком хорошо и вычислил все по первым признакам. Но поверить в это было почти невозможно. В гон Сынмина, удачно выпавший на его день рождения, у них получилось что-то больше дурацких игр, которые не шли в сравнение с настоящим сексом, даже если полностью удовлетворяли. Пройдя осмотры, сдав все анализы и посоветовавшись с врачом, Сынмин понял, что в данный момент риск минимален, если быть осторожными. Хёнджин никогда так не сиял, разве что в тот день, когда встал перед ним на колено и услышал заветное «да». Возможно сама судьба послала им этого ребёнка, потому что, как оказалось, им получилось зачать его с первого раза и даже без узла. Единственное, что радовало, в их городе было больше одной больницы. Потому что столкнуться с Феликсом в акушерском отделении было бы очень некстати. Он ни раз записывался и столько же отменял прием: либо ещё дома, либо уже на пороге клиники. Но однажды, когда Сынмин пропадал на работе, а он специально не брал заказов, все-таки дошёл. И услышал то, о чем мечтал десять лет. Но легче от этого не стало.       — А запах? Хёнджин проморгался и вернулся в диалог.       — Он тоже списывал на течку. Хотя, в какой-то момент я испугался, что он догадался.       — Как долго ты собирался скрывать? — не унимался Минхо, — И как у вас это… Вообще получилось? Хёнджин молчал. Ему совсем не хотелось отвечать на вопросы. Он едва сдерживался, чтобы не снять слуховой аппарат, но и это бы не помогло, ведь глух он только на одно ухо.       — Почему ты не скажешь ему? Это добивает окончательно. Хёнджин тяжело вздыхает. Разомкнув губы, смыкает их обратно. Было бы лучше вообще не приезжать. Он устало опускается на диван. На его нижних веках собираются слёзы, которые он ненавидел и никогда бы не позволил им сойти с глаз…       — Потому что я не уверен, что он будет рад. …но порой ему казалось, что именно рядом с Минхо он мог быть настоящим. Сынмина никогда не хотелось разочаровывать.       — Он всегда говорил, что ему это не нужно, что он не хочет, — его голос слишком сильно дрожит, — Любую попытку разговора обрубал. Что мне еще остается думать? Минхо тяжело вздыхает. Почувствовав, как Чонвон снова вздрагивает и его хвост обретает ощутимую твердость, он быстро уносит его в детскую. И мигом возвращается, садясь рядом.       — Ну чего ты расклеился? — пытается приободрить он, — Теперь не только Сынмину, но и тебе нельзя переживать. Рука ложится на плечо, притягивая в полу-объятия. Каждую проблему Минхо старался перекрыть шуткой, прежде чем начать ее решать. Так было проще расслабить и привести в чувство оппонента.       — Я знаю его с тех пор, как он под себя ходил. Знаю всех его тараканов. Думаю ты сам в курсе, что их там много. Но он никогда не откажется от малыша, который уже есть. Ответственность он брать умеет, поверь мне, даже если мне не хочется это признавать. Он шепчет в ухо, надеясь увидеть улыбку. Костяшки пальцев мягко оглаживают скулу. Горячий. Главное, чтобы не заболел.       — Мне так страшно, — ледяным голосом выпалил Хёнджин. Возможно, он впервые в жизни признает это чувство в самом себе и говорит о нём вслух. Его голова обессиленно ложится на подставленное плечо.       — Я понимаю, но это нужно сделать, хорошо? Тебе самому станет легче, когда рядом будет поддержка. От Минхо приятно пахло, чем-то похожим на Сынмина: зрелыми яблоками и старыми книгами, что полностью сочеталось с оранжереей в их доме и количеством забитых полок. Он смешивался с ароматом ванильных ирисок и табака, не только потому что это были феромоны Феликса, но и потому что тот имел вредную привычку, от которой отказался лишь на время беременности. И голос у Минхо был мягким, обволакивающим, выше, чем у многих альф. Хёнджин однажды совершенно случайно подслушал, как он поёт колыбельные сыновьям. Надеялся никогда этого не забыть. Ребёнок внутри него влиял не только на физическое состояние, но и прививал чуждую сентиментальность. Хорошо это или плохо — он ещё не решил.       — Представляешь каким красивым он будет? — ладонь Минхо ложится на его живот. Хёнджин замирает, перестав дышать. Это тепло странно отзывается. Словно что-то кто-то откликается на это чувство. Он так и не смог заставить себя коснуться этого места. Тогда пришлось бы поверить окончательно. Аппарат в ухе слегка прерывался и некоторые слова терялись и долетали менее слышно, но даже так нежность продолжала касаться слуха.       — Пятнистым, как ты, — Минхо всегда восхищался этой невероятной окраской, от который нельзя было оторвать глаз, и россыпью светлых пятен на лице, особенно самым ярким в форме сердца, — Или тёмным с блестящей шерсткой, как у Сынмина. Хёнджин наконец едва заметно улыбается.       — На учёт встал хотя бы? Он кинвул, шмыгнув носом. Минхо погладил его по голове.       — И вы хотели это скрыть от меня?! Рюкзак с глухим стуком падает на пол. В прихожей появляется разгневанный Феликс.

* * *

Варианты, повлияющие на плохой сон, путались в голове. Угадать, какой из них был виновником — а может, все разом, — было практически невозможно. Головная боль, бессонница, противоречащая жуткой дневной сонливости, жажда, тянущая поясница, бесконечные походы в туалет, тщетные попытки сомкнуть глаза. Кажется, он оставил отпечаток своего тела на каждом сантиметре кровати. Под утро его ещё стало тошнить. Это был самый отвратительный день за многие прошедшие годы. Даже после посвята в студенчестве он чувствовал себя куда лучше. Но физические симптомы было пережить легче, по крайней мере, по сравнению с этим дурацким, тупым, жгучим чувством в груди. Оно изводило сильнее, чем в течку. Решение о разных спальнях больше не казалось таким разумным. Он не хотел спать один. Он не хотел задыхаться только в собственном запахе сырости. Его было слишком мало, недостаточно. В тихих, почти жалобных поскуливаниях, тянувшихся всю ночь, отражалось страшное, для самого Хёнджина, желание. Уязвимое, противное, совершенно несоответствующее его независимости и хладнокровию. Но именно сейчас он был готов переступить через свои принципы и попросить, не прикрываясь течкой. Ему отчаянно хотелось чужого тепла. Ему хотелось защиты, ему хотелось знать, что о нём хотят заботиться, что любят и любят не только его. От тянущей боли внизу живота он свернулся калачиком. Кажется, даже одинокая слезинка впиталась в подушку. Но сил встать и дойти до соседней комнаты он так и не нашёл. Не решился даже написать сообщение, хотя знал, что Сынмин не спит. Возможно, ему хотелось, чтобы его поняли без слов, чтобы почувствовали. На каждый шорох за стеной, он вздрагивал и вскидывал голову, слыша всё даже без слухового аппарата. Чувствительность раздражала. Как и резкая, навязчивая потребность в чужом угольном запахе, который рядом с ним расцветал лилиями. Он часто лежал у камина — этой слабости он никогда не стыдился. Иногда даже выгонял Сынмина, когда тот пытался нарушить его покой. Там и так было тепло, мягко и спокойно. Укрывшись тонким хвостом, поджав пятнистые уши, он был в безопасности. Этого всегда хватало. Но сейчас хотелось другого. Варианты, повлиявшие на принятие этого решения, путались в голове. Угадать какой из них был виновником — а может, все разом, — было практически невозможно. Его стопы сами коснулись пола. Он все ещё не понимал, что делает. Что-то завладело его невыспавшимся сознанием, заставило подняться и хватать вещи без разбора — свои, чужие. Повезло, что Сынмин уже ушёл. И вместе с этим Хёнджин снова протяжно заскулил, тяжёло вздыхая, потому что рабочая смена длилась восемь часов. Он собрал все игрушки, стащил простыни из своей комнаты и из соседней, порывался разорвать свежие комплекты белья, но в них не было смысла, в них не было запаха. Значит, они были ненадёжны. Они бы не защитили. Он рухнул на колени у дурацкого ковра перед дурацким камином, шуршащим древесиной, которой осталось слишком мало, потому что ему теперь было противопоказано колоть её, а у Сынмина не было времени. Почему по его щекам катились слезы, когда он с такой дотошностью и любовью раскладывал подушки, простыни и одежду вокруг? Ладони стирали влагу, но почти сразу появлялась новая. Во рту было так сухо. Он точно не пил больше десяти часов, но его постоянно тянуло в туалет, ему постоянно хотелось плакать. Наверное, после такого он иссохнет, как вяленая рыба. Хёнджин тут же пожалел, что подумал о ней, потому что после этого захотелось плакать ещё сильнее. Он ненавидел рыбу, но сейчас был готов скупить все блюда из ресторанов, где она присутствовала. В этом углу дома было очень жарко, особенно с включённым отоплением. Особенно, когда жар исходил из него самого. В гнездо, собранное из всего самого мягкого, что он смог найти, полетели и стянутые с себя штаны. Он рухнул в это безопасное, теплое, сотканное из любви место в одной футболке и нижнем белье. И вдруг его голова прояснилась. Он с ужасом подскочил, пытаясь отдышаться. Оцепенение спало. Больше не хотелось плакать, больше не хотелось тепла. Не хотелось ненавистной рыбы. От ощущения мягкости подташнивало. Пальцы впутались в отросшие волосы. Но уходить он не хотел. Не хотел снова задыхаться в одиночестве. Восемь часов пролетели за пару морганий. Он был таким горячим, что мог бы сам разжечь сухую древесину. Тело онемело от одной позы, в голове снова не осталось ничего здравого. Мысль о том, что с каждым месяцем будет только хуже, встала поперёк горла. Что если ему придётся переживать всё это в одиночку? Снова хотелось разрыдаться. Накрыв безымянный палец с кольцом тёплой ладонью, он свернулся калачиком.       — Дорогой? — Сынмин чуть не спотыкается об него. Хёнджин не чувствует случайного пинка в спину. Всё внимание переключается на голос. Он слышит его так чётко, даже левым ухом. Он поднимает голову. Взгляд, окутанный нежностью, устремляется к Сынмину. Лицо пылает румянцем, пот стекает по вискам к шее и исчезает под воротом футболки, съехавшим в сторону, и оголяющим плечо. Для Сынмина, должно быть, всё выглядело очевидно — очередная течка, пусть и необычная. Хёнджин злится даже от самой мысли об этом. Дело было не в ней. Сынмин долго стоит на месте, не разжимая пальцев на ручке сумки. Хёнджин смотрит на него, затаив дыхание, с неозвученной мольбой, желая, чтобы её прочитали. Чтобы его услышали без слов. Разве он просит так много? Сынмин нервно сглатывает, переступает через него… и уходит. Сердце Хёнджина в очередной раз разбивается. Наверное, именно сейчас он до конца осознал это страшное сочетание слов — сердечный приступ. Он рвано дышит через нос, глядя в пол — туда, где секунду назад стояли чужие ботинки. Уши дергаются, когда он слышит шаги за спиной. Он оборачивается с надеждой и почти сразу мягко улыбается. Сынмин специально переоделся в домашнее. Это было непросто, учитывая, что Хёнджин стащил в гнездо почти всё. Он вернулся растрепанным, без лака в волосах, позволив себе чуть ссутулиться. Уставшим, от кучи голосов и лиц, встреченных за день. Он пришёл к нему, чтобы исцелиться. Аромат свежих лилий ударил в ноздри. Если зашторить окно, спрятав взгляд от погоды, можно было подумать, что за стенами идёт сильный ливень. Обычно после него цветы росли ещё пышнее. Хёнджин подполз к нему на коленях, споткнувшись об одну из игрушек.       — Ты так хорошо постарался, — с улыбкой отметил Сынмин, оглядывая гнездо, задерживаясь взглядом на каждой мелочи. Он сталкивался с подобным только через рассказы других и на страницах дешевых сайтов, кишащих недостоверной информацией. Не все омеги строили гнёзда, не все омеги получали удовольствие от этого. У каждой пары все было индивидуально. Минхо каждый раз с трепетом рассказывал о гнездовании Феликса, которое случалось в каждую течку и не только. Он с умилением смотрел на то, как муж обносит всю квартиру, чтобы создать для себя уютное укрытие. И именно для себя. Чаще всего Феликс либо не позволял Минхо ложиться рядом, либо выгонял через какое-то время, потому что «места итак мало, и ты слишком громко дышишь». Тем не менее, в этом было что-то особенное. И у каждого к нему был разный подход. Ладонь легла на разгоряченную щеку. Хёнджин подался вперёд, почти мурлыкая, прикрыл глаза. Большой палец мягко прошёлся по коже, стирая следы засохших слёз. Хёнджин понял, что произошло, только когда открыл глаза и услышал звуки обоими ушами. Сынмин надел на него слуховой аппарат. Ему было так важно, чтобы он слышал?       — Я могу войти? Глупый вопрос. Конечно, он мог. Мог взять его в этом гнезде, мог разрушить его до жалобных хрипов, мог сделать всё что угодно. Хенджин коротко выдохнул и сам втянул его за руку. Сынмин смеется, падая, едва успевает подставить ладонь, чтобы не раздавить мужа. В колено впивается пластиковый нос кудрявого мишки. Он жмурится, но боль быстро стихает. Глядя на все эти игрушки, подушки, одеяла и одежду, по большей части его собственную, можно было вытерпеть даже потерю конечностей. Хёнджин запоздало прикрывает ладонью живот, боясь, что его заденут. Дыхание замирает в груди. Хвост Сынмина, раскачивающийся от игривости, застывает. Они смотрят друг на друга всего секунду, прежде чем одновременно впиться в губы. Хёнджин зарывается в пушистые, хоть и короткие, волосы, оттягивает их, насколько может, сжимает, выдыхая в чужой рот. Позволяет языку скользнуть глубже. Выжимает всё за то короткое время, которое они могли себе позволить. Даже поцелуи были проблемой при их здоровье. Раньше этого хватало. Но в последнее время он стал слишком жадным. Особенно, когда возбуждение било в голову. Он притягивает Сынмина ближе, позволяет вклинится между своих ног и крепко сжать голые бёдра, разводя их шире. Он хотел красных пятен, хотел таких же царапин, как на чужих руках, хотел укусов. Хотел Сынмина целиком и полностью. Ему было мало. Мало, мало, мало. Чертовски мало своего альфы. Протяжный стон вырывается из него, и Сынмин прерывает поцелуй. Его взгляд скользит по вздёрнутым бровям, затуманенным глазам, распухшим губам. Почти неслышно он произносит:       — Я так люблю тебя. И, кажется, Хёнджин всё-таки начинает плакать. Влажные губы оставляют дорожки на чувствительной шее. Он царапает кожу головы отросшими ногтями. Живот сводит приятной судорогой от сладости и мягкости, которой его окутывает чужой запах и оглаживающие лопатки ладони, пролезшие под футболку, поднявшуюся до груди. Но чем ниже опускается Сынмин, тем тяжелее становится сбивчивое дыхание. Возбуждение превращается в липкий страх, в тревогу, вдавливающуюся в каждое ребро. Укусы на ключицах все ещё дурманят, пальцы, сжимающие соски, заставляют запрокинуть голову и увидеть расплывающийся потолок. Поцелуи скользят по рёбрам, по каждой паре. Но когда Сынмин опускается до двенадцатой и тянется к животу, Хёнджин резко округляет глаза и хватает его за волосы. Он мог бы позволить ему расцеловать каждый миллиметр своего тела, спуститься ещё ниже, стянув с себя нижнее бельё. Мог почувствовать руки или рот на своем возбуждённом члене, язык, взвинчивающийся между влажный ягодиц. Мог заставить удовлетворить, как следует, но… Страшно. Даже если он нуждался в этом, он не мог контролировать тело и его решения. Он тянет слегка ошеломлённого Сынмина к себе за ворот футболки и нежно целует, стараясь отвлечь. Тот прекрасно считывает грань, которую сегодня нельзя пресекать, поэтому не настаивает. Ещё минута нежностей и они переворачиваются набок, переплетая ноги, прижавшись друг к другу. Хёнджин расслабляется. Он слышит дыхание за спиной и все ещё чувствует мелкие поцелуи в затылок. Взгляд теряется в затухающем пламени. Стоит подкинуть в него дров.       — Ты никогда раньше не строил гнёзда, — с лёгким воодушевлением, почти с улыбкой, шепчет Сынмин. Раньше в них не было нужды. Хёнджин всегда считал это чем-то слащавым, таким же, как чрезмерно сладкие запахи некоторых омег. Даже в самые яркие течки он не поддавался на уловки природы, предпочитая скорее затащить Сынмина в спальню, хоть бы не метаться по квартире в поисках одеял, одежды и простыней, как сумасшедший. Отвращение к собственным действиям вклинилось между извилин. Слишком расслабленный теплом, он не успевает проконтролировать момент — и ладонь Сынмина ложится ему на живот. Она тёплая, как и его кожа, но дрожь всё равно прокатывается по телу. Хёнджин задерживает дыхание, стараясь не выдать себя. Это тепло было ещё более глубокое, чем от руки Минхо. Он не знает, он не знает, он не знает. Хёнджин устало прикрывает глаза. Он больше не может оттягивать то, что уже невозможно исправить. Иначе он сойдет с ума.

* * *

Крошки, обёртки и пустые банки от газировки были разбросаны по всей кухне. Наверное, только для этого её и обустраивали. Сидеть на столе, болтая ногами, и пережёвывать снеки оказалось удивительно удобно. Хенджин доедал уже третью пачку чипсов за день, наслаждаясь разнообразием вкусов и изо всех сил стараясь игнорировать изжогу. Больше он за сегодня ничего не ел.       — Ты будешь нормально питаться или нет? От чужого бурчания захотелось нахмуриться. Или накричать. Или обмазать Сынмина жирными, перепачканными специями пальцами, предвкушая как тот выгнется дугой и начнет судорожно оттирать кожу. Хёнджин облизнул один из пальцев и тихо усмехнулся. Проводив взглядом чужую фигуру, он жалобно захныкал:       — Хватит меня ограничивать! Имей уважение, я в конце концов старше. Пустая пачка полетела в Сынмина, но тот ловко увернулся, словно предугадав чужие действия. От этого захотелось разозлиться ещё сильнее.       — У меня не было сил приготовить что-то, — пожал плечами Хёнджин, уронив подбородок на колени и тяжёло вздохнув.       — Конечно, как же я мог забыть, что доставки массово вышли из строя, — саркастично отозвался Сынмин и устало опустился на стул. Он снова проработал целый день, правда в этот раз хотя бы из дома. И выглядел от этого особенно приятно: растрёпанные волосы, чуть подрагивающие уши, раслабленный хвост. Хёнджин склонил голову набок и с лёгкой улыбкой несоотвествующей словам, прошептал:       — Ты вредный. Сынмин хмурился, тыкая в экран ноутбука, и всё-таки заказал «нормальную» в его понимании еду. Заставил Хёнджина помыть руки и наконец сменить домашнюю одежду, в которую впиталось несколько жирных пятен. Не считая того, что она, кажется, не стиралась уже около двух недель. Лоточки доставили быстро. Еда оказалась настолько вкусной, что опустела почти сразу. В телефоне крутились какие-то глупые видео, над которыми не нужно было думать. Заваренный собственноручно чай — единственное, кроме кофе, что вообще существовало на их полках — давно остыл. Время незаметно подбиралось к полуночи. Сынмин просматривал рабочие чаты, когда Хёнджин тихо ускользнул куда-то. Вернулся он через несколько минут. Его шаги были настолько бесшумными, что их можно было принять за сквозняк. Он просто стоял рядом, ничего не говоря. Сынмин решил, что отвлечется позже, в конце концов, если бы это было что-то важное, телефон уже давно бы вырвали из его рук.       — Мы часто говорили о щенках и… На стол упало что-то маленькое. Хёнджин закусил губу почти до крови, следя за тем, как взгляд Сынмина медленно отрывается от экрана с рабочими документами и останавливается на положительном тесте. Считать реакцию он не успел. Вкусная еда в желудке предательски рванулась обратно. Хёнджин бросился в туалет, проклиная бесконечные коридоры их дома. С тошнотой он смирился быстрее всех из остальных симптомов. В последнее время, как и говорил врач, она стала проявляться гораздо реже. Но, разумеется, в самые неподходящие моменты. Опустошив желудок от того немногого, что в нём было, Хёнджин глубоко вздохнул и привалился спиной к холодной стене. Противно. Он не хотел поднимать голову. Как всегда, оттягивал встречу с самым неприятным. Перед глазами возникли чужие колени, руки с влажной салфеткой, осторожно вытирающие ему губы и убирающие со лба вспотевшую челку. Он все ещё не дышал.       — Я догадывался. Сердце замирает. Зато Хёнджин наконец начинает дышать. Он поднимает голову, широко распахнув глаза. Сынмин. Описать его выражение было сложно, но в груди что-то болезненно дрогнуло, и он не успел обозначить это чувство врагом или союзником.       — Просто, наверное, до последнего не хотел верить. Страшно. До безумия страшно, что он услышит дальше. Хёнджин часто моргает и молчит. Если он заговорит — сломается. А ломаться не хотелось, особенно перед Сынмином.       — Я боюсь не справиться с ролью отца, — с горькой усмешкой говорит тот, опуская взгляд. Эта наивная честность пробирала до мурашек. Возможно, этому следовало поучиться.       — Боюсь, что они родятся глухими сердечниками, — слова ощущаются отвратительно даже на языке, — Я не хочу такого для наших щенков. Для нас. Если со мной что-то случится, и ты останешься один… Хёнджин коротко целует его лишь для того чтобы остановить поток противных слов. Обхватывает лицо ладонями, как последнюю веточку надежды.       — Мы проверимся у врачей, — торопливо говорит он, вцепившись в его руку.       — Не думаешь, что уже поздно? Он и представить не мог, что привычная колкость может так сильно расслабить. И этот взгляд. В этот момент весь сомнительный мусор должен был покинуть голову.       — Я буду наблюдаться, — шепчет он, пытаясь не проиграть кому в горле, — У нас будет пять месяцев, чтобы подготовиться… — его губы пронзила уродливая судорога— Пожалуйста.       — Пять месяцев? — взгляд Сынмина забегал, на его лбу появились хмурые складки, — Стоп, то есть… — округлившийся взгляд и встрепенувшиеся уши сверкнули догадкой.       — Прости… — понурив голову, отвечает Хёнджин. — Уже шестнадцать недель. Сынмин на секунду вскидывает голову к потолку, закрывает глаза и резко притягивает его в свои объятия. Ладонь скользит по спине так бережно, как никогда.       — Глупый, — тихо говорит он, уткнувшись в плечо. — Какого черта ты молчал все это время? Он отстраняется, тревожно обхватывая чужое лицо ладонями.       — Мне казалось… Что ты… Казалось… Ты говорил… — Хёнджин путается в словах от пульсирующей боли в висках. Ком в горле выигрывает. Сынмин целует его в лоб. Сердце дрогнуло, но вовсе не от приступа. Поверить в услышанное все ещё было трудно, но со временем это пройдёт. Как и едкие мысли, как и дрожащие руки. Он сам запугал его своими необдуманными словами и теперь сам же почему-то удивлялся.       — Я уже не смогу избавиться от него или от них, — шепчет Хёнджин, утыкаясь в пахнущую лилиями шею.       — Я не посмею заставить тебя сделать это, — без колебаний отвечает Сынмин, — Все будет так, как ты решишь. Он мягко гладит его предплечье, пока не замирает. Облизнув губы, сглатывает и осторожно тянется ладонью животу.       — Джинни, я могу? Это было таким запрещённым приёмом, что Хёнджину даже захотелось накричать. Ещё с давних времён между ними возникло странное, негласное правило, которое окрашивало вариации их имен в разные оттенки, зависимо от действий и состояния. Как-то же пресловутое Сэмюель. Сейчас сокращение имени заставило хлопать в ладоши даже кишечник. Или малыш просто снова на него давил. Хёнджин перехватывает его ладонь и прижимает к своему животу. Покрывшиеся пеленой глаза Сынмина засияли и улыбка расцвела на лице.       — Я постараюсь привыкнуть.       — Я не хочу, чтобы это было в тягость, — тихо говорит Хёнджин, задевая ногтем чужое обручальное кольцо. Сынмин резко поднимает его голову за подбородок.       — У меня будут дети от любимого человека. О какой тягости вообще может идти речь? Он целует его до тех пор, пока не появляется необходимость спрятать полившиеся из глаз слёзы в его плече. Объятия становятся теплее. Хёнджин наконец позволяет себе улыбнуться.       — Вам нужно поесть, — слышит он в шею.

* * *

Он отходил больше половины срока. Слово «тяжело» не могло описать пережитое за эти месяцы.       — Как ты себя чувствуешь? Хёнджин лежит на животе, свесив голову и руки.       — Ляг нормально, — цокает Сынмин, поправляя мужа на кровати, — Ты давишь на живот.       — Это он давит на меня! — срывается Хёнджин, — Мне очень плохо, — с трудом выдыхает он, утыкаясь лбом в плечо Сынмина, — Меня ужасно тошнит. Мне уже нечем… Его опять сухо рвёт в таз. Он просто давится. Беременность оказалась адом. Единственным утешением стало то, что они начали различать запах ребенка. Кисло-сладкие яблоки — в точности, как у Минхо, чем тот хвастался при любом удобном случае — иногда наполняли дом, и догадаться кому он мог принадлежать было достаточно легко. Помимо этого, пространство окутывал легкий холодок — это был мороз, не только из-за времени года. Кончик носа мерз и казалось даже вот-вот начнет подтекать. Но это был вкусный и красивый запах, даже если навевал дрожь. Возможно, камин станет работать интенсивнее, а Хёнджину придется колоть дрова чаще. Приходящий в гости время от времени Феликс подтвердил их догадки и заверил, что почти со стопроцентной вероятностью, если они, как родители, учуяли его, то таким он и будет. Их ребенок родится в мае и будет пахнуть январским заснеженным морозом, который они встречали ещё подростками, когда жили за несколько тысяч километров от этого места. Сынмин родился осенью и от него пахло нехарактерным теплом, костром, огнём и цветущими лилиями. Лишь Хёнджин, родившись в марте, как и положено, взял на себя стойкий запах ливней.       — Я звоню Феликсу, — Сынмин не спрашивал. Визиты в больницу стали привычными. Сынмин думал, что лучше уйти в отпуск по семейным обстоятельствам, чем брать отгулы каждый раз, когда Хёнджин звонит ему. И то, иногда тот терпел до последнего, надеясь, что «само пройдет» и потому что «беременность беременностью, но дедлайны сами себя не закроют», или звонил Минхо, чтобы не тревожить мужа. Ему становилось хуже с каждым месяцем. Феликс говорил, что хоть это и аномалия организма, которому просто сложно выносить малыша, ничего критичного случиться не должно, если часто наблюдаться. Поэтому на последние три месяца они легли в стационар до самых родов. Хёнджин винил себя. За вспыльчивость на ранних сроках, за спиртное и курение. Видимо, по инерции пытаясь жить, как прежде, даже когда мир перевернулся с ног на голову. Как смотреть на ядерный взрыв в солнцезащитных очках. Сынмин взял трехмесячный отпуск, не думая о карьере и последствиях. Он мог себе это позволить, находясь на высокой должности и имея хорошие отношения с теми, кто был выше. И в тёплый майский день у них родилась прекрасная девочка — омега с пятнистым окрасом и острыми ушами. Пахнущая морозом и цветущей яблоней. Серьёзные заболевания обошли её стороной. И назвали её Суджин — драгоценность, рожденная из страха и веры.