Мне жаль, что я не понял этого раньше

Ночь еще не закончилась, но уже казалась началом. Шэнь Вэньлан, не желая отпускать Гао Ту, отнес его в спальню, несмотря на тихие возражения, дрожащие на его губах. Он не мог и подумать о расставании — даже на мгновение. Так они и лежали бок о бок, руки альфы крепко обнимали свою омегу, прижимая его к себе так, словно даже малейшее расстояние могло заставить его исчезнуть. Его взгляд жадно скользил, выхватывая каждую хрупкую деталь — трепетание ресниц, румянец на щеках, дрожь губ, от которой сердце ныло от тоски. Каждое крошечное движение увлекало его все глубже, словно сам омега был волной, против которой он не мог плыть. И Гао Ту, прижатый к этим непреклонным объятиям, почувствовал, как тяжелая броня, которую он носил всю свою жизнь, соскользнула. Впервые он не нес всё в себе, не был вынужден прятаться за хрупкими стенами — он просто отдыхал, чувствуя себя в безопасности от размеренного биения сердца Вэньлана, в безопасности от невыносимой нежности того, что его хотят. Его сердце бешено колотилось, щеки пылали, а руки легко сжимали ткань рубашки альфы, словно пытаясь заякорить себя, хотя его глаза не осмеливались подняться, чтобы встретиться со взглядом мужчины, который так крепко прижимал его к себе. Их ароматы переплелись в темноте — шалфей и ирис, огонь и нежность — сливаясь во что-то целое. Два беспокойных сердца, наконец соединенные, бились в унисон, словно сама ночь поклялась сохранить их в безопасности. Гао Ту никогда не смел мечтать об этом дне. Никогда не смел надеяться, что альфа, который когда-то презирал само существование омег, однажды увидит и примет его таким, какой он есть. Он никогда не верил, что сможет стоять рядом с Шэнь Вэньланом без маски, без страха быть отвергнутым. И все же вот он, притянутый в объятия того самого альфы, больше не скрываемый, больше не отвергаемый. Впервые в жизни Гао Ту не ненавидел свое собственное существование. Шэнь Вэньлан тоже никогда не представлял себе этого. Он и не подозревал, что его тихий и способный секретарь был омегой, а уж тем более его омегой. Он никогда не думал, что сможет держать кого-то так близко, чувствовать, как кто-то врезается в самую сердцевину его сердца. И все же вот он, не в силах вынести даже мгновение врозь, не в силах отпустить. Впервые Шэнь Вэньлан почувствовал себя цельным. — Вэньлан… — прошептал Гао Ту, словно боясь, что даже его собственный голос может разрушить хрупкую тишину ночи. — Мм, — отозвался Шэнь Вэньлан, и его грудь сжалась от этого звука. Его имя — его собственное имя, — так мягко слетевшее с губ Гао Ту, заставило его сердце затрепетать. Этот единственный слог нес в себе близость, о которой он так тосковал, сладость, которая вызывала головокружение. — Когда… ты узнал, как… — голос Гао Ту дрожал, истончаясь по краям, словно застряв между страхом и покорностью. Дрожь в голосе Гао Ту ранила Шэнь Вэньлана острее любого клинка. Почему тот все еще боится? Неужели он был настолько пугающим? Неужели его любовь, самый центр его мира, все еще дрожит из-за него? Эта мысль терзала его, но в то же время он хотел лишь утешать и подчиняться. Волк с радостью сам наденет себе поводок на шею и отдаст его своему кролику. Пусть кролик ведет его куда угодно, связывает как угодно, он хотел, чтобы кролик знал: этот волк разорвет мир в клочья, чтобы защитить его, но в руках своего кролика он будет нежным, послушным, и каждый его вздох будет в его власти. — В твой день рождения… — голос Вэньлана был мягким и низким, словно он боялся его испугать. — Я увидел ингибиторы… и твои феромоны просачивались. Я просто… связал все воедино после этого. — Его рука медленно водила по спине Гао Ту, нежно, уговаривая, словно дрожь под его ладонью можно было успокоить одним лишь прикосновением. Слова давили тяжестью. Всего два дня назад. Это означало, что Вэньлан только что узнал правду. Гао Ту, чей голос дрогнул и не смог стать ровнее, спросил: — Почему ты ничего не сказал? Почему ты не… возненавидел меня? — Вопрос жег его, его тяжесть давила на грудь. В ту ночь, когда его секрет был раскрыт, когда маска, которую он носил так долго, наконец треснула, Вэньлан ничего не сказал. Ни гнева, ни отвращения. Вместо этого он заботился о нем всю ночь со спокойным терпением, как будто ничего не изменилось. Гао Ту не мог этого понять. Почему альфа не отвернулся? Почему он не презирал его за то, что тот все это время его обманывал? Вэньлан услышал невысказанные слова — страх под дрожащим голосом Гао Ту, хрупкое сомнение, скрытое между его вздохами. Его сердце сжималось при виде своего омеги, который в любой другой момент был таким сильным, но сейчас так боялся оказаться ненужным. Разум его метался, отчаянно ища слова, которые могли бы вместить всю тяжесть его чувств. Он знал, что у него есть только один шанс все объяснить, унять страх, который все еще сковывал сердце Гао Ту. Один шанс доказать, что он никогда не отпустит, независимо от того, какие тайны были скрыты прежде. Шэнь Вэньлан крепче обнял Гао Ту, прижимая его к себе, словно защищая от самой тени сомнения. Его голос был тихим, хриплым от эмоций, но твердым от убежденности. — Потому что я не мог тебя ненавидеть, — прошептал он, уткнувшись в волосы Гао Ту. — Даже если ты обманываешь меня, даже если ты скрываешься от меня... в тот момент, когда я понял, я почувствовал только страх потерять тебя, страх, что ты ускользнешь, прежде чем я смогу сказать тебе, прежде чем я смогу доказать тебе, что я... — Его дыхание перехватило, горло сжалось от слов, но он заставил их выйти, дрожа от правды. — Что я люблю тебя. Ничто другое не имело значения в ту ночь. Гао Ту, ты — моя слабость. Я никогда не смогу тебя ненавидеть, я уничтожу все и всех, кто причинит тебе боль, включая себя самого. Я знаю, что совершил много ошибок, я оскорблял само твое существо, я углублял твои раны своими словами, но я никогда не хотел причинить тебе боль. Я просто ревновал к запаху омеги, который ты носил, не зная, что это твой собственный, ревновал, что омега уже заполучил тебя, прежде чем я смог, — его голос звучал почти умоляюще. Его руки медленно, но крепко обнимали Гао Ту. — Тебе не обязательно прощать меня сейчас, но, пожалуйста, позволь мне все исправить. Ты можешь наказать меня как угодно. Я сделаю все, о чем ты попросишь. Пожалуйста, просто позволь мне быть рядом с тобой вот так. Вечно, — его голос дрожал. Что-то внутри Гао Ту расслабилось, услышав мольбу Вэньлана. Он отпустил страх, и его руки поднялись, чтобы обхватить лицо Вэньлана с нежностью, которая успокоила их обоих. Его глаза, широко распахнутые, влажные, полные сильных чувств, впились во взгляд альфы. Улыбка заиграла на его губах. — Я никогда не покину тебя, — прошептал он, на этот раз твердо и уверенно. Эти слова были не робким признанием, а клятвой, обещанием быть с ним рядом, сейчас и всегда. С этими словами сдержанность Шэнь Вэньлана рухнула. Охваченный чувствами, он притянул Гао Ту в свои объятия, сокращая даже малейшее расстояние между ними, словно сама близость могла бы впечатать это обещание в его кости. Он обнял омегу всем своим существом, прижимая его так крепко, словно заякоривал свою собственную душу. Гао Ту растаял в его объятиях, отвечая тем же, и его руки обхватили спину Вэньлана. Уравновешенный ритм сердцебиения альфы убаюкивал его, каждое биение было тихим утешением, каждый вдох — невысказанной клятвой. Смешанные ароматы шалфея и ириса мягко кружились в ночи, сплетая их вместе, пока сама ночь, казалось, не начала их баюкать. Больше никто не говорил, слова были больше не нужны. Медленно буря внутри них утихла, уступая место мягкому спокойствию. И в этом тепле, в безопасности и уверенности, они погрузились в сон, все еще цепляясь друг за друга, словно даже сны не могли их разлучить. Гао Ту не ожидал, насколько Шэнь Вэньлан может быть прилипчивым. На следующее утро альфа следовал за ним как тень, каждый шаг позади, каждый взгляд не отрываясь, не давая ему ускользнуть. Это было почти абсурдно — этот могущественный мужчина вел себя как беспокойный щенок. Гао Ту пришлось буквально втолкнуть его в ванную и закрыть дверь, прежде чем сбежать в гостевую комнату. Оставшись один перед зеркалом, он смотрел на свое отражение: усталые глаза, бледная кожа, слабые тени от бессонных ночей. Его рука замерла над маленьким флаконом, стоящим на столе, а нерешительность сковывала его пальцы. Привычный спор терзал его: принять его или рискнуть разоблачением. Он уже знал ответ. У него не было выбора. «Не позволяй им узнать, что ты омега. Обещай мне». Голос его матери все еще преследовал его, мягкий, но неумолимый. Обещание, высеченное глубоко в его костях, связывало его крепче любой цепи. Он поклялся никогда не нарушать его — ни перед отцом, ни перед кем-либо другим. Инжектор прижался к его коже, а укол был напоминанием о бремени, которое он нес. Он знал, что его тело слабеет, изнашивается по краям от долгих лет принудительного молчания, но все равно терпел. Он не мог позволить миру учуять правду. Пока онемение от лекарства распространялось по телу, Гао Ту зашел в душ, позволяя воде течь по телу. Привычка взяла свое — он терся, мылся, смывал, словно мог очиститься от того, кем он был. Шэнь Вэньлан сидел за обеденным столом, его взгляд был прикован к дверному проему, а сердце подпрыгнуло в тот же миг, как появился Гао Ту. Одного лишь его вида было достаточно, чтобы наполнить его грудь головокружительным теплом, а воспоминания о прошлой ночи все еще отдавались в нем эхом. Он хотел лишь одного — снова притянуть Гао Ту в свои объятия, держать его, пока мир не перестанет существовать, — но он сдержался, заставив свои беспокойные руки оставаться неподвижными. Гао Ту тихонько сел на стул рядом с ним, и едва уловимое присутствие всколыхнуло инстинкты Вэньлана. Он мягко вдохнул, ожидая, что тонкий аромат шалфея смешается с его собственным ирисом. Вместо этого его настигла пустота. Брови его сошлись. Сердце его сжалось. — Гао Ту, — голос Вэньлана был тихим, осторожным, но с ноткой разочарования, которое он не мог скрыть, — почему ты все еще используешь эти ингибиторы? Слова повисли между ними тяжёлой тишиной. Его грудь горела от мысли: "Почему он продолжает прятаться?" Это был не гнев на Гао Ту. Его ярость была направлена на мир, на те цепи, которые заставляли омегу верить, что он должен стереть себя, чтобы просто выжить. Челюсть Шэнь Вэньлана сжалась, когда он изучал хрупкую фигуру рядом с собой, которая уменьшалась в размерах ради всеобщего удобства. Он хотел понять. Ему это было необходимо. Потому что только поняв, он сможет уничтожить всё, что заставляло Гао Ту съеживаться, всё, что вырезало этот страх так глубоко. Он хотел разрушить всё это — каждую тень, каждый голос, каждую силу, которая заставила Гао Ту стыдиться своего собственного существования. Гао Ту опустил глаза, пальцы крепко сжались на коленях, словно сами слова были шипами, пробивающими себе путь наружу. Он не знал, как объяснить, не знал, с чего начать, но на этот раз хотел, чтобы Вэньлан понял. — Мой отец… — его голос надломился, мягкий, дрожащий. — Он был альфой. Моя мать — омегой. Он относился к ней, как к пустому месту. Я вырос, наблюдая, как он ломает ее день за днем. Когда моя сестра заболела, он хотел продать ее… чтобы погасить свои долги. Если бы она не была слишком слаба, чтобы иметь какую-то ценность, ее бы не стало. Просто так. Его дыхание перехватило, стыд и давняя скорбь тяжёлым грузом легли на грудь. — И моя мать… заставила меня пообещать, что я никому никогда не скажу, кто я такой. Что я буду скрывать это до самой смерти, если потребуется. Потому что, если бы мой отец узнал, если бы он понял, что я омега, он бы продал и меня тоже. Без колебаний. Его руки дрожали, голос перешел в шепот. — И даже сейчас… я не могу… я не могу освободиться от него. От того прошлого. Комната наполнилась густой тишиной, каждое слово висело в воздухе, как осколки стекла. Рядом с ним руки Шэнь Вэньлана сжались в кулаки под столом, вены вздулись, пока он изо всех сил старался не двигаться. Ярость пронзила его при мысли о человеке, который осмеливался называть себя отцом, который вынудил Гао Ту стереть себя, чтобы просто выжить. Вэньлан хотел выследить его, но сдержал свой гнев, потому что сейчас Гао Ту нужна была не ярость. Ему нужен был кто-то, кто бы его поддержал. Вэньлан сделал глубокий вдох и протянул руку, чтобы накрыть дрожащие ладони Гао Ту своими. — Тебе больше не нужно прятаться. Я никогда не позволю этому человеку приблизиться ни к тебе, ни к твоей сестре, больше никогда, — мягко прошептал он, нежно поглаживая тыльную сторону ладоней Гао Ту и проглатывая остальную часть фразы: «Я заставлю его заплатить за всё, что он сделал тебе». Гао Ту позволил словам проникнуть в трещины его страха, позволяя Вэньлану держать его в своем ровном тепле. Он поднял глаза, ища взгляд альфы, но его зрение помутилось, мир расплывался, то появляясь, то исчезая из фокуса, а затем все погрузилось во тьму. — Гао Ту! Вэньлан едва успел поймать его, его сердце подскочило к горлу, когда маленькое тело обмякло в его руках. Паника захлестнула его, отбросив прочь всякое самообладание. Не раздумывая ни секунды, он подхватил Гао Ту и вынес его, каждый шаг был быстрым и отчаянным, пока он мчался с ним прямо в больницу. — Он так долго злоупотреблял ингибиторами, чего ещё вы ожидали? — сказал доктор ровным голосом, резко глядя на Шэнь Вэньлана. — Я предупреждал его раньше, но он отказался слушать. Если он продолжит, будет только хуже. Слова обрушились на Вэньлана, словно удар. Он знал, что Гао Ту что-то скрывает, но не понимал, какой ценой это дается. Боль, которую Гао Ту нес в себе, молча и упрямо, вдруг предстала перед ним в полной ясности. Его грудь сжалась, а внутри скрутилось чувство отвращения к самому себе. Он был одной из причин, по которой Гао Ту дошел до такого состояния. — Это обратимо? — его голос звучал хрипло, почти умоляюще, словно ответ мог все исправить. Выражение лица доктора смягчилось, хотя его тон оставался твёрдым. — Он больше никогда не должен прикасаться к этим ингибиторам. Отдых, правильное питание и время — вот что ему сейчас нужно. Его тело будет медленно выводить токсины, но это будет нелегко. Поддержите его. Это лучшее лекарство, которое вы можете ему дать. Вэньлан кивнул, не в силах доверять своему голосу. Доктор ушел, дверь закрылась с глухим щелчком, который показался слишком громким в тихой комнате. Повернувшись, он увидел хрупкую фигуру, неподвижно лежащую на белоснежных простынях. Бледность Гао Ту заставила его сердце сжаться так, что оно едва не разорвалось. Вэньлан подошел к кровати и опустился в кресло. Долгое мгновение он просто наблюдал за ровным подъемом и опусканием груди Гао Ту — каждый вдох был доказательством того, что он всё еще здесь. Склонив голову, он позволил своим феромонам раскрыться мягкими волнами ириса и тепла, обволакивая Гао Ту, словно клятва, надежно и защитно. Он протянул руку, пальцы легко коснулись тыльной стороны ладони Гао Ту, и прошептал в тишину: — Больше никогда. Я больше никогда не позволю тебе страдать в одиночестве. В тишине комнаты слова Вэньлана застыли — клятва, высеченная в неподвижном воздухе, эхом отдаваясь, словно обет, свидетелями которого были только стены. Обещание защиты, заботы, обещание больше никогда не отворачиваться. Гао Ту не шевелился, но его пальцы слегка дернулись под рукой Вэньлана, словно даже в бессознательном состоянии он мог почувствовать привязанность, которая его удерживала.