Мне жаль, что я не понял этого раньше

Гао Ту проснулся, глядя в незнакомый потолок, и моргал, щурясь от бледного утреннего света. Он не заметил, когда сон одолел его, только то, что его тело наконец сдалось от усталости. Его взгляд скользнул к часам — уже за десять. В груди разлилась ноющая пустота. Шэнь Вэньлан, должно быть, ушёл на работу. Сегодня утром он его не увидит. Эта мысль отдавала горечью на языке, и была более пустой, чем ему хотелось бы признать. И тут его настигла реальность — растущее осознание того, что действие его подавителя феромонов ослабевает. Нахлынула паника. Дрожащими руками он зашарил в своей сумке, роясь в одежде, пока пальцы не нащупали флакон. Облегчение и ужас нахлынули на него одновременно. Он привычными движениями набрал препарат в шприц, а в голове безжалостно звучало эхом предупреждение врача. «Вы не можете продолжать злоупотреблять ингибиторами. Они перестанут действовать. Ваше тело вас подведёт. Это может даже привести к летальному исходу». Но какой у него был выбор? Его сердце бешено колотилось, когда он вводил иглу, и укол был знакомым наказанием за само его существование. Тело содрогнулось, протестуя против химического воздействия, к которому оно уже слишком привыкло. Он пошатнулся в сторону ванной, заставляя себя встать под холодный душ. Вода стекала по его коже, унося с собой едва уловимый след шалфея — его истинного я, его тайного позора. И тут слова, острые и безжалостные, вернулись к нему, словно вновь открывшаяся рана. «Не приближайся ко мне с этим запахом омеги. Смой его, прежде чем осмелишься снова предстать передо мной». Каждый слог был как удар ножом в сердце. И всё же сцена той ночи вновь прокручивалась в его сознании. Тот же самый голос, который ругал, но с заботой, беспокоился о нём, вёл его в безопасное место посреди ночи. Заботился о нём, пока мир спал. Руки, которые принесли ему тёплую тарелку еды, та, что держала его, когда она слегка дрожала. Глаза альфы, обычно такие жёсткие, были полны беспокойства и чего-то более мягкого, чего он, как ему казалось, не заслуживал. Гао Ту закрыл глаза, вода смешивалась с жаром, пылавшим в его груди. Он должен был отпустить его давным-давно. Должен был избавить себя от этих мук. Но не мог. Он уже зашёл слишком далеко, слишком глубоко тонул. Отказаться сейчас — значило бы отбросить единственный свет, оставшийся в его покинутой жизни. Он вышел из комнаты с ещё влажными волосами и обнаружил на столе аккуратно накрытый завтрак. Рядом с тарелкой была прикреплена маленькая записка. «Лучше съешь всё». Губы Гао Ту изогнулись помимо его воли в хрупкой улыбке, которую он не мог сдержать. Такой простой приказ, написанный этим прямолинейным, властным тоном, согрел его больше, чем могла бы еда. Он подчинился без колебаний, смакуя каждый кусочек, словно он мог исчезнуть, если бы он замешкался. На мимолетное мгновение он позволил себе представить, что это его обычный день, его альфа ждёт его, а дом наполнен тихой заботой. Но иллюзия быстро разрушилась. Его цикл течки опасно приближался. Если бы Шэнь Вэньлан узнал правду, если бы он узнал, что секретарь, которому он доверял, был омегой, скрывающимся за подавителями, Гао Ту уже мог представить отвращение, неприятие. Одно слово, один взгляд, и всё бы рухнуло. «Я вернусь завтра… после работы», — прошептал он, и это решение вызвало боль в его груди. Так было безопаснее — безопаснее хранить правду, безопаснее не рисковать хрупкой добротой, которую ему оказали. Пока что он позволил себе вдыхать оставшийся в квартире аромат ириса, слабый след Шэнь Вэньлана, вплетенный в каждый уголок. Он сидел со своими файлами, цепляясь за работу как за щит от боли в сердце, молясь, чтобы часы прошли, прежде чем тоска предаст его. Гао Ту и не подозревал, что в квартире осталось больше, чем просто едва уловимый аромат ириса. Шэнь Вэньлан не смог устоять перед притяжением прошлой ночью. Долгое время после того, как Гао Ту погрузился в тревожный сон, он тихонько проскользнул в комнату. Наблюдая, как Гао Ту сворачивается в клубок в своей кровати, словно защищаясь от неведомых бурь, преследующих его даже во снах. Этот вид заставил его сердце сжаться. Он выпустил свои успокаивающие феромоны, чтобы облегчить сон кролика. Внимательно наблюдал, как тот расслабляется под покровом его феромонов. Шэнь Вэньлан оставался так, храня безмолвную вахту, его присутствие было невысказанным обещанием волка, охраняющего своего кролика. В то утро, когда он заставил себя надеть костюм и выйти за дверь, каждый его шаг казался тяжелее предыдущего. Как же сильно ему хотелось остаться, присмотреть за ним, убедиться, что хрупкая фигура под его крышей не сломается. Просто позволить миру подождать, пока он позаботится о единственном человеке, которого он не имел права удерживать. Альфа, который когда-то гордился тем, что может работать бесконечно, теперь в офисе считал минуты, мечтая лишь вернуться домой к омеге, которого, как он думал, должен был презирать. К тому, кого поклялся держать на расстоянии, но кто с тихим упорством разрушил всё это презрение, проскользнув под его защиту и вырезав место в его сердце, которое он больше не мог игнорировать. Однако он не жалел об этом и даже жалел, что не узнал раньше. И так часы тянулись мучительно долго, и каждая секунда в офисе была лишь барьером, который отделял его от того, кто полностью его сломил. Весь офис не мог поверить своим глазам: их босс действительно ушел вовремя. Это было что-то неслыханное, настоящее чудо. Когда Шэнь Вэньлан толкнул дверь своей квартиры, первое, что он увидел, был Гао Ту, крепко спящий на диване, а файлы были разбросаны по столу, словно он работал до тех пор, пока его не одолело изнеможение. Его сердце болезненно сжалось. Даже сейчас, будучи больным, Гао Ту всё равно выбирал работу, а не отдых. Почему он никогда не заботится о себе? Неужели ему так трудно быть эгоистичным, хотя бы раз? Эта мысль жгла грудь Вэньлана, она была острой от гнева и тяжёлой от бессилия. Тем не менее, пока он продолжал смотреть, раздражение растаяло, уступая место чему-то более мягкому. Вид этой хрупкой фигуры, такой неподвижной, такой уязвимой, захватил его дух. Каждая черта лица Гао Ту врезалась в его память ещё глубже, и его сердце споткнулось, затрепетало. Прежде чем он осознал это, он уже стоял на коленях рядом с ним. Его рука двигалась бездумно, словно подталкиваемая чем-то вне его контроля, кончики пальцев нежнейшим прикосновением скользнули по щеке омеги. Он дрожал от собственной дерзости, боясь разбудить его, но не в силах отпрянуть. Впервые непоколебимый альфа позволил себе эту маленькую слабость — право помедлить, понежиться. Осторожно, чтобы не разбудить его, Шэнь Вэньлан просунул руки под легкое тело омеги и с лёгкостью поднял его. Гао Ту слабо шевельнулся, тихий звук сорвался с его губ, но вскоре он снова прижался к теплу. На мимолетное мгновение Шэнь Вэньлан позволил себе насладиться этим: тихим весом в своих объятиях, ровным дыханием, касающимся его воротника, и хрупким доверием, которое было передано бессознательно. Он отнёс его в спальню, осторожно уложив на кровать, словно тот был чем-то хрупким и драгоценным. Накрывая его одеялом, Вэньлан задержался, его рука повисла прямо над волосами Гао Ту, желая пригладить их, но он сдержался. Если бы он остался ещё дольше, он знал, что не смог бы уйти. Нехотя выдохнув, он отступил. Каждая частичка его сопротивлялась, когда он отворачивался, заставляя себя идти в кабинет. Он говорил себе, что так будет лучше: лучше не беспокоить его, лучше не поддаваться безрассудной тоске, которая сжигала его. И всё же, когда он закрыл за собой дверь, за ним последовала пустота, которая была громче тишины. Около девяти вечера Шэнь Вэньлан пошел будить Гао Ту на ужин. Он тихонько постучал в дверь, ожидая ответа, который так и не последовал. Обеспокоенный, он повернул ручку и толкнул дверь, обнаружив омегу, свернувшегося под одеялом и крепко спящего. Черты его лица, обычно напряженные и сдержанные, теперь смягчились во сне, став незащищенными так, как Шэнь Вэньлан никогда раньше не видел. На мгновение Вэньлан замер в нерешительности. Часть его хотела дать ему поспать спокойно, оберегать этот хрупкий покой и отгонять мир, который так много от него требовал. Но другая часть, та, что помнила, как Гао Ту работал до полусмерти, будучи больным, слишком хорошо знала, что, если он оставит его, тот может проснуться голодным и ослабевшим. Он подошёл ближе, его грудь сжалась при виде него. — Гао Ту, — прошептал он непривычно нежным голосом, наклонившись, чтобы убрать прядь волос со лба. Его рука задержалась на мгновение дольше, чем было нужно, прежде чем он слабо и нерешительно встряхнул его. Омега слабо пошевелился, находясь между сном и явью, а тепло руки на плече удерживало его. Его ресницы затрепетали, затуманенные глаза изо всех сил пытались сфокусироваться, пока размытый силуэт над ним не превратился в лицо Шэнь Вэньлана. На мгновение он подумал, не спит ли он всё ещё. Взгляд альфы был мягче, чем он когда-либо видел, — тихий шторм беспокойства и нежности, едва сдерживаемый. — Просыпайся, — снова пробормотал Вэньлан, его большой палец неосознанно поглаживал плечо Гао Ту в защитном ритме. — Пора поесть. Ты сделаешь себе только хуже, если пропустишь ужин. Слова были мягкими, но вес, стоящий за ними, был тяжёлым, как будто весь его мир зависел от этой хрупкой фигуры перед ним. Грудь Гао Ту сжалась. Ему следовало отстраниться, следовало напомнить себе о дистанции, которую он должен был сохранять, о тайнах, которые ему нужно было оберегать. Но звук голоса Вэньлана, его мягкая настойчивость, невысказанное обещание в тяжести его беспокойства — всё это окутало его, словно привязь, которой он не мог сопротивляться. Его сердце колотилось от такой сильной тоски, что это причиняло боль. Он чувствовал себя маленьким, незащищенным, полностью увиденным. И в то же время невероятно защищенным. На мгновение все тщательно выстроенные им стены, ложь, укрывательство, страх быть раскрытым растаяли в тихой уверенности, что этот альфа, который так долго казался недосягаемым, был здесь, оберегая его от вреда. Он медленно сел, всё ещё сонный, и рука Вэньлана оставалась рядом, поддерживая его, словно Гао Ту был сделан из стекла. Прикосновение было твёрдым, но осторожным, защитным, но не властным, и оно послало дрожь тепла через омегу. Глаза Гао Ту встретились с глазами Вэньлана, и на мгновение мир за пределами квартиры перестал существовать. — Ужин готов. Выходи есть, — прошептал Шэнь Вэньлан, его голос был мягким, осторожным, словно даже самый тихий звук мог испугать его кролика. Сердце Гао Ту пропустило удар от нежного приказа. Он медленно кивнул, слова подвели его, и наблюдал, как Шэнь Вэньлан улыбнулся, прежде чем удалиться к столу, чтобы ждать. В тот момент, когда дверь за ним закрылась, Гао Ту споткнулся и побежал в ванную, его грудь сжалась от прилива головокружительных, безудержных эмоций. Каждая деталь прокручивалась в его сознании: осторожный тон, беспокойство во взгляде альфы, тихая сила, которая, казалось, держала его на якоре. Он чувствовал себя подростком, влюблённым в кого-то, но это чувство было более тяжёлым, глубоким, более опьяняющим. Его сердце ныло и взлетало одновременно, это был шторм радости и тоски, который он не мог укротить. Гао Ту сделал судорожный вдох, прижимая ладони к раскрасневшимся щекам, чтобы унять бурю в груди. Его разум метался, вновь и вновь проигрывая каждый мимолётный взгляд, каждое нежное слово, каждый маленький акт заботы со стороны альфы. Он хотел остаться в этом моменте навсегда, но заставил себя двигаться, не желая, чтобы Шэнь Вэньлан ждал слишком долго. Он поправил одежду и направился в столовую, каждый шаг был размеренным, нерешительным, словно слишком поспешное движение могло разрушить хрупкую близость, которая повисла между ними. Когда он наконец подошел к столу, Шэнь Вэньлан поднял глаза, и они смягчились при виде его, но беспокойство всё ещё мерцало под поверхностью. Рука Шэнь Вэньлана потянулась к стулу рядом с ним, безмолвное приглашение, и Гао Ту опустился в кресло, его сердце колотилось, осознавая невидимую связь, которая всегда влекла его к этому альфе. Без единого слова он передал Гао Ту столовые приборы. Оба ели в тишине, стараясь не разрушить хрупкий кокон этого момента. Даже слишком громкий вздох мог его разбить. Когда они закончили, Гао Ту первым нарушил тишину. — Я возвращаюсь на работу завтра, — сказал он решительно. Он не хотел, чтобы эта фантазия заканчивалась, но это было необходимо. Ему нужно было отпустить её, пока не стало слишком поздно. Его тайны прожигали дыру в его сердце. Шэнь Вэньлан замер, слова ранили его сильнее, чем он ожидал. Он хотел возразить, настоять на своём, но ни одна причина не казалась достаточно веской. Вместо этого в его голове промелькнула мысль: «Я могу присматривать за ним на работе… и всё равно заботиться о нём здесь. Возможно, так даже лучше». Неохотно кивнув, он попытался убедить себя. — Я заберу свои вещи завтра после работы, — добавил Гао Ту. Это сломило его. Удар пришелся Шэнь Вэньлану прямо в грудь, как нож. Он не думал об этом. Он надеялся... возможно, даже предполагал... что Гао Ту останется. — Нет, — рявкнул он, не раздумывая. Его эмоции снова предали его, но на этот раз он всё же попытался остановиться. — Ты останешься со мной. Мысль о том, что Гао Ту вернётся в свою маленькую квартиру, сжала сердце Шэнь Вэньлана. Картина, как он пренебрегает собой. Как падает в обморок, один, и его никто не подхватит, некому позаботиться о нём. Мысль о том, что он несёт всё в одиночку, снова заставила эмоции Вэньлана выйти из-под контроля. Он никогда больше не позволит своему омеге страдать в одиночестве. Он будет рядом с Гао Ту, яростно и непреклонно, несмотря ни на что. Гао Ту моргнул, пораженный внезапной резкостью в голосе Вэньлана, но в нём не было гнева — только что-то более яростное, глубокое. Что-то, отчего его грудь болела так, как он не хотел себе признаться. — Я... Я не могу просто навязываться, — прошептал он, колеблясь, чувствуя, как его тайны давят на него. Шэнь Вэньлан издал долгий, тихий вздох. С него хватит. Поднявшись со стула, он опустился на колени рядом с Гао Ту и осторожно взял руку омеги в свою. Гао Ту замер, тепло рук Вэньлана окутало его, успокаивая и заставляя его пульс сбиться. Его сердце сжалось, одновременно поражённое и утешенное. — Гао Ту… — голос Вэньлана теперь был мягче, почти хрупким, словно даже произнесение этого имени стоило ему усилий. В его голове стало пусто, слова запнулись, но его намерение было ясным, решительным. — …Позволь мне позаботиться о тебе. Пожалуйста. Пальцы Гао Ту дёрнулись в руке Вэньлана, тепло было одновременно утешающим и пугающим. Ему хотелось раствориться в этом прикосновении, позволить альфе полностью позаботиться о нём, но правда раздирала его изнутри. Картина перед ним казалась нереальной, но один вопрос не давал ему покоя: Сказал бы он это, если бы знал? Взгляд Вэньлана поймал колебание в его глазах, искорку сомнения, и это ранило его глубже, чем он ожидал. Медленно, благоговейно, он провёл большим пальцем по руке Гао Ту, задержавшись ровно настолько, чтобы закрепить их обоих в этом моменте. Это было невысказанное обещание, что он не отпустит его, несмотря ни на что. Слова, которые он взвешивал в своём сердце, вырвались наружу, словно в отчаянной попытке удержать омегу перед собой. — Гао Ту, я презираю омег, но... но если этот омега — ты, я буду любить тебя до безумия, — это было его признание. Его ответ на все невысказанные тревоги и страхи Гао Ту. Слова упали между ними, как огонь — достаточно тёплый, чтобы растопить самые холодные уголки их сердец, но достаточно острый, чтобы угрожать сжечь их обоих. Сознание Гао Ту закружилось: он знал… Шэнь Вэньлан знал. Как давно? С каких пор? Как он мог?.. Вопросы сменяли друг друга, дикие и неумолимые, и слёзы защипали в уголках его глаз. И всё же, под страхом, болью и неверием, была острая, неоспоримая истина: Вэньлан не ненавидел его. Даже зная, даже видя его омегой, он не презирал его. Осознание нахлынуло на него, как волна, и Гао Ту задрожал, слёзы подступили к глазам. Он думал, что любовь запретна и опасна, но вот она — живая, осязаемая и пугающая. Увидев, что глаза омеги блестят от слёз, Шэнь Вэньлан запаниковал. Он не ожидал такого, не предвидел такой силы эмоций у Гао Ту. Может, он обидел его? Сказал что-то не то? В его голове всё прокрутилось тысячу раз, каждое слово было проанализировано, каждый жест подвергнут сомнению. — Я… мне очень жаль, — прошептал Вэньлан, его голос надломился, стал хриплым и дрожащим. — Пожалуйста… прости меня. Пожалуйста, не ненавидь меня. Дело не в том, что ты мне не нравился… Я просто… не знал. — Пожалуйста… дай мне ещё один шанс, — взмолился он. Впервые непоколебимый альфа был беззащитен, уязвим, потерян под тяжестью их обоих сердец. Всё происходило слишком быстро, слишком ошеломляюще. Альфа, которым он восхищался издалека — всегда гордый, всегда неприкасаемый, — стоял перед ним на коленях, прося о шансе. Грудь Гао Ту сжалась. Он не понимал этого, не осмеливался до конца осознать. Его стены были крепки, но трещины уже начали появляться. Видеть упрямого, несгибаемого альфу таким — уязвимым, отчаявшимся — причиняло боль его сердцу. Он хотел признаться, позволить словам вырваться на свободу, но мог ли он действительно так внезапно опустить свою защиту? Он знал, что Шэнь Вэньлан никогда не солжёт. Он никогда никого ни о чём не умолял. Он никогда не раскрывал эту свою сторону. А теперь, стоя на коленях, дрожа, он здесь, альфа, готовый отбросить свою гордость ради него. Стены Гао Ту задрожали. Может ли он позволить им рухнуть? Оба сердца замерли в тот момент, не желая преодолевать расстояние между ними. Одно билось с тихим страхом, другое колотилось от отчаянной тоски, и каждый удар был безмолвным признанием, которое ни один не осмеливался произнести. — Что ты имеешь в виду? — спросил Гао Ту, не решаясь делать никаких предположений. Он хотел услышать эти слова прямо от альфы. — Ты мне нравишься… нет, я люблю тебя, — признался Вэньлан, его голос надломился под тяжестью признания. — Я… Я даже не знаю, с каких пор, но я люблю тебя, Гао Ту. Пожалуйста… прости меня за всё, что я говорил. Я никогда не хотел причинить тебе боль. Пожалуйста… позволь мне всё исправить. Пожалуйста… позволь мне быть твоим. Гао Ту замер, его сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всей комнате. Каждое слово, каждое дрожание в голосе Вэньлана пронзило его глубже, чем он ожидал. Он так долго восхищался этим альфой, боялся его и тосковал по нему, но услышать признание, услышать, как оно вырывается наружу, сырое и незащищённое, было чем-то совершенно иным. Сознание Гао Ту закружилось: воспоминания о поздних вечерах, тихих жестах, прикосновении руки Вэньлана в моменты, которые никто другой не мог видеть, вспыхнули одновременно. Слёзы защипали в уголках его глаз, не только от облегчения, но и от огромной тяжести любви и страха, свернувшихся внутри него. Стены Гао Ту, так долго укрепляемые тайной и осторожностью, рухнули в одно мгновение. Он остался беззащитным при виде молящего перед ним альфы. Вэньлан смотрел на него, и каждое колебание Гао Ту было как нож в его сердце. Он видел бурю в этих глазах: страх, тоску, уязвимость, которую он так жаждал укрыть, и это разрывало его на части так, что он не мог найти слов. Каждая секунда, когда Гао Ту не отвечал, казалась вечностью, каждый удар сердца — барабаном отчаянного ожидания и мучительной надежды. Он никогда не был так уязвим, никогда его сердце не было так полностью отдано на чью-то милость. Альфа, который гордился своим самообладанием, своей непоколебимой выдержкой, распадался под тяжестью собственного признания. Гао Ту медленно поднял свободную руку к щеке другого, пальцы слегка дрожали, когда они касались кожи Шэнь Вэньлана, мягкие и успокаивающие, словно пытаясь утешить хрупкого ребёнка. «Теперь пути назад нет», — сказал он себе, и его сердце колотилось в тихой комнате. — Я никогда не ненавидел тебя, Вэньлан, — прошептал Гао Ту. Интимное употребление его имени ударило Шэнь Вэньлана, как искра по сухому труту. Гао Ту никогда раньше не называл его «Вэньлан». И сейчас, в этот момент, когда между ними всё было так откровенно и подвешено, одно-единственное слово заставило его грудь сжаться, а сердце — сбиться с ритма. Несмотря на бурю напряжения, несмотря на страх и неуверенность, в его груди расцвело что-то нежное и мучительно тёплое. На одно мгновение они просто смотрели друг на друга, два сердца, обнажённые до предела: одно осмелилось признаться в любви, другое было ошеломлено разрешением быть любимым в ответ. — На самом деле… — голос Гао Ту дрожал, каждое слово было пропитано тревогой, а сердце колотилось так, словно могло его выдать. — …Я всегда любил тебя. Я никогда не хотел обманывать тебя. Я… я прошу прощения за то, что притворялся бетой. Пожалуйста… прости меня. Для Шэнь Вэньлана единственными словами, прорвавшими пелену эмоций, были первые четыре: «Я всегда любил тебя». Всё остальное — извинения, объяснения — отошло на второй план. Омега перед ним, его омега, всё это время молча и непоколебимо носил в себе любовь к нему. Это осознание обрушилось на него, как шторм, ошеломляющий и электризующий, оставив его грудь сжатой от радости и недоверия. Его колени ослабли, дыхание перехватило, словно сам воздух сгустился. Каждая стена, которую он когда-либо строил, каждая маска гордости и контроля, рухнула в этом единственном предложении. — Я… ты всегда… любил меня? — Его голос надломился, стал низким и хриплым, неверие и изумление сквозили в каждом слоге. — Всё это время… а я… я… Он не мог найти слов. Каждая мысль возвращалась к фразе «Я всегда любил тебя», повторяясь, как биение его сердца. Могучий альфа был потерян. Рука Гао Ту оставалась на его щеке, тёплая и надёжная, успокаивая его, хотя его разум грозил выйти из-под контроля. Он протянул руку, накрывая ладонь, что ласкала его щеку, и прижал её сильнее к своей коже, словно боясь, что она может ускользнуть. Его глаза прикрылись, и он прильнул к теплу, погружаясь глубже в ладонь Гао Ту, как будто это было единственное место, где он должен быть. Дрожащий вздох вырвался у него, прежде чем он повернул голову ровно настолько, чтобы коснуться губами руки омеги — мимолётный поцелуй, благоговейный и хрупкий. Прикосновение было едва уловимым, но оно несло в себе тяжесть всех слов, которые он не мог произнести, всех лет, в течение которых он отказывал себе в этом. Дыхание Гао Ту перехватило, его грудь болезненно сжалась, когда поцелуй задержался, как клеймо, на его коже. Он говорил себе, что готов к отказу, готов к дистанции, но никогда не был готов к этому — к тому, что непоколебимый Шэнь Вэньлан так нежно прильнет к его руке, поцелует его, словно он был чем-то драгоценным. Страх, который сковал его сердце, заколебался, растрескиваясь по краям. Его альфа выбрал его — такого хрупкого, несовершенного его, — и в этом простом поцелуе Гао Ту почувствовал, как мир накренился, одновременно пугающий и прекрасный. Вэньлан снова поцеловал Гао Ту в ладонь, задержавшись на этот раз дольше, словно не желая отпускать. Но потом он не выдержал. Одним плавным движением он придвинулся ближе, его руки соскользнули с дрожащих пальцев Гао Ту к его плечам, затем обхватили талию, притягивая его к себе. Объятия были сильными, почти отчаянными, словно он боялся, что Гао Ту может исчезнуть, если он не будет держать его достаточно крепко. Его лицо уткнулось в изгиб шеи омеги, вдыхая тот аромат шалфея, который он когда-то отрицал, но теперь жаждал его с каждым вздохом. — Я твой теперь, — прошептал он, прижимаясь к коже Гао Ту, и эти слова сорвалисьс его губ, как клятва и мольба одновременно. Гао Ту напрягся всего на мгновение, переполненный эмоциями, прежде чем его тело поддалось теплу, окутавшему его. Его дрожащие руки неуверенно поднялись, а затем наконец обняли альфу за спину. Его сердце колотилось так сильно, что ему было больно, но впервые он не убегал от этого. Оба наслаждались моментом, цепляясь друг за друга, словно внешнего мира больше не существовало. Смешанные ароматы шалфея и ириса вихрились в воздухе, подобно невысказанной клятве, хрупкой, но нерушимой, связывая их крепче, чем любые слова. Дрожащее сердце Гао Ту наконец успокоилось под ровным биением сердца Вэньлана, а Вэньлан впервые почувствовал, как бушующий внутри него шторм уступает место покою. Они обняли друг друга крепче, боясь отпустить, словно даже малейшее расстояние могло разрушить эту хрупкую, совершенную правду. В этих тихих объятиях не было страха перед тем, что принесёт завтра, не было теней прошлого — только сладость настоящего, двух сердец, наконец столкнувшихся после того, как они слишком долго кружили друг вокруг друга. Это было нежно, это было хрупко, это было ошеломляюще. И когда их дыхание смешалось, когда тепло другого проникло глубже в их кожу, они оба поняли, что это оно — начало чего-то, о чём они оба так долго тосковали. Наконец-то обретя дом в объятиях друг друга.