do you really care?

Бося медленно брел по вечерним улицам, не замечая окружающего. В ушах стоял оглушительный грохот захлопнувшейся двери, а перед глазами — ледяной взгляд Манато. Он чувствовал себя так, словно его самого захлопнули — отрезали от света, от тепла, от Клео. Внутри все сжалось в один сплошной ком страха. Страха, что больше не будет этих прогулок, этих улыбок, этого тихого восхищения, которое он так бережно лелеял. Что дверь захлопнулась навсегда. В кармане завибрировал телефон. Бося машинально достал его, не глядя на экран. —Алло? — его голос прозвучал глухо и безнадежно. — Ну что, как успехи? — раздался бодрый голос Ростка. — Рассказывай все подробности! Удалось поговорить по душам? Может, даже... чего-то большего? Бося попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный, бессильный звук. Он прислонился лбом к прохладной стене ближайшего дома, пытаясь собраться с мыслями. — Бося? Ты там как? — голос Ростка тут же поменял интонацию, став серьезным и настороженным. — Все... все пропало, — прошептал Бося, и голос его предательски дрогнул. — Манато... он все видел. Он с трудом выдавил несколько обрывочных фраз: «рука», «дверь», «взгляд». Росточек выслушал, не перебивая. Затем тихо, но очень твердо сказал: —Так, все. Никуда не уходи. Стой там, где стоишь. Я выхожу. Через десять минут буду. Мы идем ко мне, смотрим глупые комедии и едим мороженое. Понял? Бося кивнул, забыв, что его не видят. —Понял, — со всхлипом выдохнул он в трубку. — Держись, дружище. — В голосе Ростка слышалась неподдельная забота. — Еще ничего не кончилось. Просто... сегодня был не твой день. Положив трубку, Бося медленно сполз по стене и сел на холодный бордюр. Он обхватил голову руками, но странным образом ледяной ком внутри начал понемногу таять. Он был не один. У него был Росточек, который, не задавая лишних вопросов, просто шел к нему, чтобы быть рядом. И в этот момент это значило больше, чем все возможные шансы на свете. Дверь подъезда захлопнулась с оглушительным грохотом. Манато, не говоря ни слова, резко взял Клео за руку и почти потащил его к лифту. Его пальцы были холодными и цепкими. — Манато, что ты делаешь? Выпусти! — попытался вырваться Клео, но тот молчал, сжимая его руку так, что кости похрустывали. В квартире Манато наконец отпустил его. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Клео с болью и яростью. — Я видел, как вы держались за руки, — его голос был низким и злым. — У нашего подъезда. Ты и твой закадычный друг Бося. Клео замер, потирая онемевшее запястье. Он видел бледное лицо Манато и понимал — тот не знал ни о прогулке, ни о флирте. Он видел только один момент, и этот момент для него стал последней каплей. — Это не то, о чем ты думаешь, — начал Клео, но Манато резко перебил его. — А что я должен думать? — он сделал шаг вперёд, и его глаза горели. — Что это просто «дружеское» рукопожатие? После всех этих ваших прогулок, тренировок вместе, походов в спортбар? Он везде! Он постоянно рядом с тобой, и ты, кажется, только рад этому! — Мы просто друзья! — возразил Клео, но его голос прозвучал слабее, чем он хотел. — Друзья? — Манато горько рассмеялся. — Он смотрит на тебя так, будто готов проглотить с потрохами! А ты... ты либо слепой, либо тебе нравится это внимание! Может, тебе скучно со мной? Может, твой «просто друг» интереснее? — Прекрати нести этот бред! — вспылил Клео, но в его голосе проскользнула неуверенность. Он и правда не замечал, как часто Бося стал появляться рядом. — Почему бред? — Манато снова шагнул вперёд, его лицо было искажено обидой. — Ты проводишь с ним всё больше времени! А сегодня я вижу, как вы держитесь за руки у моего... у НАШЕГО дома! Что мне думать, Клео? Скажи! Его голос сорвался на крик. Он отвернулся, сжав кулаки, и прошептал уже почти беззвучно: —Я просто устал быть вторым. Устал делить тебя с кем-то, кто явно хочет большего, чем дружба. Клео стоял, оглушённый этой вспышкой. Он видел не просто ревность, а настоящую боль, копившуюся неделями. Его собственный гнев начал уступать место тяжёлому пониманию. — Ладно, — тихо сказал он. — Я... мне нужно подумать. И тебе тоже нужно остыть. Он развернулся и направился в гостевую комнату. На этот раз Манато не стал его останавливать. Дверь закрылась тихо, оставив их по разные стороны — с невысказанными обидами, ревностью и горьким осознанием, что один слишком слеп, а второй слишком долго молчал. Прошел час. Тишина в квартире была оглушительной. Манато сидел на краю кровати в спальне, сжимая в руках телефон, на экране которого так и не появилось ни одного сообщения. Его гнев давно сменился тяжелым, давящим чувством вины. Он вспомнил испуганные глаза Клео, свою собственную ярость и понял, что перешел грань. Он медленно подошел к двери гостевой комнаты и тихо постучал. —Клео? Можно войти? В ответ тишина. Манато осторожно нажал на ручку и открыл дверь. Клео сидел на краю раскладушки, отвернувшись к окну. Его плечи были напряжены, а в свете уличного фонаря Манато увидел, что ресницы Клео мокрые и слипшиеся, а глаза покраснели. В руке он сжимал телефон, и на экране мелькали сообщения от Киры. Манато сердце упало. —Ты... плакал? — тихо спросил он, чувствуя, как ком подступает к горлу. Клео резко провел рукой по глазам, как бы стирая следы слабости, но голос его прозвучал хрипло и сдавленно: —Нет. Что тебе надо? — Я... — Манато замолчал, не зная, с чего начать. Его взгляд упал на телефон Клео. — Ты Кире пишешь? — А что, теперь и с друзьями общаться нельзя? — в голосе Клео снова зазвучали обида и колкость. Он показал экран, где было всего два сообщения: Кира: «Привет, как ты?» Клео: «Ничего. Всё нормально.» — Я не об этом, — Манато сел рядом на пол, прислонившись спиной к стене. Он не решался подойти ближе. — Я пришел извиниться. Я был... ужасен. Я накричал на тебя, обвинил в том, в чем ты не виноват. Это непростительно. Клео молча смотрел в окно, но Манато видел, как дрожит его нижняя губа. — Я просто... — Манато голос дрогнул. — Я так сильно тебя люблю, что иногда схожу с ума. Мне кажется, что кто-то может оказаться лучше, интереснее... что ты поймешь, что я не тот, кто тебе нужен. А Бося... он всегда такой уверенный, такой настойчивый... — А ты думаешь, мне с ним интереснее? — Клео резко повернулся к нему, и по его щекам снова потекли слезы, которые он уже не пытался скрыть. — Ты думаешь, я сижу тут и пишу Кире, как круто провел время с Босей? Я пишу ей, что мы разругались! Что ты смотрел на меня с ненавистью! А она пишет, что я идиот, если не вижу, как ты меня любишь! Он с силой швырнул телефон на матрас. —Я сижу тут с разбитым сердцем, а ты говоришь о какой-то ревности! Манато замер, пораженный. Он видел перед собой не сильного и уверенного капитана, а раненого, плачущего человека, которого он сам и обидел. Он медленно поднялся с пола и сел рядом, осторожно, как будто боясь спугнуть. — Прости, — прошептал он, больше не в силах сдержать собственных слез. — Прости, я такой слепой и глупый. Я не хотел делать тебе больно. Никогда. Клео не ответил, но и не оттолкнул его, когда Манато осторожно обнял его за плечи. Они сидели так в тишине, в темноте гостевой комнаты — два взрослых парня, плачущие от усталости, недопонимания и страха потерять друг друга. — Давай больше никогда так не будем, — тихо сказал Клео, уткнувшись лицом в его плечо. — Никогда, — крепче обнял его Манато. — Обещаю. Они не пошли обратно в спальню. Они так и остались сидеть на узкой раскладушке, держась друг за друга, как будто боялись, что если отпустят — всё снова развалится. И в этот раз их молчание было не злым и тяжелым, а тихим и исцеляющим, полным понимания и прощения.