из октавии, с любовью

      Одна единственная картина, на которой изображены они трое — Император, его подопечный и наследник — спрятана в дальней части дворца, куда хода нет обычным визитёрам, но Гедеон не обычный. Он яркий, харизматичный, умный, а ещё… лживый.              Маленькие шалости могут стать большой игрой, а сложенные крест-накрест пальцы за спиной могут однажды обхватить рукоять ножа. Таких людей нужно держать близко, ближе чем самых верных друзей.              Гедеон осматривается, ведёт пальцем по пыльной поверхности стола — Люмьер попросил убрать картину как можно дальше, в место, где даже прислуга не будет ее видеть. Никто не должен понять, что сиротка Уолдин имеет для него настолько большое значение, но в случае с Гедеоном это — козырь.              Один маленький секрет в обмен на секрет побольше, который Люмьер вытянет из него при случае, одно маленькое доверие в обмен на гедеонову привязанность, которая может оказаться полезной.              — Красиво, — Гедеон смотрит на полотно, тянется к нему — Люмьеру хочется оттолкнуть его руку от того, что должно быть неприкосновенным, но он себя сдерживает. — Понимаю, почему ты попросил ее убрать. Лишнее внимание к вашей связи того не стоит…              Гедеону семнадцать, но он прозорливый, такой чертовски догадливый, что для его же блага будет лучше поскорее заслужить доверие Люмьера.              Пальцы Гедеона скользят по изображению Киллиана, совсем ещё крошечного, сидящего у Люмьера на коленях, и касаются уже самого Люмьера.              Гедеон долго смотрит, а после поворачивается к Люмьеру:              — У тебя такой взгляд здесь… ты словно бы готов убить любого, кто тронет принца. Да и в жизни… Люмьер, ты вообще улыбаться разучился в пажеском? Улыбнись!              Люмьер смотрит на него, а после растягивает губы в улыбке.              — Просто задумался, — говорит он мягко, подходит ближе и кладет руку Гедеону на плечо. Тактильный контакт — лучший способ вызвать доверие, укрепить связь. — Вот, это и был мой секрет. Доволен? Больше не будешь блокировать меня за то, что я не пишу? У меня, знаешь ли, телефон в руках бывает нечасто, могут и наказать, если заметят, там всем плевать на протекцию Его Величества. Ну что, всё ещё друзья?              Гедеон смеётся с ноткой облегчения в голосе.              — Когда я говорил про доказать дружбу секретом, я шутил! Достаточно было рассказать, что ты целовался с какой-нибудь малиновкой или, я не знаю… шлепнулся, как дурак, в лужу на плацу, — его глаза искрятся теплом, и Люмьеру было бы стыдно, если бы он сохранил в себе умение сожалеть и стыдиться.              — Я не целовался. И не падал, поэтому какой секрет есть, такой и выдал, уж извини, — Люмьер пожимает плечами. — И какие уж тут шутки, Хитклиф, когда ты ранишь своими обвинениями в самое сердце!              Он театрально хватается за грудь и припадает к пыльному столу, о который опирается картинная рама.              Гедеон смеётся снова, и его смех отдается внутри Люмьера временным успокоением. Хорошо, что он смеётся. Хорошо, что думает, что все это шутки. Хорошо, что не знает — фраза: «готов убить любого, кто тронет принца» не метафора, а реальность.              Осталось понять, что выйдет обменять на этот секрет, а картину — сжечь, стереть этот намек на слабость, который сыграл уже свою роль и теперь является лишь угрозой покою Императорской семьи.