punchdrunk lovesick singalong

                    При новой встрече Кихен замечает его фрагментами, один за другим, и первым же делом прячется за стеллажом с маринованными оливками (укрытие слабое, ножки шатаются, и до выхода далеко).              Какая-то женщина в рабочих ботинках бросает на Кихена удивленный взгляд, но он не обращает внимания. Ей-то откуда знать, что Чангюн способен заметить его даже среди сотен людей — будто зуб, притягивающий тот магнит, который одиннадцатилетний Кихен положил себе в рот через пару недель после похода к стоматологу. Он окидывает магазин взглядом: сотни людей здесь точно не наберется.              Чангюн изучает прилавок с сырами, а Кихен рассматривает его самого, точно стоящий в душе человек, заметивший у сливного отверстия сороконожку: сначала головку, потом серединку, потом серединку, потом серединку, потом серединку, и к тому моменту, когда наступает черед хвоста и приходит время выносить вердикт, ты изо всех сил стараешься не заорать и не дернуться слишком быстро на случай если та почует твой страх и тоже решит ускориться ибо членистоногие вредители легко находят шансы завладеть ситуацией и сороконожка во всеоружии против голого и мокрого тебя — она сразу поймет, кто здесь хозяин положения.              Завидев его, Кихен тут же ныряет за ряд с оливками и правильно делает — Чангюн проходит мимо касс и направляется к овощным прилавкам, не замечая ни Кихена, ни его страха перед сороконожками и бывшими любовниками, нависшего над отделом с консервами, будто грозовое облако, которое женщина по соседству, видимо, чувствует, потому как, поставив банку маринованных вишен обратно на полку, она окидывает Кихена странным взглядом и уходит прочь.              В теории, конечно, ее мог спугнуть сам сидящий на корточках Кихен, но поры его кожи источают такие волны ужаса, что женщина эта — чего не скажешь о нем самом — должна понимать, через какие муки он сейчас проходит, ведь и она, наверное, пришла за продуктами, чтобы в кои-то веки приготовить себе ужин после долгих месяцев питания в доставках из-за недавней перемены работы и сверхурочных у ее парня что отнимают у них все силы и к тому моменту когда они оба оказываются дома ни у кого из них не остается ни малейшего желания что-либо готовить.              Прийдя домой, они молча смотрят друг на друга, а затем наперебой выкрикивают ПИЦЦА и РЕБРЫШКИ, и побеждает тот, кто выкрикнул громче, и в большинстве случаев они едят ребрышки, ведь в свое время она пела в детском хоре и перекричать его для нее не проблема. Должно быть, на первом свидании они даже проверили силу ее легких в спальне после того как она призналась что пела в хоре а он посмотрел на нее таким взглядом будто хотел спросить насколько громко она может кричать но в итоге так и не спросил понимая что все равно скоро узнает раз уж от одного упоминания хора у нее покраснели уши а упомянула она его безо всяких причин да и зачем еще тебе упоминать такое на первом свидании если только тебя не душит страх перед сороконожками одновременно с желанием отсосать этому парню — господи ты боже мой, до чего же он красивый.              Короче говоря, Кихен прекрасно понимает, почему та женщина решила уйти, — будь он на ее месте, он бы тоже ушел, что он и пытается сделать прямо сейчас, почувствовав, как колени его начинают ныть, а надписи на банке блестящих черных оливок плывут перед глазами.              Кихен поднимается в полный рост и первым же делом смотрит на овощной ряд — тот уже опустел. Оказавшись снаружи, он подходит было к своей машине (блестящей, новенькой и неопознаваемой), но внимание его отвлекает другая, припаркованная неподалеку, и ее-то он узнает с первого взгляда — еще бы, покажите хоть одного человека, который умудрился бы забыть машину, на заднем сидении которой когда-то лишил невинности неловкого и смущенного парнишку в очках, с тонкими запястьями и розой на спине. И вот теперь та самая машина смотрит прямо на Кихена, или, быть может, ему это только кажется, ведь парнишка с розой на спине (уже, правда, не парнишка, а почти совсем мужчина) точно бы на него посмотрел, а для Кихена сам акт смотрения и все его подтексты теперь навечно связаны с его сонными раскосыми глазами.              Но проблема в том, что прошел целый год (восемь месяцев), и в том, что Кихен не ел уже несколько дней (голод, голод, голод, нестерпимый голод), а еще в том, что он давным-давно растерял весь свой рассудок где-то между бесчисленными толстовками Чангюна (все фиолетовые, и все ему слегка велики), и, наконец, в том, что, если уж Кихен скучает, это походит на воду, попавшую в вытянутое от жажды горло, походит на оторванный до самого мяса ноготь, походит на нёбо, обожженное горячем чаем.              Поэтому Кихен делает то, что на его месте сделал бы любой, а может и не сделал бы — в зависимости от того, куда качнутся чаши весов вашего сочувствия скорбящим мужчинам (влево: давай, вправо: езжай домой езжай домой езжай домой) — он открывает заднюю дверцу, ведь Чангюн, точно мебель, никогда не менялся, и Кихен, точно пыль, укладывается на сидение, накрываясь зимним пальто, которое один бог знает что забыло в машине в самый разгар июля.              В конце концов, они оба отлично вписываются в свои роли, ибо Чангюн, как всегда, совершенно беспечен, а Кихен, кто бы что ни говорил, умеет, когда нужно, поумерить свое эго.              Сев в машину, Чангюн убирает пакеты на соседнее сидение и заводит двигатель.              По пути к нему домой Кихен размышляет о следующем:             1. Не угонят ли его машину.             2. Не потерял ли он ключи (проверить он не может).             3. Купил ли в итоге Чангюн овощей.             4. Ждет ли его кто-нибудь дома.             5. Сохранил ли он магнитофон Кихена.              На самом деле, это проигрыватель пластинок, но Чангюн, просто чтобы побесить Кихена, любил называть его магнитофоном, и если сам Кихен с тех пор не изменился, то нет причин полагать, что изменился и Чангюн, ведь раньше, целуясь без остановки, они будто тормозили друг друга в развитии, и раз уж Кихен тут прыгает по ямам и ухабам на заднем сидении машины, прикинувшись мертвым, то и Чангюн, должно быть, по-прежнему зовет проигрыватель магнитофоном.              (Увы, не поцелуи стали причиной их расставания, или вы реально хотели найти в рассуждениях Кихена логику?)              Припарковав машину, Чангюн уходит в дом, и только два часа спустя, не выдержав давления мочевого пузыря и рези в горле, Кихен тоже выбирается наружу, после чего отмыкает заднюю дверь запасным ключом, спрятанным между третьим и четвертым кустиками розмарина (сухими, без Кихена ни один не выжил), и заходит внутрь.              — Я дома, — слова липнут к его горлу, будто смазанный металл. Вокруг не оказывается ни души, что ни капли не удивляет Кихена, ведь даже в те времена, когда приветствие в пустоту еще не было уголовным преступлением, Чангюн словно бы появлялся прямо из стен, как будто, стоило ему ступить за порог, и дом поглощал его целиком, в то время как Кихена лишь втискивал в свои пустоты, точно проглоченную кость, которую нужно будет выплюнуть, когда придет время.              (А пришло оно восемь месяцев назад.)              Кихен пересекает прихожую, словно рыбная косточка, выскальзывающая из запеченной плоти, влекомый одним-единственным желанием — вернуть свой магнитофон-проигрыватель, последнюю вещь, которая еще держит его здесь, утаскивая все глубже и глубже в пасть зверя, что упрямо отказывался переваривать его угловатую фигуру в своих желудочных соках, хотя никакого права на такое притеснение у него не было, ибо что в Чангюне (вечно сонном, клинически пустом, пресном рыбном филе) можно было найти такого уж съедобного? Кихен касался его губами тысячи раз, и все, что ему оставалось после, — ощущение плетеных нитей во рту с отчетливым привкусом ничего.              Несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный, несъедобный              А вот и он, стоит прямо на столе из палисандра, купленном Чангюном за полную стоимость с единственной целью — пошатнуть психику Кихена и их месячный бюджет, добив те бутылкой Ямадзаки, которую он выбрал лишь из-за ее красивой этикетки, что было полнейшей тупостью, потому что на этикетке были обычные кандзи, а Чангюн не сказать чтобы видел их впервые в жизни.              И вот на палисандровой травме самоуважению Кихена стоит блестящий черненький проигрыватель McIntosh, который обошелся ему в ему шесть тысяч долларов и гнев Чангюна. Описание товара на сайте гласит:              На первый взгляд (Второго и не будет) Встроенный McIntosh MTI100 может показаться самым обыкновенным проигрывателем (Так и есть), но при ближайшем рассмотрении оказывается, что этим определением его ограничить нельзя (Да что вы?). Этот продукт по истине уникален (Херня полная) и разработан специально для тех, кто хочет сделать свою домашнюю аудиосистему максимально универсальной (Примитивная железка), но при этом ни имеет желания или достаточно места (Если что, просто выпотрошите меня и все влезет), чтобы установить дома массивную аппаратуру (Я и ради вас-то жилы рву). Наличие разнообразных встроенных аудиовыходов делает MTI100 прекрасным центральным элементом современной домашней аудиосистемы для тех, кто живет в ногу со временем (Ты смотри, истинный человек эпохи возрождения). Все, что вам останется, — это добавить свои любимые звуковые колонки (к примеру, наши модели: настольную XR50 или напольную XR100), и вы получите полноценную и комплексную аудиосистему (белый шум белый шум белый шум бел).              Кихен чувствует давление мочевого пузыря и борется с желанием согнуться и обмочить вдоль и поперек дешевый синтетический коврик Чангюна в черно-белую елочку, ведь он пока еще не растерял последние манеры и не забыл, что дверь в ближайший туалет скрипит, а Чангюн вряд ли занимался смазыванием петель, раз уж розмарину Кихена он дал засохнуть.              «Starsailor» до сих пор лежит в верхнем ящике, и Кихена накрывает волна тошноты, не имеющая ничего общего ни с его нуждой помочиться в принципе, ни с его нуждой помочиться на коврик Чангюна в частности — он просто не может поверить, что оставил собственные вещи в их некогда общем доме лишь для того, чтобы Чангюн в итоге к ним так ни разу и не прикоснулся. Он ставит пластинку, и «Song to the Siren» начинает играть где-то с середины. Кихен откидывается назад, чувствуя прилив удовлетворения, будто удильщик, дернувший за приманку, и теперь-то! Теперь-то он точно знает, кого та выманит из слоев и складок этого дома!              За его спиной раздается грохот, он оборачивается и обнаруживает Чангюна, стоящего в дверном проеме. Его руки безвольно опущены вдоль тела, а у ног его упавшая бейсбольная бита. Она катится, и катится, и катится, пока не врезается в ножку дивана — пол в гостиной немного неровный, но у них так и не дошли руки его переделать, и Кихену приходит в голову, что шокированное выражение на обычно скупом на эмоции лице Чангюна — это победа, которая стоила любых жертв.              — Привет, — говорит он, приглушенно подпевая музыке.              — Что ты забыл у меня дома? — спрашивает Чангюн, затем взгляд его перемещается с Кихена на проигрыватель. — Забирай его и уходи.              Как только раздаются заключительные аккорды песни, Кихен поднимает иглу, и Чангюн постепенно расслабляется. Пару мгновений они оба остаются неподвижны.              — Я сейчас вызову полицию, — оповещает Чангюн.              Кихен кивает.              — Могу я сходить в туалет?              Чангюн указывает позволительным жестом в сторону коридора. Скрипнув туда-сюда дверью, Кихен выходит из ванной и обнаруживает Чангюна в другом конце коридора с битой в руках, грызущего ноготь. При виде Кихена он выплевывает оторванный кусок на пол.              — Выметайся.              Кихен не двигается с места.              — А что насчет моего проигрывателя?              — Забирай его и уходи.              — Я не донесу его до дома.              — Я вызову тебе такси…              — Хочешь его оставить?              Чангюн пару секунд колеблется с ответом.              — Да.              Кихен кивает.              — Тогда он твой.              Протиснувшись мимо Чангюна, он направляется к входной двери. До нее остается восемь шагов. Кихен начинает считать.               На седьмом шаге Чангюн произносит:              — Зачем ты приходил?              Удовлетворенно выдохнув, Кихен оглядывается.              — Захотелось.              Он заранее знает, что Чангюн скажет дальше, ведь тот предсказуемее разрезанного ровно посередине торта. В конце концов, именно по этой причине они избегали встреч до сих пор.              Чангюн шумно выдыхает.              — Долго же ты ждал.              Кухонная столешница впивается Кихену в поясницу, и Чангюн принимается сосать его член, будто последние восемь месяцев были всего лишь тренировкой по отложенному удовольствию. Вопреки расхожему мнению, Чангюн вовсе не нуждается в музыкальном сопровождении, чтобы как следует потрахаться, да и восемь месяцев варения в собственных желудочных соках окончательно его размягчили, превратив в тесто, что с легкостью проминается у Кихена под пальцами.              Так что он запускает их все Чангюну в волосы и тянет, вынуждая того выпустить его член изо рта. Одной рукой он сжимает волосы сильнее, пока Чангюн не закатывает глаза, а другой начинает себе надрачивать.              — Я по тебе скучал, — произносит он, похлопывая головкой члена по губам Чангюна и упрашивая их приоткрыться.              Тот стонет, будто раненое животное, и мышцы его горла сокращаются, пока он глотает все до последней капли. Притянув его за волосы к себе, Кихен принимается покрывать ему поцелуями губы, щеки и шею, затем обхватывает его лицо руками и целует уже глубоко.              — И я скучал, — заплетающимся языком отвечает Чангюн и тоже его целует.              В ночной тишине раздается скрип незакрытой двери в ванную.