Дитя мрака

Прошло уже полгода с тех пор, как я поселился в доме дяди Эдварда. Каждый день был словно испытание — я учился прятать свои страхи и слёзы, учился быть тихим и незаметным, чтобы не вызвать очередной вспышки гнева. Одним холодным вечером, когда дядя снова казался особенно сердитым, я спрятался в своей комнате, обняв медвежонка. Вдруг за дверью послышался тихий стук. Это был дядя. — Аллен, — его голос звучал иначе — мягче, — можно я войду? Я кивнул, и он сел рядом на кровать. — Я знаю, что тебе трудно, — сказал он, — и мне тоже. Иногда я не умею справиться с собой. Но я хочу, чтобы ты знал — я не хочу причинять тебе боль. Я посмотрел на него, и впервые увидел в его глазах не только гнев, но и боль, сожаление. — Почему так происходит? — спросил я тихо. — Почему ты меня пугаешь? Он тяжело вздохнул. — Я боюсь потерять тебя, — признался дядя. — Я боюсь, что ты уйдёшь, как ушла твоя мама. И иногда этот страх превращается в злость. Мы молчали, и в этом молчании я почувствовал, что между нами что-то меняется. В те дни я начал искать маленькие радости — книжки, которые дядя приносил мне, прогулки в парке, где я учился наблюдать за птицами и деревьями. Я стал записывать свои мысли в тетрадь, которую тайно прятал под подушкой. Однажды на прогулке я встретил мальчика из соседнего двора. Его звали Том. Он был шумным и смелым, и впервые за долгое время я почувствовал, что могу быть собой. — Хочешь поиграть? — спросил он. — Да, — ответил я, улыбаясь впервые за долгое время. Но однажды, когда мы играли в прятки и Том заметил на моей руке темные синяки. Он остановился и внимательно посмотрел на меня. — Что это у тебя? — спросил он тихо, не отводя взгляда. Я замялся, опустил глаза и не смог ответить. Слова застряли в горле, и в голове резко стало пусто. Том молчал, но его глаза были полны тревоги. Я чувствовал, как внутри меня растет страх того, что Том может, рассказать своим родителям про мои синяки. — Не говори…Никому не говори, — сквозь слезы просил я его. Том сразу подскочил ко мне и стал меня успокаивать и говорить, что никому не расскажет. Так продолжалось несколько недель пока Том не стал замечать всё больше ран на мне. Его взгляд становился все тревожнее с каждой нашей встречей. Однажды, когда мы сидели на старой скамейке в парке, он тихо спросил: — Аллен, а почему у тебя столько синяков? Я опустил глаза, сердце стучало громко: в голове боролись страх и желание довериться. — Это… ничего, — прошептал я, — всё нормально. Но что-то не давало мне покоя, какое-то чувство опасности. Но наследующее утро тишина была нарушена громким стуком в дверь. Сердце застучало быстрее. В дверь вошли двое — мужчина и женщина в официальной форме. Это были сотрудники опеки. Дядя встретил их с холодной уверенностью и без тени сомнения провёл в гостиную. — Доброе утро, мистер Эдвард, — начал мужчина. — Мы получили информацию от ваших соседей о возможных проблемах с ребёнком и хотели бы убедиться, что с ним всё в порядке. — Я отвечаю за Аллена и гарантирую, что он в безопасности, — спокойно, но твёрдо ответил дядя. — Мы должны провести осмотр и поговорить с ребёнком, — сказала женщина. — Делайте, что хотите, — с лёгкой усмешкой ответил он, — но не думаю, что это вам как-то поможет. Когда опека ушла, дядя резко повернулся ко мне. Его взгляд стал свирепым и холодным, глаза сжались в узкую щель. Он подошёл ко мне и его пальцы сжали моё плечо, ногти врезались в кожу, оставляя болезненные следы. В глазах дяди пылал огонь негодования и гнева. — Скажи мне, — проговорил он сквозь зубы, — как они узнали? Я молчал, сердце било в грудной клетке, стараясь справиться с нарастающей паникой. Его рука сжала моё плечо, и я почувствовал, как его ногти врезались в кожу, оставляя за собой болезненные следы. Я не знал, что сказать. Тишина, казалось, становилась невыносимой. Я не хотел никого выдавать, даже если это стоило мне наказания. — Я задаю вопрос! Немедленно отвечай! — его голос стал грозным, с нотками угрозы. Я продолжал молчать, ничего не мог сказать. Дядя почувствовал моё сопротивление, и его лицо исказилось от ярости. Ситуация, как вулкан, готовый извергнуться, требовала ответа. И в этот момент, как гром среди ясного неба, он произнес: — Снимай брюки и ложись на диван! Его слова, полные угрозы, и одним движением он вытащил кожаный ремень из своих брюк. Не зная, как реагировать, я как в трансе, подчинился ему. И вдруг ремень обрушился на мои ягодицы, издав свистящий звук. Первый удар обожег мою кожу, оставляя красную линию… Вторая попытка пришлась на ягодицы — резкая боль заставила слёзы выступить на глазах, а в лёгких возникло ощущение нехватки воздуха. Ремень снова ударил: третий удар пришелся на бедра, заставив закричать от боли. Сколько было еще ударов я непомню, но я продолжал молчать. Я молчал, боясь сказать правду. Дяди сверлили меня, вынуждая признаться. Но я молчал, боясь последствий признания. Дядя чувствовал моё сопротивление, его лицо исказилось от гнева. — Кто сказал тебе пойти к сотрудникам опеки? — с ревом вопрошал дядя, замахиваясь снова. — Назови имя! — Это… — прохрипел я, — …это Том. Имя вылетело автоматически, спровоцированное давлением дяди. Он мгновенно отреагировал, замахнувшись снова. Следующий удар впечатал меня в диван, руки потеряли чувствительность, дыхание сбилось. — Кто такой Том? — в ярости прошипел дядя. Я не мог сразу ответить, но потом сквозь слёзы выдавил: — Я… я познакомился с мальчиком… Его зовут Том. Мы гуляли вместе… Он увидел мои раны… Дядя неожиданно замер, глаза сузились. — Почему ты не сказал мне? — его голос резко стал тяжёлым и холодным. — Ты знаешь, что я запрещаю тебе общаться с кем-либо без моего разрешения! Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то ломается. — Никогда больше не выходи из дома без моего ведома, — произнёс он твердо. — С этого момента никаких прогулок. Ты под моим контролем — всегда и во всём. Слёзы снова потекли, но я молчал, понимая, что больше не будет игр, прогулок и разговоров с Томом. Завершив экзекуцию, дядя отложил свой ремень назад, оценивая результат. Моё тело покрылось красными полосками, местами кожа лопнула, сочилась кровью. Он зло усмехнулся, удовлетворённый достигнутым эффектом. — Теперь ты знаешь цену предательства, — заключил он, возвращая ремень на место. — Смотри, чтобы подобное не повторилось. Я молча смотрел на него, осознавая, что с этого момента начинается новый этап моей жизни — этап полного контроля и жестокости. После того как дядя ушёл в свою комнату, я пересиливая себя встал, но сразу же рухнул на пол. Пот струился по мне задевая свежие травмы причиняя дополнительную порцию боли. С трудом, но я добрался до своей кровати и рухнув на неё обнял своего медвежонка, слёзы катились по щекам, а в сердце было тяжело и больно. Никогда раньше мне не было так страшно и больно.