Он такой мягкий

***

Танцевальная практика на следующий день кажется пыткой. Для Сынмина. Он неловко ходит, откровенно морщится и охает, когда танцует, и постоянно попадает под горячую руку Минхо. Чанбин прекрасно знает, в чем дело, но вместо того, чтобы не отсвечивать и позволить вниманию Минхо переключиться на что-то другое, он раздраженно рявкает: — Ну отстань от него, хен. Видишь, нехорошо ему, чего пристал? — Какое еще «нехорошо»? Если Ким Сынмин себе что-то сломал или растянул, пусть словами через рот скажет. А если нет, то — соберись и танцуй нормально! Последнее Минхо орет прямо в лицо Сынмину, и тот вздрагивает, но ничего не говорит в ответ. Он ничего никому не объясняет. Он вообще ни с кем не разговаривает. В первую очередь с Чанбином. Утром Чанбин обнаружил себя в постели одного, хотя проснулся в шесть утра. Во сколько встал и ушел Сынмин, он даже думать не хочет. Но, тем не менее, Сынмин встал и ушел молча, не найдя причин разбудить Чанбина, поговорить с ним или хотя бы позже прислать смс. Чанбин чувствует, знает, что облажался, и у него есть ощущение, что облажался он не один раз. Не надо было спать с Сынмином, не надо было вообще на это соглашаться, не надо было засовывать в него член, не надо было гнаться за собственным удовольствием, позабыв о чужой безопасности, не надо было после демонстративно сожалеть и не надо было молча ложиться спать. Чанбину кажется, что везде, где можно было ошибиться — он ошибся. И он знает, что Сынмин не фарфоровая кукла, что, хоть сейчас он страдает, но потом все равно придет в норму. И Сынмин слишком силен эмоционально, чтобы от такого расклеиться, но все равно Чанбин чувствует себя ужасно. Поэтому сейчас рычит на Минхо, который рычит на Сынмина. Они все привлекают к себе внимание, и, судя по поджатым губам Сынмина, ему это внимание даром не сдалось, но Минхо не останавливается, а Чанбин следом за ним набирает обороты. Они давно уже не заканчивают практику воплями и взаимными упреками. Но сегодня день именно такой. Сынмин извиняется и первый неловко тянется к выходу, пропуская мимо ушей кинутое ему вслед от Минхо — «а ты бы мог и остаться, да отработать, лентяй». Чанбин орет на Минхо, и за того вступается неожиданно Хенджин, а на сторону Чанбина еще более неожиданно приходит Джисон. Дэнсрача схлестывается с трирачей, вопли и крики достигают своего апогея, и они под конец злые и вымотанные просто расходятся по своим делам. Следующие двадцать четыре часа Чанбин проводит в студии, остервенело пишет строчки, прослушивает с Джисоном и Чаном бесконечное количество сэмплов и спорит с их продюсерами по поводу сведения. Чан с Джисоном уезжают в общагу, но Чанбин отказывается и остается ночевать прямо в студии. Перед тем как отрубиться он проверяет сообщения, и ни в общем чате, ни в личных чатах с Минхо, Хенджином или Сынмином, не обнаруживает ни одного сообщения. Когда он просыпается, то видит на часах восемь вечера какого-то там дня. Чанбин просто лежит еще какое-то время и смотрит в потолок, раздумывая, что ему сделать, чтобы не чувствовать себя так хреново как сейчас, а потом собирается и едет в младшую общагу. На пороге его встречает хмурый Феликс. — Минхо нет, Чонина нет, — рапортует тот и начинает обуваться, — я тоже ухожу, буду неизвестно когда, — и просто уходит. Чанбин тяжело вздыхает — их недавняя стычка видимо родила тяжелую атмосферу между всеми участниками, но ему, честно говоря, больше других интересен Сынмин, об отсутствии которого Феликс ничего не сказал. Чанбин стучится в знакомую дверь и негромко протянув «Сынмин-а», входит. Сынмин валяется на кровати с телефоном, видимо во что-то играя. — Привет, знаю, я должен был прийти, написать или позвонить раньше, но мы работали, а потом я спал в студии. Чанбин тараторит, а Сынмин отрывается от телефона и смотрит на него молча и невыразительно. — Скажи честно, я обидел тебя? — не сдается Чанбин. — Я знаю, что не особо-то имею права обижаться, — вдруг невесело хмыкает Сынмин, — но мне-то ты мог помягче сказать, что тебе не понравилось и ты сожалеешь о случившемся. — Мне не не понравилось, и я не сожалею, — Чанбин осторожно садится на край кровати, — просто я не знаю, как это все воспринимать, и понимаю, что я был довольно груб. Сильно болит? Сынмин неопределенно пожимает плечами. — Вчера болело, сегодня уже не особо. — Ты же понимаешь, что так не должно было быть. — Но так случилось! Что уж теперь. Мы же вроде оба этого хотели, и вроде понимали, что просто в первый раз и не должно быть. А потом я обернулся и увидел твое такое недовольное выражение лица, что у меня внутри все оборвалось. Если ты на самом деле так этого не хотел, зачем ты вообще… Чанбин неожиданно для самого себя ложится и прижимается щекой к голой лодыжке Сынмина. Ему тяжело слышать чужие слова. Чанбин сам себе не может объяснить свое состояние, но просто хочет, чтобы Сынмин больше не обвинял его в том, что ему не понравилось. — Я хотел, но только в конце понял, как я был груб с тобой, понял, что я почти воспользовался тобой. — Странное какое-то пользование — я ведь сам тебя уговорил, а ты ведь так и не кончил, — обиженно тянет Сынмин, но ногу из захвата не вырывает. — Потому что как раз в тот момент я это и осознал. Что мне было делать? Трахать тебя дальше, чтобы потом тебя к врачу пришлось везти? — Необязательно было трахать, ты же мог попросить меня о чем-то другом — как, например, было в той загородной студии. — Я подумал, что это будет еще более эгоистично. — Но почему? Сынмин вдруг дернулся, сел на кровати, поджав под себя ноги и скрестив руки на груди. — Мне казалось, что все хорошо. Просто идеально. Что мы идем медленно, общаемся в процессе, и все делаем правильно. И мне, хоть и с трудностями, но и правда было хорошо, ну ты же видел, как мне было хорошо в конце. А потом я увидел твое полное страданий лицо, и я правда не понимаю, Чанбин. — Я думал, что сделал тебе больно. — Так, а зачем ты думаешь за меня? Хватит ломать комедию, Бин. Я тебе прямым текстом говорю, что мне все понравилось, а ты продолжаешь нести какую-то чушь. Просто скажи правду. Чанбин теряется, он не знает, какую правду Сынмин хочет услышать. — Я сказал правду. Сынмин смотрит на него разбито. Его губы кривятся, он судорожно вдыхает, тяжело сглатывает и кивает. — Ясно, я понял. Я хочу побыть один, раз все так. И Чанбин послушно выходит из его комнаты. Он идет к входной двери, открывает ее и застывает на месте. Он не может сейчас никуда пойти, потому что он просто не способен идти. Ему хочется упасть, зарыться в одеяло и проваляться так несколько часов, жалея себя. Чанбин захлопывает входную дверь, поворачивается и идет к дивану в гостиной, падает на него, закрывает лицо руками и просто пытается дышать. Ему плохо, неспокойно и горько. Он обидел и разочаровал Сынмина, он ведет себя так что самому от себя тошно, и не понимает, как это исправить. И он же правда считает, что прав. Что ощущения Сынмина в тот момент были важнее его собственного удовольствия. Что они вообще собрались вовсе не для того, чтобы Чанбин кончил. Что это не было изначальной целью, и Чанбин правда не понимает, чего Сынмин именно к этому цепляется. А еще не понимает, как Сынмин может не понимать его чувств, его страха. Чанбин никогда не был тем, кто причиняет людям физическую боль. Тем более в постели. Да и такое откровенное пренебрежение Сынмином собственными чувствами его сбивает с толку. Сынмин всегда умел заботиться о себе и всегда ценил собственный комфорт. Что с ним сейчас случилось? Чанбин понимает, застрял в какой-то странной реальности, где они с Сынмином не смогли договориться относительно своих ощущений от происходящего, и вместо того, чтобы нормально обсудить и до чего-то договориться, они договорились до того, что Сынмин его выгнал. Сынмин никогда никого не прогонял. Он всегда находит возможность поговорить, а если нет, то хотя бы просто молча посидеть вдвоем, и пытаться найти ответы сначала у себя в голове, а потом уже перейти к обсуждению. Может быть, Сынмин и сейчас хотел, чтобы он остался? А он не понял и ушел? Чанбину хочется взвыть. Чанбин продолжает со вкусом заниматься самобичеванием на диване, пока не слышит тихий, полный отчаяния звук. Он влетает в комнату Сынмина быстрее, чем успевает подумать. Открывшаяся картина примораживает его к полу. Сынмин лежит на кровати в одной футболке, рядом валяется открытая бутылка смазки и его пальцы внутри все еще красной, припухшей дырочки. Чанбину видно, потому он лежит задницей прямо ко входу. — Я думал, ты ушел, — едва слышно выдыхает Сынмин, вздрагивая и замирая в этой открытой, соблазнительной позе. — Я хотел, но потом решил пострадать на вашем диване, — хрипло отвечает Чанбин и словно магнитом притягивается к обнаженному Сынмину. Не отдавая себе отчета, он берет пачку влажных салфеток, вытирает руки, а потом тянется к Сынмину. Тот не говорит ни слова против, просто смотрит широко раскрытыми глазами. Чанбин выдавливает смазку себе на пальцы, убирает руку Сынмина и сам начинает аккуратно оглаживать вход. — Я думал, тебе это будет неприятно какое-то время. — Да, но пальцы будто приносят облегчение. Я глажу себя и немного проникаю, и это чувствуется слишком хорошо. Я… чувствую возбуждение после того, что между нами было. Мои воспоминания… — Хочешь, чтобы это сделал я? — Чанбин не надеется на согласие, но он уже касается его, так что спросить все же надо. — Ты даже не представляешь, насколько сильно я этого хочу, — шепчет Сынмин. Острое чувство прошивает Чанбина насквозь от загривка до копчика. — Умоляю, пожалуйста, если хотя бы немного почувствуешь дискомфорт, скажи мне об этом. — Я помню. «Красный». Я скажу это, если потребуется. Чанбин ему не верит, но все равно проникает пальцами внутрь. Он не знает, растянут Сынмин так сильно после их близости или он успел сам себя растянуть сейчас, но и один, и два пальца входят в него очень легко. Он снова скользкий внутри от смазки, и Чанбин вновь наслаждается, оглаживая мягкие стеночки. Он решает сосредоточиться на удовольствии Сынмина и помочь ему достичь разрядки, поэтому обхватывает ладонью его член и мягко толкается внутрь легко принимающего его отверстия. Сынмин все еще лежит на боку и вдруг отворачивается от Чанбина, видимо, не желая видеть его лицо. Чанбину больно от этого, но он понимает, что сам в этом виноват. Он хотел бы видеть следы страсти и наслаждения на красивом лице Сынмина, но он не решается попросить посмотреть на себя. Он проникает двумя пальцами даже не до конца, просто ритмично раскачивая их внутри, и чувствует, как пульсирует отверстие вокруг него, как Сынмин то сжимается, плотно его обхватывая, то расслабляется, и пальцы легко проскальзывают дальше. Он весь горячий, нуждающийся и ерзающий на простынях. Ему хорошо, и сейчас Чанбин это видит. Сынмин пытается глушить стоны в подушке, но он слишком громкий, звуки вырываются, заполняют комнату и уши Чанбина. Чанбин всегда любил его голос. — Не прячься от меня, пожалуйста, — отчаянно просит Чанбин. И Сынмин поворачивает голову к нему, смотрит огромными, полными надежды глазами, а потом тянет руку и обхватывает себя поверх пальцев Чанбина. Он кончает долго и много, а Чанбин загоняет пальцы максимально глубоко и массирует простату, заставляя Сынмина скулить, извиваться и умирать от наслаждения. Когда Сынмин успокаивается, он вновь смотрит на Чанбина — на его пах. — Ты собираешься? — Нет, не нужно, — мягко отвечает Чанбин, не желая его утруждать, не смея лишать его возможность просто понежиться на кровати, переживая момент наслаждения. Он совершенно не хочет смещать фокус внимания на себя. Надежда в глазах Сынмина медленно гаснет, и Чанбин спешит заверить его: — Нет, нет. Я просто не хочу тебя напрягать, хочу, чтобы ты расслабился и в полной мере насладился моментом. А я просто полежу рядом с тобой, можно? Они вновь лежат и вновь ничего не говорят, пока Сынмин едко не произносит: — Мы снова в одной постели, и ты снова не захотел кончить рядом со мной. И вдруг встает и молча уходит в душ. Чанбин думает о том, что, возможно, не стоило все это начинать. Возможно, еще в самом начале стоило скинуть Сынмина с диванчика и не разрешать себя лапать. Но теперь думать об этом уже поздно. Они снова оказались в одной постели и снова все пошло не так, и Чанбин даже не знает, где они свернули не туда. Он хочет подождать Сынмина, но тот не выходит из душа ни через десять, ни через двадцать минут, ни через полчаса. Чанбин понимает намек и тоже молча встает и уходит.

***

Чанбин приходит на репетицию на полчаса раньше. Удивительно, но в зале уже ошивается Джисон. — Ты сегодня рано. — Так ты тоже, бро, — Джисон салютует ему стаканчиком кофе, — в последнее время выглядишь хреново. Чанбин вздыхает — а то он не знает. А потом думает о том, что идея обсудить с кем-то проблемы, давно приходила ему в голову, и вот он шанс — Хан Джисон. Парень, который точно поймет, ни за что не осудит и если не даст совет, то хотя бы сможет утешить. — Слушай, Хан-и, — начинает Чанбин, осторожно к нему подкрадываясь, — а вот чисто гипотетически, если бы ты переспал с кем-то из мемберов… — Ты трахнул кого-то из наших? Джисон смотрит на него, открыв в восхищении рот. Чанбин сдается. Никаких «гипотетически» Джисон видимо не понимает. — Жесть. Подожди, не говори, дай угадаю. Значит, это точно не я, тебя тоже вычеркиваем, остается шесть человек. Вряд ли это Чан, хотя хрен вас знает. Это же не Хенджин? — Джисон смотрит на него с подозрением, и Чанбин вздыхает. — Нет, это не Хенджин. И не Чан. — Ну я просто уточнил. Живем-то вместе, мало ли. Так, круг сужается. Хотя, подожди. Недавно мы все переругались из-за то ли хромающего, то ли болеющего Сынмина, и ты его защищал. Прям очень активно защищал. Так защищал, что мы собственно и поругались. Джисон чешет руку, вращает глазами, а потом открывает рот вновь. — Ты трахнул Ким Сынмина? Поверить не могу. Чанбин сдается повторно. — Хан-и, я серьезно. — Так я тоже. И каково оно было? Блин, он красавчик, конечно. И эти его ноги… Никаких девчонок рядом с таким не нужно. А его голос… Я бы заставил его стонать, не прекращая. Чанбин начинает смотреть раздражено, и Джисон съеживается. — Ну а что не так-то? Еще раз — он красавчик, и я надеюсь, вы были трезвые, и он был согласен. Если все так, то в чем проблема? — Он красавчик, мы были трезвые все разы, и он хотел этого, пожалуй, больше, чем я. Возможно, именно в этом и проблема. — Подожди, подожди. Все разы? У вас не один раз было что ли? Бро, ну это уже на что-то серьезное смахивает. Я имею в виду, у тебя давно постоянный партнер был? Вот именно. Так что… не поздно ли ты такими вопросами задаваться стал? — Все разы, кроме одного, были спонтанные и вообще ничего не предвещало. — И он на тебя накидывался что ли всегда? — Да! — Чанбин вспоминает последний раз, когда он ворвался в комнату Сынмина и буквально сначала впихнул в него пальцы, а потом спросил разрешения, — ну то есть не совсем. Нет. — Брооо! Чанбин и так знает, что накосячил, возмущения Джисона ему совершенно не помогают. — Я не знаю, Джисон. Он хотел этого, а я согласился, и не все прошло гладко, и теперь я не понимаю, что мне делать. Сделать вид, что ничего не было? Продолжить дальше, несмотря на то, что мы уже не разговариваем пару недель из-за всего этого? Извиниться самому? Заставить извиниться его? — А вы прям… нууу… — Джисон взмахивает руками, — вы прям потрахались или так, подрочили немного? — Потрахались. — Божечки-кошечки! Хен, ты трахнул Ким Сынмина и не хочешь брать ответственность?! — Дело не в этом, просто я не знаю! — Это и называется — не хочешь брать ответственность. Что у вас там такого случилось? — Я был грубоват с ним, поэтому испугался и пожалел о случившемся. О грубости пожалел, не о самой близости! А Сынмин все не так понял, а я не стал объяснять. Ну и дальше, как снежный ком, одно недопонимание наложилось на другое, я с перепугу начал давать заднюю, потом вроде все шло к тому, чтобы стать лучше, а я опять, видимо, затупил, и я даже не понял, где именно! Ну и вот я здесь, а он где-то там, я не знаю где, потому что мы не разговариваем. — А с чего вы вообще решились это сделать? Он тебе нравится? Или ты ему? Или вы оба влюблены, просто не понимаете, как себя вести друг с другом? Чанбин смотрит на Джисона и не знает, выдавать ли ему чужой секрет. — Хен, ты уже и так рассказал слишком много. Покажи мне уж полную картину, может смогу подсказать чего. — У него никого не было до меня. Вообще никого, и он сказал, что я ему нравлюсь. Не в смысле, что он в меня влюблен, нет, просто он сказал, что я ну что-то типа неплохого первого варианта. — Ты вообще-то парень. — Я в курсе, спасибо. Сынмин не сказал этого вслух, но возможно… ему парни как раз и нравятся. Может, он не понял этого до конца. В любом случае, он сказал, что был бы не против попробовать со мной, а я согласился. Еще он сказал, что, по его мнению, других шансов у него не предвидится, так что я его единственный шанс. — Да уж, конечно, — фыркнул Джисон, — ну это ладно, а в чем именно ты затупил? Что ты сделал? — Ничего особенного. Ничего необычного. Я не понимаю, что не так. — Но что-то ведь не так, да? Может, ты как-то плохо о нем отозвался? — Что? Нет, конечно. Я бы никогда не посмел, да и с чего бы мне? И он был потрясающим. Джисон смотрит на него скептически, а Чанбин раздраженно выдыхает: — Что? Он и правда был таким. — Хорошо, а вот если бы тебе нужно было кратко и по фактам пересказать, кто и что именно делал, как бы ты описал произошедшее? — Когда мы переспали, я… увлекся. Ну то есть, это же был его первый раз, и мне надо было быть внимательнее, но мне было слишком хорошо, а он просил и просил… Он кончил, а я заметил… что мне нужно было остановиться раньше. И тогда я и правда остановился, дальше сам не продолжил, потому что не хотел ему навредить. А потом сделал в общем-то тоже самое, ласкал его, пока он не кончил, но сам решил на себя забить, чтобы он смог сосредоточиться на себе. Я хотел поговорить с ним, хотел, чтобы он чувствовал себя уютно и безопасно рядом со мной. Я хотел обсудить произошедшее, но он расстроился и просто ушел. Джисон моргнул, нахмурился, а потом посмотрел на него так, что Чанбину стало не по себе. — То есть ты хочешь сказать, что ты дважды демонстративно не захотел кончить рядом с девственником, который считает, что он никому не нужен и никто его не хочет? С человеком, который, судя по твоим рассказам, думает, что он не может вызывать желание у других? — Нет, конечно! — воскликнул Чанбин, а потом осекся. Джисон смотрел на него почти с жалостью. — Ты мог сколько угодно не желать трахать его дальше, чтобы не навредить, но уж подрочить, хотя бы на него или просто рядом с ним, мог. Потому что теперь он еще сильнее думает, что нихрена с ним не в порядке, и ты тупо его не хочешь. Жалеешь, остаешься рядом из сочувствия, но не хочешь. — А то, что у меня в принципе хер стоял, никого не смущает? — рыкнул Чанбин. — Меня смущает, — ехидно ответил Джисон, — но дело не в этом. Стоял, не стоял, неважно, главное, что не получил удовольствия. Он был рядом, был готов тебе это дать, а ты просто не захотел. С ним не захотел. Сознательно не захотел его получить. Вот о чем думал Сынмин каждый раз с тобой. В зал шумною толпой вваливаются Хенджин, Феликс и Минхо, поэтому Чанбин не успевает ничего ответить, отходит от Джисона, забивается в угол и усиленно думает. Суть происходящего ему становится более-менее понятной, но он все еще не знает, что с этим всем делать. Сынмин был и остается его другом, и то, что сейчас они не разговаривают и даже не смотрят друг на друга, его удручает. Он знает, что им надо поговорить и все решить. Но еще Чанбин понимает, что то, что они сделали, скорее всего неизбежно изменит отношения между ними, даже если они прямо сейчас договорятся все забыть. Сынмин стонал под ним, умолял о большем и сжимался вокруг его члена. Сынмин его хотел. Хотел так, что отсутствие видимого ответного желания его сломало. Чанбин сомневается, что такое возможно забыть. Теперь это тоже часть их отношений, и им только предстоит решить, куда они будут двигаться.

***