Sick mind.

Никто не останется безнаказанным. Не для этого ли придумали ад и рай? Или сансару? Всё это переходит из уст в уста, чтобы поведать нам: ничего не останется без наказания. Бог всё видит. Вселенная всё видит. Без кармы не останешься в любом случае, будет боль, будет откат, будет… палач. Но никто не знает кто именно им будет. Господь бог? Дорогой тебе человек? Или.. ты сам? Осаму не верил в что-то потустороннее, только в холодный отчет. Он в детстве не боялся «монстров под кроватью», ведь знал истину — монстров полно в мире людей. И чтобы с ними встретиться вовсе не нужно творить чертовщину на кладбище или проводить отряды с зеркалом. Достаточно кому-то насолить, кого-то похвалить, дать уверенность.. и человек сам станет монстром. На преступления подталкивают разные вещи: жажда мести, уверенность в своей безнаказанности, желание убрать кого-то с пути. Можно и до утра перечислять. Он знал, что нож в спину может вонзить дорогой человек, поэтому никогда не сближался ни с кем. Сначала — намеренно. Дети подходили к нему поиграть, но тот отмалчивался и навеивал холод. Позже это вошло в привычку, да так, что он сам забыл, что когда-то делал это намеренно. Но кажись, в последнее время он забыл это, ведь в поле его зрения рыжая макушка появлялась всё чаще. Но в Чуе он точно не сомневался. Он открытый, слишком живой, слишком родной… Родители. Осаму с ними не близок, поэтому ножа в спину получить не боится, ведь нож нанесут не со спины, а прямиком в грудь. Но был тот, о ком мальчик забыл. Его крестный. Не виделись они слишком давно, пожалеет ли сейчас Огай монстра, которого сам создал? Он ведь у нас криминалист, а Осаму — виноватый, что посеял панику в городе из-за записок. И всё только чтобы спасти свою шкуру. Чтобы родители не грохнули его из-за позора. За Чую, конечно, он тоже волновался, но родители у Чуи не такие. Не убьют. Услышав о переполохе в городе, Мори сразу же заинтересовался. В записках не было и слова про возможность предотвратить исчезновение, а значит у преступника были свои мотивы. Не выкуп ему нужен был. И вот, перед ним паутина из улик. Он задумчиво прикусывает губу, проводит бледной рукой с выпученными венами. Он взял во внимание и то, что было в городе до этого. Что ж, это интересно. Он ухмыльнулся, желая поговорить с жертвами. Пришла очередь разговора с Ханой Ониямой. Девушка была не в восторге, что её вообще вызвали для допроса. Глупость — считала она. Записка её ни капли не напугала. Мужчина сложил руки в замок и посмотрел на неё пронзительным взглядом. — Что вы делали несколько дней до обнаружения записки? Знакомились с кем-то? Может что-то было? Хана задумчиво почесала блондинистую макушку и театрально пожала плечами. — Я переспала с парнем из клуба. Огай уцепился за это, хотя его лицо ничего не выражало. — Как его зовут? — Теодор Уолдрон. Или Уиллер.. Уже не помню. Мори покачал головой. Он не уважал такую небрежность к собственному телу. Нужно позволять подобное только любимому человеку, а не направо и налево.. Но она совсем юна и явно ничего не понимает. Вот он бы свою дочь так не вырастил, если бы она была. Что ж, Мори проверил этого парня. Ничего не узнал, но не расстроился. Помнится, Онияма говорила про парня, который подсел к ней в клубе. Он не назвал своего имени, но откуда-то знал как зовут её. И тогда брюнет попросил нарисовать портрет парня. Какого ж его было удивление,когда на него смотрел его сын по кресту , изображенный на бумаге? Хана когда-то посещала художку, рисовать умела. И.. это не то, что Мори хотел бы знать. Ветер сильно царапал щеки. Было холодно, но тепло в груди остается всё таким же, когда Чуя поправляет шарф на шее Осаму. Простой жест, но сколько же в нём заботы? — По шаурме? — спрашивает Осаму, улыбаясь. Он знал, что Чуя ответит, поэтому не дожидаясь ответа, свернул. Декорации к Хэллоуину уже давно убрали, а оно и неудивительно. Конец ноября. За этот месяц парни успели стать очень близкими не только в плане отношений. Их объединили общие тайны, которые они должны хранить только между ими двумя ради своей же безопасности. Сколько подростков захотят их смерти после того, как всплывет информация о том, что они — «Сплетница»? Но теперь сплетница кажется детской игрой перед чем-то более опасным, ведь если это раскроется, разбираться уже будет полиция. Всё начиналось безобидно: с обычного броска мяча в лицо на физре. Так просто. И если бы они знали во что это перерастет, то проглотили бы обиду. Вот так просто. Наконец-то получив свою шаурму, мальчишки сели на холодную лавочку возле площадки, ведь на их привычной качели уже катались дети. По виду 5 класс, рыжая с веснушками и шатенка с брекетами. «Ох, девочки, надеюсь, эти качели не прокляты и вы не влипните в такую же жопу, как мы», пронеслось в мыслях Осаму. Чуя, будто бы прочёл их, кивнул. И к ним направился мужчина. Облечен в черное пальто и шляпу, высокий. Рыжий уже хотел спросить в чем дело, но ему оказывается просто нужно было выкинуть сигарету в мусорку рядом с лавочкой. Ну и.. подкинуть записку в сумку Чуи. Мальчики очень хорошо провели вечер. Сходили в фотобудку, где сделали те фотографии, которые не покажут никому. Только для себя. Там, где они настоящие,улыбающиеся, не прячутся. Они шли домой к Чуе держась за руки. После свидания на набережной они стали более открытыми с друг другом. И голос в голове почти переслал мучить. Неужели всё налаживается?.. Плюхнувшись на кровать, Накахара начал избавляться от верхней одежды. — Саму, можешь пожалуйста сделать какао? Замерз пиздец как. Согреться хочу. Дазай же, слабо улыбнувшись, кивает. Ему не в тягость вовсе. Зато любимый согреется. Рыжеволосый в приподнятом настроении начал разбирать свою сумку, ведь во время прогулки они зашли в магазинчик с украшениями и накупили всяких серебряных подвесочек. Прям как он любит. Царил порядок, в отличие от сумки Осаму: вишневая жвачка, сигареты «Честер» с зажигалкой, ключи и многие другие вещи, включая покупки, но… записка. Так похожа на те,которые мальчишки подкидывали другим. Сердце упало. Дышать стало сложнее. — Чууу, тебе со сливками? — голос Осаму довольный, веселый… Очень не хочется расстраивать его, заставлять бояться.. Чёрт возьми, кошмары только перестали мучить бедного Осаму. Чуя в такие моменты ласково гладил его по волосам пока тот успокоится. Но здесь одни поглаживания не помогут. В конце концов, кто-то знает о том, что они — авторы записок. Это конец? Возможно. Потому что он не знал что делать. Нужно рассказать Осаму, но.. не сейчас. Шатен пришел с двумя чашками какао и широко улыбался. Это был уже не тот мальчик, с которым никто не общался и в которого тыкали пальцами. Сейчас Чуя вдруг задумался об этом почему-то. Он опустил взгляд, понимая, что это не поможет. Не скроет его внутреннего мира. Дазай поднял бровь и посерьезнел. — У тебя такое же лицо как после визита Достоевского. Неужели снова кто-то успел прийти? Но Чуя поджал губы и обреченно помотал головой, протягивая записку. Осаму быстро прошелся глазами по строкам и занервничал, хоть и пытался это скрыть. — Плохо дело, Чуя. Сидя в своем кабинете и попивая крепкий кофе, Огай тер виски. Правильно ли он сделал? Со стороны справедливости — наверное, да. Проучить да нужно было. Со стороны крестного — спорный вопрос. В конце концов, Дазай не здоровый.. Мало ли что может произойти. Он вздохнул и открыл полочку своего рабочего стола. В основном там документы, но в одном из углов аккуратно сложены фотографии. Обычно они хранятся дома, но что ж поделать, когда работа — и есть твой дом? Ведь в своей квартире он бывает редко. Перебрав несколько фотографий, Мори задержал взгляд на одной. Он там моложе, с маленьким Осаму на руках. Это было тот новый год, когда он в очередной раз решил передать малышу свои знания. Судя по всему, зря. Дазай отставил свою кружку с какао. Шоколадный аромат, который всего минуту назад обещал уют и покой, теперь казался издевательски неуместным. Плохо дело? Это было хуже. Это был приговор. Не ему, нет. Себе, Чуе, их короткому, хрупкому счастью, которое они только начали строить на развалинах чужих обид. «Они знают. Кто-то знает, что мы это сделали». Осаму поднял записку. Бумага плотная, дорогая, но сложена точно так же, как их собственные, самодельные «предупреждения». Тот же шрифт, вырезанный из газет. Но содержание… Оно пробирало до костей, потому что в нем не было ни слова о публичном позоре или сплетнях. Это было личное и очень конкретное. «Палач пришел не за теми, кому вы навредили. Палач пришёл за теми, кто навредил людям, желая устроить верховный суд. За теми, кто научился прятаться за чужими масками. Но карма настигает каждого, даже судью. Проверь свой рюкзак. Обратный отсчет начался». — «Обратный отсчет», — прошептал Дазай, чувствуя, как его обычно ледяное спокойствие дает трещину. — Что за «обратный отсчет»? И что это за чушь про палача, который пришел за теми, кто «навредил людям, желая устроить верховный суд»? Мы никому не навредили настолько, чтобы… — Замолчи! — Чуя вскочил, опрокидывая свою кружку. Горячее какао расплылось темным пятном на ковре. — Хватит анализировать, как будто это очередной ребус! Это не ребус, Саму. Это угроза. Нам. — Тем более. Угроза — это уравнение, которое нужно решить. Если бы кто-то просто хотел нас сдать, он бы пошел в полицию. Сразу. Или запостил бы всё в сеть. Эта манера с записками, этот пафос, этот черный плащ… Это стиль. Чей? Осаму вскочил, подбежал к рюкзаку Чуи и резко расстегнул его. Внутри, кроме учебников, тетрадей и кошелька, лежала маленькая, идеально круглая, черная, как ночь, галька. Она была отполирована до блеска, словно чье-то глазное яблоко, и холодно поблескивала в свете настольной лампы. — Что это? — спросил Чуя сдавленным голосом. — Галька с набережной, — ответил Осаму, его глаза расширились. Он почувствовал внезапный укол страха — тот самый, который он не испытывал с детства. — Мы ведь были там недавно снова. Он не просто следил. Он был рядом. Настолько рядом, что мог нагнуться, взять этот камень, пока мы… пока мы спокойно гуляли за руки. Чуя сел на кровать, хватаясь за волосы. Мысль о том, что их маленький, интимный момент, полный нежности, был осквернен присутствием этого «палача», вызывала тошноту. — Тот мужик в плаще… Он ведь был так близко, что мог подкинуть незаметно записку. А галька… Он мог ее принести с собой, но тогда он знал, что мы идем на набережную, что мы сядем именно там! — Нет, Чуя. Он не знал, что мы пойдем. Мы решили это спонтанно. Он взял камень пока мы были там. Он не просто следил за нами в целом. Он следил за нами, за тобой. Он знал, куда ты положишь сумку, и что мы достаточно отвлечены, чтобы он мог подкинуть ее. Это либо нереальное везение, либо… Осаму замолчал. Его взгляд, обычно пустой, наполнился жесткой, аналитической силой. Он начал ходить по комнате, стискивая зубы. — Либо это кто-то, кто следил за нами всё время. Кто-то, кто знает нашу игру в деталях. Стиль записки, способ подброса. Это наш стиль, но сделанный чуть более… профессионально. Кто-то из наших бывших жертв? Но кто из них такой… организованный? — Дазай, — Чуя поднял на него глаза. В них стояли слёзы. Не слёзы страха, а слёзы отчаяния и усталости. — Кошмары к тебе вернулись, только они теперь наяву. — Я знаю, — Осаму подошел к нему и обнял, прижав к своей груди. Он чувствовал, как дрожит рыжий. — Я знаю. Но если это игра, то мы должны играть. Иначе… иначе они доберутся до тебя. Я этого не позволю. Разорвав объятия, Осаму быстро смахнул влагу с глаз Чуи, а затем, словно сам стыдясь проявленной слабости, снова надел маску абсолютного контроля. Этот жест был их тихой договоренностью: Дазай позволяет себе быть уязвимым только наедине с рыжим, а Чуя, в свою очередь, всегда возвращает ему его боевой настрой. — Так, — решительно произнес Осаму, его голос стал низким и уверенным. — Мы прекращаем паниковать. Это именно то, чего он ждет. Ты прав, Чуя, это не ребус, это угроза. Но и угроза — это тоже часть уравнения. Он хочет нашего страха, он хочет, чтобы мы совершили ошибку. Не дадим ему такого шанса. Он снова взял записку и гальку. Взгляд его остановился на последних словах: «Проверь свой рюкзак. Обратный отсчет начался». — «Начался», — повторил он, склонив голову. — А где его конец? Каково наказание? Он не сказал, что сделает с нами, он сказал, что «палач пришел». Это отсылка к нашему же тексту. Наш палач — это общественное мнение, его палач… кто? Полиция? Крестный? При упоминании крестного, лицо Дазая скривилось. Эта мысль не давала ему покоя с самого начала, когда он подкинул первую записку. Мори Огай. Криминалист. Человек, который научил его всем приемам и уловкам, а потом, не глядя, отпустил в этот жестокий мир, сделав вид, что его не существует. Теперь этот человек мог стать его палачом. И не только его. — Мы были слишком беспечны, Чуя. Мы расслабились. Наше сближение… оно не просто вернуло мне покой, оно сделало нас уязвимыми. Мы стали цельными. А цельную мишень легче поразить. Чуя подошел к нему, взял гальку из его руки. — Прекрати. Не смей винить себя или наши отношения. Если бы не ты, я бы давно уже сошел с ума от всей этой грязи. Ты единственный, кто знает меня настоящего. И если бы не ты, я бы не почувствовал себя… родным. Ты сам сказал: мы цельные. Значит, мы справимся вместе. Ты анализируешь, я прикрываю спину. Всегда. Забудь про крестного, Саму. Кто бы это ни был, он играет в нашу игру, а значит, он подчиняется нашим правилам. На следующий день Осаму с трудом оторвал взгляд от рыжей макушки Чуи. Он смотрел, как его парень идет впереди, слишком яркий, слишком живой, чтобы быть втянут в этот полуночный кошмар. Дазай чувствовал, как его обычное безразличие сменяется острой, жгучей потребностью защитить. Это было новое, незнакомое чувство. Страх, что этот мир отнимет у него единственное, что он научился ценить. В его рюкзаке, аккуратно сложенная, лежала еще одна записка, которую он нашел под учебником по истории. «Осаму Дазай. Твой партнер так прекрасен, когда смеется. Такой открытый. Несправедливо, что именно он будет расплачиваться за твою гордыню. За твою жажду власти, за твой верховный суд. Ты ведь знаешь, что его сердце бьется слишком быстро. Оно не выдержит, когда ты сломаешься. Но ты ведь не сломаешься, правда? Ты — монстр. Продолжай играть. Твоя следующая улика ждёт тебя у входа в библиотеку. И не вздумай привлекать внимание своего маленького рыжего телохранителя. Он не справится с такой правдой. Палач». Дазай медленно закрыл глаза. Угроза была переведена на Чуину жизнь. Его «жажда власти»… Это был результат детских травм. И если б он знал, что из-за него когда-то будет в опасности его любимый человек — самовыпилился ещё б в десять лет. У входа в старую городскую библиотеку лежала маленькая, идеально свернутая в трубочку записка. Осаму быстро схватил ее, пока Чуя отвлекся на разговор с одноклассницей. «Тот, кого ты хотел защитить, оказался самым уязвимым. Тот, кто всегда был с тобой рядом, оказался самым близким. Ищи там, где вы стали цельными. В месте, где ты позволил себе быть настоящим. Завтра в полночь. Одному. Я жду тебя. Палач». Вечером, когда они снова сидели в комнате Чуи, Осаму придумывал, как скрыть свой завтрашний отъезд. — Завтра… мне нужно сходить к… тэтте, — начал он, стараясь говорить как можно более буднично. — Он приехал ненадолго. Нужно помочь ему кое с чем. Буду поздно. Чуя поднял на него тяжелый взгляд. Он слишком хорошо знал Дазая. Он знал его привычку врать, чтобы защитить, и знал его привычку исчезать, когда становится по-настоящему страшно. — Ложь, — констатировал Накахара, откладывая учебник. — Ты выглядишь так, будто готовишься к экзамену по сопромату. Что за новую записку ты нашел? Дазай удивленно поднял бровь. — Как ты… — Неважно как. Я просто знаю. Я научился читать тебя, Саму. Когда ты врешь, ты избегаешь зрительного контакта и начинаешь слишком быстро моргать. Рассказывай. Осаму вздохнул, понимая, что его партнер всегда будет его самым сложным, но самым нужным исключением из правила «никому не доверять». Он протянул ему записку из библиотеки. Прочитав ее, Чуя побледнел. — «Там, где вы стали цельными»… это набережная. Качели. Ты же не… — Я иду, — перебил его Дазай. — Он поставил условие: «одному». Он хочет видеть меня. Он хочет поговорить. Это не просто игра, Чуя. Он не хочет наказать нас публично. Он хочет наказать меня лично, используя тебя. И если я пойду, я выведу его на чистую воду. Если это Мори, я знаю, как он думает. Он не убийца. Он хочет проучить. — А если это не он? — Чуя вскочил, его голос зазвенел от гнева и страха. — А если он просто хочет заманить тебя в ловушку и избавиться, а потом свалить все на твою болезнь?! Осаму подошел и взял его лицо в свои ладони. — Тогда ты пойдешь в полицию. Сразу. Ты расскажешь им все о наших записках, о наших мотивах. О том, что меня шантажировали. Ты не дашь им ни единой возможности наказать тебя. Ты скажешь, что я заставил тебя. Что я — монстр. — Нет! — Чуя оттолкнул его, его глаза наполнились болью. — Хватит решать за меня! Хватит говорить, что я не справлюсь! Я — твой партнер! Я не позволю тебе пойти туда одному! Мы вместеэто начали, и вместе закончим! Наше сближение — это не слабость, это наша сила. Я тебе не телохранитель, Саму, я твой якорь. Дазай посмотрел на него. В словах Чуи было столько огня, столько искренней, неподдельной преданности, что в груди Осаму что-то болезненно сжалось. Он был готов пожертвовать собой, чтобы защитить эту рыжую макушку. А Чуя был готов пожертвовать всем, чтобы защитить его. Вот такой парадокс. Их отношения — это постоянный, тихий танец самопожертвования и безусловной любви, прикрытый подколами и напускной небрежностью. — Хорошо, — тихо сказал Осаму, сдаваясь. Впервые он не стал спорить. — Мы идем. Но ты ждешь за углом. Ты наблюдаешь. Ты — мой план «Б». Если я не выйду через пять минут после того, как войду в поле его зрения, ты уходишь. И не возвращаешься. Ты зовешь полицию, и говоришь, что тебя заставили. Понял? Чуя молчал, глядя на него. Затем, медленно, кивнул. — Я не скажу, что ты меня заставил, Саму. Я скажу, что мы любим друг друга. И если нас потянут на дно, то вместе. И никакой крестный или «Палач» не посмеет нас разделить. Осаму усмехнулся. Впервые за долгое время он почувствовал, что не один. И что не имеет права сломаться. Он кивнул, соглашаясь с последним, решающим условием. В полночь на набережной было тихо. Холодный ноябрьский ветер гулял по беседке, с которой у них было столько хороших и, как оказалось, опасных воспоминаний. Дазай стоял один, подняв воротник пальто, но холод чувствовал не снаружи, а внутри. Рядом с их любимой беседкой стояла фигура. Высокая, в черном пальто и шляпе. Несомненно, тот самый мужчина, который подбросил записку в сумку Чуи. — Я пришел, — сказал Осаму, скрестив руки на груди. — Ты, очевидно, ждал. Фигура медленно повернулась. Свет тусклого фонаря упал на лицо. На нем была полумаска, закрывающая верхнюю часть, но нижняя была открыта. — Здравствуй, Осаму. Или, как ты предпочитаешь, «Сплетница», — голос был низкий, сдержанный. Дазай сделал шаг ближе, его глаза сузились. — Мори Огай. Я знал, что это ты. Мори не улыбался. Он просто смотрел, и в его глазах читалась смесь разочарования и какой-то странной, больной гордости. — Ты использовал мои уроки, чтобы сеять хаос, Осаму. Чтобы защитить свою шкуру. Это достойно похвалы за изобретательность. Но ты перешел черту. Ты втянул невинных. Ты посеял панику. Ты не криминалист. Ты просто мелкий преступник. — Я защитил себя, — парировал Дазай, его голос стал жестким, — а теперь защищаю и его. Я не мелкий преступник, Мори. Я — монстр, которого ты создал и от которого ты убежал, когда я стал слишком неудобен. Неужели ты пришел в мою жизнь только для того, чтобы снова ее разрушить? — Наоборот. Я пришел, чтобы дать тебе выбор, — Мори вытащил из кармана две вещи: тонкий, изящный серебряный кулон в виде черепа и маленькую, синюю бархатную коробочку. — Обратный отсчет закончен. Ты можешь взять этот кулон — символ того, что ты официально вступаешь в мою игру. Я дам тебе еще один шанс. Ты будешь работать под моим руководством, станешь моим учеником по-настоящему. И я обещаю, что о твоей «Сплетнице» забудут, а твоего милого рыжего партнера никогда не тронут. Он поднял вторую вещь — синюю коробочку. — Или ты можешь взять это. Подарок для твоего партнера. Конечно, твоя рыжая собачка вряд-ли ему обрадуется… Ведь у него тогда будут огромные проблемы. Осаму не сводил глаз с коробочки. Подарок. — Что внутри? — Скрытая камера, на которой осталась запись, — ответил Мори, и впервые на его губах появилась легкая, зловещая улыбка.