Sick mind.

Осаму Дазай некоторое время всерьёз раздумывал над планом, предложенным его возлюбленным. Лицо его было настолько сосредоточено, что на гладком лбу залегла почти незаметная морщинка, карие глаза прищурились острым, хищническим взглядом. В тусклом свете настольной лампы — единственного источника света в комнате — его лицо казалось угрожающим, почти жестоким, тогда как Чуя Накахара, сидевший напротив, был окружён мягким янтарным ореолом от светящегося экрана ноутбука. В отличие от друга, Накахара не выглядел так напряжённым; его поза на диване была слегка расслаблена, словно он совсем недавно не задыхался от ощущения безвыходности. Внезапно, словно приняв окончательное неоспоримое решение, Дазай резко щёлкнул пальцами. Этот звук, резкий и сухой, эхом разнёсся по комнате. В нём слышалось не просто удовлетворение, а ликующая, почти детская радость — нечто несвойственное обычно меланхоличному и циничному Осаму. — Ты гений, Чуя! — воскликнул он и поднялся так резко, что рыжий вздрогнул, чуть не заикаясь. — Главное — нигде не оплошать, чтобы на экспертизе нас не вычислили. Это должно быть чище хирургической операции, понимаешь? — Он хлопнул в ладоши с волнением, которое могло ввести в замешательство любого, кто видел его только в привычном апатичном состоянии. Улыбка, расцветшая на его лице, была широкой, заразительной и, что самое важное, до ужаса искренней — улыбкой ребёнка, предвкушающего розыгрыш мирового масштаба. — Не зря я так много смотрел «тру крайм»! Чуя, ошеломлённый и польщённый одновременно, лишь пожал плечами, заставив уголки губ слегка приподняться. — Ну, я старался. Но «тру крайм»? Ты ведь не настолько туп, чтобы думать, что достаточно только этого? — ответил он с долей язвительности, которая всегда проявлялась в их общении как необходимое противоядие от дазаевской экзальтации. Сам Осаму прекрасно знал, что в рассказах о виновниках очень мало практических подробностей. Только глупец, поверивший в свою удачу и мнимую гениальность, согласился бы делать шаги, не имея фундаментальных знаний. Но Дазай не был таким. Его разум требовал надёжных, фундаментальных сведений, и у него был куда более надёжный источник — его крестный, криминалист доктор Мори Огай. Воспоминания о Мори всегда были для Осаму окутаны тёплым, но тревожным светом. Мори время от времени навещал их, когда Осаму был ребёнком; эти визиты обычно выпадали на зимние праздники и были целым событием. Он помнил свою комнату: детскую, но с каким-то взрослым, почти лабораторным порядком, где пахло мандаринами и ёлкой, смешанными со слегка уловимым металлическим ароматом, который маленький Осаму тогда не мог определить, а уже взрослый узнал как запах формалина и чего-то стерильно-холодного. За окном кружил крупный пушистый снег, создавая идеальную новогоднюю атмосферу — словно с рождественской открытки. Дома было тепло и уютно; маленький кареглазый мальчик был облачён в мягкую пижамку с оленятами и чувствовал себя самым защищённым на свете. Больше, чем Деда Мороза, он ждал своего крестного, почти обожествляя его. Это был мужчина около сорока лет, незамужний, без детей, с глазами, в которых читалась печальная проницательность. Несмотря на это, к Осаму он относился с искренней, неподдельной отеческой любовью — куда более ощутимой, чем сдержанная забота биологических родителей. Мори видел в нём не просто ребёнка, а холодного, расчётливого гения, которого нужно развивать. Раздался долгожданный звонок в дверь. Мальчик, словно молния, подбежал к гостям; его маленькие босые ножки быстро шлёпали по плитке. Он с удовольствием нырнул в объятия Огая, обхватив его за шею. Милая сцена, резко контрастировавшая с разговорами взрослых. Положив ребёнка на пол, Мори протянул ему коробку. Внутри была машинка на пульте — классический подарок. Но важнее для Осаму были рассказы. Рассказы о криминалистике, о следах, которые невозможно стереть, и о тех, что можно создать. Родителям, к слову, было всё равно, что такие жуткие, порой графические подробности могут плохо отразиться на психике сына — они видели в этом лишь «интеллектуальное увлечение» или не хотели портить отношения с влиятельным Мори Огаем. Маленький Осаму слушал, зачарованный, впитывая информацию о дактилоскопии, баллистике, анализе ДНК, о «шести фазах разложения» и о том, что «след есть всегда, даже если его вроде бы нет». Мори никогда не упрощал и не приукрашивал; именно эта честность, научная объективность перед лицом ужасного притягивала Осаму. И вот, спустя годы, эти мрачные знания должны были пригодиться. Не то чтобы это была какая-то секретная информация, неизвестная другим — всё это можно найти в учебниках. Но Осаму знал, как применить эти знания, как переиграть систему. Он умел убить человека и не оставить улик, инсценировать смерть, создать ложный, но логичный след. Вот что было по-настоящему страшно. И, к счастью, он не сошёл с ума настолько, чтобы воплотить это в реальности. Их план был другим, но всё равно заставит город — в первую очередь полицию и экспертов — поверить в появление гениального серийного маньяка, действующего с поразительной методичностью. Первым делом, действуя методично (хотя ненавидя эту методичность), они отправились в магазин за тетрадью. Это должна была быть простая, ничем не примечательная клетчатая тетрадь. Конечно, в перчатках. Они надели не латексные, а плотные резиновые перчатки для уборки, чтобы на всякий случай не оставить отпечатков. Чтобы не вызывать вопросов у прохожих и кассиров в магазине канцтоваров, они надели больничные халаты — ярко-белые, почти ослепительные. Этот наряд, совершенно неуместный в обычном магазине, и их намеренная спешка должны были создать видимость, что они забыли снять перчатки в суете «медицинских» дел. Дазай даже распылил немного антисептика на себя и Чую, чтобы запах был соответствующий. Они действовали быстро, как команда спецназа, покупая только тетрадь, шоколадные батончики и, что самое важное, пачку крахмала. Следующим этапом было написание записок. Вернувшись в квартиру Чуи, где решили обустроить «лабораторию», они в перчатках аккуратно нанесли на лист бумаги тонкий, почти незаметный слой крахмала — дополнительная мера предосторожности: крахмал — сухая текстура, которая обволакивает пальцы и помогает не оставлять следов. Перед этим текст был напечатан на компьютере, чтобы не оставлять почерка. Незадолго до этого Дазай и Чуя тщательно изучили биографию первого «исчезнувшего», с чьим «предвыступлением» должна была начаться вся цепочка. Его звали Рюдзи Савада. В их инсценировке мотив «убийцы» должен был быть очевиден, а «жертвы» — каким-то образом связаны: серийный преступник всегда оставляет свой «почерк». Чуя сидел в своей комнате на кровати, скрестив ноги, нервно теребя пирсинг на брови, как будто это лёгкое ритмичное движение помогало ему думать. Дазай, казалось, уже расслабился и с удовольствием наблюдал за метаниями друга. — Это должно быть что-то глобальное, но личное, — задумчиво проговорил Накахара, голос его был глухим и напряжённым. — Связь по работе? Слишком легко отследить. Семья? Слишком ограниченно. Что-то, что касается разных людей, но в то же время даёт весомый мотив. Вдруг его осенило. Глаза загорелись, и он ударил ладонью по колену. — Грехи! — воскликнул он. — Семь смертных грехов. А что, если жертвы будут связаны грехами своих родителей? Это и мотив, и связь, и своего рода вызов обществу. Например, у Рюдзи отец был крупным аферистом — алчность. — Дазай посмотрел на него удивлённо, а на губах его появилась широкая, хитрая улыбка, полная восхищения. — Да ты дьявол, Накахара, — прошептал он. — Это не просто мотив! Это конфетка, Чуя. Так они и решили, кого назначить «жертвами». Составили список из шести человек, чьи родители символизировали различные смертные грехи: Рюдзи Савада — алчность (отец-аферист); Акацуки Аканэ — гордыня (дочь мэра, высокомерная); Мегуми Сива — гнев (сын человека, в приступе ярости убившего жену и её семью); Иван Гончаров — зависть (сын работника, завидовавшего брату-директору и доведший бизнес до краха); Хана Онияма — похоть (дочь человека с множественными любовницами); Асука Накагава — чревоугодие (дочь, когда-то проданная отцом в голодные времена — жестокая реальность); Сатоми Сато — уныние/лень (дочь человека, который, отдавшись унынию, умер). У каждой «жертвы» была своя история, свой «грех» прошлого, который должен был стать якорем в настоящем. Оставалось малое: подкинуть шесть записок. Парни действовали очень осторожно: жертвы были разного возраста, с разными увлечениями и расписаниями — нужна была тщательная координация и точный хронометраж. Они разработали схему с использованием социальных сетей, старых газетных вырезок и небольшого «взлома». В основном Дазай использовал навыки убеждения, чтобы получить информацию от людей, «слишком глупых, чтобы заметить подвох». Например, Хана Онияма — высокая эффектная блондинка с макияжем «смоки», растрёпанным маллетом и постоянной сигаретой в зубах. Она любила ходить в стрип-клубы — людные места, где внимание рассеяно. Идеальное место для миссии. Дазай, несмотря на явное нежелание, должен был туда пойти: его тонкая аристократичная внешность делала его «инородным телом», что, по его мнению, было даже на руку. Парни иногда действовали вместе, иногда по отдельности. В этот раз Осаму впервые побывал в стрип-клубе. Это место было воплощением «похоти» и давило на него своей липкой атмосферой. Везде горел густой красный неон, и всё выглядело нереально. Женщины грациозно танцевали на пилоне, их тела блестели от пота и масла, а вокруг были сотни голодных взглядов, полных запретных желаний. От этой атмосферы в нём что-то сжималось от отвращения: его эстетический вкус и чувство собственного достоинства оскорблялись. Он быстро нашёл цель. Девушка одиноко сидела за столиком и пила вино, выглядит уставшей от этой жизни. Её чужеродность делала её лёгкой мишенью. Осаму подсел к ней. — Не против, если я составлю тебе компанию? — спросил он, улыбаясь, насколько мог быть очарователен. Он включил свою «беззаботную» маску, которой когда-то выманивал деньги на улице. Блондинка посмотрела на него скептически, ленивым взглядом, держа бокал с красным вином, окрашенным неоновым светом. — В комнате меня отыметь не получится. Мне нравятся девушки, — её голос был хриплым от сигарет и, вероятно, алкоголя. Шатен удивлённо поднял брови, улыбка его слегка дрогнула. — Я и не думал… мне нравятся парни, — попытался он сгладить неловкость. — Чего тогда подсел? — тон её был устало-раздражённым. Парень схватился за первую мысль, чтобы продолжить разговор. — Ты мне напоминаешь Лиссу из «Прерванной жизни». В тебе есть такая же… опасная, но хрупкая красота. Девушка рассмеялась коротко и резко, но что-то в его словах её зацепило: в глазах на мгновение вспыхнул интерес. Дазай бросил быстрый взгляд на её сумку — огромную кожаную шопер-сумку, захламлённую сигаретами, пудреницей, чеками и фантиками. Если подкинуть записку туда, она обнаружит её нескоро, и не свяжет с новым знакомством — важно для их миссии. Осаму был в перчатках — на этот раз кожаных, тёмно-коричневых, которые сочетались с курткой, одолженной у Чуи. Куртка, немного большая на рыжем, на высоком Дазае сидела идеально. — «Прерванная жизнь»? Серьёзно? Не думала, что такой, как ты, смотрел бы такое, — сказала Хана, явно очарованная его видом и выбором фильма. Осаму пожал плечами и ответил театрально: — Это фильм о психологии и границах норм. Не только девчачье кино вроде «Дрянных девчонок». Хана, словно кошка, приблизилась — скука сменилась охотничьим намерением. — Ты очень симпатичный мальчик. Больше похож на того, кто будет смотреть «Пятьдесят оттенков серого» или «Эйфорию». Лицо Осаму осталось каменным, идеальной, непроницаемой маской, но внутри он сморщился от отвращения. Она, видимо, столько выпила, что тощий, болезненный парень показался ей привлекательным. Не желая задерживаться, он сделал вид, что собирается поцеловать её, и в это мгновение быстро кинул сложенную вчетверо записку в открытую сумку, ещё до того как она успела открыть рот. «Мг, девушки нравятся», — подумал он с отвращением, отстраняясь. Миссия выполнена. — Что ж, было интересно, Хана. Но мне пора, — сказал он и встал так внезапно, что она не успела среагировать. — Эй! Куда ты? — крикнула она ему вслед, но он уже растворялся в красном неоне. Он ощущал только шлейф чужого одеколона и лёгкое чувство выполненного долга. Вскоре парни встретились в квартире Чуи. Рыжий, как выяснилось, провёл время с другой жертвой — Иваном Гончаровым, в шахматном клубе. — Скучно. Ужасно скучно, — проворчал Чуя, снимая берет и бросая его на диван. — Я чуть не уснул, пока он думал над ходом. У меня глаз чуть не дернулся от его медлительности. Казалось, нам нужно было поменяться местами, но всё же мы справились. Записка подкинута в карман его пиджака, который висел на стуле. Кстати, как ощущения? Выглядишь кислым, — ухмыльнулся Чуя, наливая себе воды. — Отстой. Она хотела меня поцеловать, — Дазай передёрнул плечами, будто стряхивая с себя остатки неонового света. Накахара не выглядел удивлённым, глядя на возлюбленного, который, по крайней мере, уже не походил на труп. — Ну… ты и вправду стал краше. Ты одолжил мою куртку. Она тебе идёт. Ты выглядел… горячо. — Закрой рот, — проворчал Дазай, но в тоне не было злости. Он слегка улыбнулся. — Пошли, нам нужно обсудить план на завтра, пока я не начал… — он замолчал, намекая на усталость. Ещё немного — и Дазай уснёт прямо на стуле. Они долго обсуждали дальнейшие шаги, проверяя, не оставили ли следов, которые могли бы их выдать. Вскоре Осаму ушёл, сказав, что ему нужно подышать. Ему требовалось немного одиночества, чтобы прийти в себя после насыщенного дня. Но одиночество не наступило: как только он отошёл от Чуи, злой внутренний голос прошептал: «Как думаешь, он бы гордился тобой? Вложил в тебя столько знаний, а ты распоряжаешься ими так. Пугаешь людей ради собственной выгоды. Не стыдно?» Осаму распахнул глаза, уже не понимая, говорит ли с ним совесть или болезнь. Тут на телефон пришло сообщение от Чуи: «Свидание на набережной 18:00. Не опаздывай ;)» Осаму удивился: брови взлетели от недоумения. Это было первое «свидание» за всё их время вместе — обычно они брали шаурму и шли на качели. Более того, Накахара ненавидел романтическую мишуру, но сейчас сам назначил встречу. Дазай вошёл в дом, но рыжий уже ускользнул через запасной выход. Что ж, нужно собираться. В назначенное время он был на набережной и шёл к столику, за которым сидел рыжеволосый. Всё вокруг было красиво освещено фонариками, маленьким тёплым светом, создавая уютный камерный уголок в холодную ночь. На столе стояли два бокала и бутылка вина; аромат сразу же достиг носа. Осаму был приятно удивлён. — Ты пришёл, — сказал Чуя мягко, взгляд его был тёплым, почти любящим. — Ты не оставил мне выбора. Это было скорее приказ, чем приглашение, — ответил шатен, садясь и бросая взгляд на вино, хотя сердце его колотилось. — Разве? Ты мог не прийти. Тогда бы я пил вино один. — Всё равно звучит как приказ, — проворчал Дазай, но уже улыбался и просил Чую налить ему вино. Набережная была залита мягким золотистым светом. Чуя выбрал уединённый угол у самой воды, где тихий плеск волн заглушал городский шум. На столе стояла небольшая изысканная тарелка с закусками, которую Дазай, судя по всему, хотел поскорее попробовать. Чуя, который обычно питался чужими нервами, в этот момент выглядел по-настоящему тронутым. — Что это? — спросил Дазай, указывая на закуски. — Ты и такое умеешь готовить? — Умею, конечно. Просто обычно не заморачиваюсь, — ответил Чуя, поднимая бокал. — За нашего гениального маньяка-детектива. И за то, чтобы у нас всё дальше шло гладко. Они чокнулись. Вино было терпким, но приятным. — А теперь серьёзно. Почему свидание? Ты же ненавидишь все эти «романтические проявления», — сказал Осаму, не отрывая взгляда от Накахары, и искал подвох, но видел необычайно расслабленного, почти умиротворённого Чую. Тот отпил вина и задумчиво сказал: — Во-первых, ты выглядишь усталым. Тебе нужно отвлечься. Во-вторых… — он замялся, подбирая слова, что для него нехарактерно. — Когда я сидел с тем парнем, Иваном, в литературном клубе, он хотел развить общение за пределами клуба… Я почувствовал сильное отвращение, сам не знаю почему. Подумал, что со мной что-то не так, но… Я благодарен, что у меня есть ты. Ты — моё противоядие, моё настоящее место. В моменте мне показалось, что ты используешь меня, но это не так. Ты любишь меня — это видно по взглядам, мимолётным прикосновениям. И я тоже люблю тебя, Осаму. Очень.