In close proximity

                                Низкий потолок давил, точно надгробная плита, гулкое металлическое эхо мигренью откликалось в висках...       Находиться в окружении распределительных щитов с корнями уходящими вниз проводами питания было душно, а перед глазами по-прежнему держалось расплывчатое марево. Джонатан смутно помнил, как они выбрались из котельной. Не смог бы пересказать ни как они с МакКаллумом тащили Арчибальда, мычащего жалобное «Амбер… Линн…» сквозь запечатанные кровавой коркой губы; ни как приняла их, балансируя на грани скорбной рефлексии, грозящей перерасти в истерику, сама Амберлинн и второй близнец — немногословный, но не менее благодарный.       То, как он возвращался в котельную за своим саквояжем, чудом не пострадавшим в пылу сражения, Джонатан помнил не больше чем почти позабывшийся сон — не прояснившийся до той поры, пока рот его не наполнился кровью из аптечки для оказания скорой помощи. Лишь тогда марево хоть немного спало, позволив ему вернуться к своим обязанностям с просветлевшим рассудком и затянувшимися ранами.       Теперь, когда адреналиновая вспышка уступила место измождённости, а над перевязанным Арчибальдом склонилась промакивающая сочащуюся сквозь повязку кровь сестра, Джонатану наконец-то выпал шанс переосмыслить произошедшее…       С МакКаллумом больше чем парой фраз они не обменивались с момента, как вытащили Арчи из котельной, и охотник до сих пор не выглядел настроенным на задушевные беседы. Однако же, пускай в беседах он не нуждался, плечу его требовалась перевязка — а это означало, что рано или поздно заговорить им всё же предстояло.       Последним, что услышал от охотника Джонатан, было обращённое к Амберлинн: «Всё верно, вы видели вампира» и уверения о том, что порождение ночи более её не потревожит. Коротко, сжато. Не приплетая третьих лиц...       Джонатана он не выдал, хоть тот и был уверен, что девушка видела всё сама. Вопросами, как и обвинениями, она не разбрасывалась; за это Джонатан был безгранично ей благодарен.       И всё же его снедало чувство вины. За пострадавших — морально и физически; за неспособность расправиться с угрозой и за то, что в конечном счёте угроза осталась, в извращённом понимании слова, живой…       Выходило, что не добились они ничего: Джонатан не приблизился к ответам на бередящие душу вопросы о своём создателе, МакКаллум — к тому, чтобы очистить Лондон от ещё одного паразита, подтачивавшего его нутро. И осознание это отзывалось внутри невыразимо глухой досадой…       Хоть что-то из этого могло бы сложиться иначе. Но какой ценой? И готов ли был Джонатан её заплатить?..              Ответ был ему известен.       Только озвучить его никто не требовал.                           

***

      

                          Просидев в компании пострадавших, пока слёзы и причитания не сошли на нет, перемазанный кровью и сажей Рид наконец отважился попросить ночлега где-нибудь подальше от любопытных глаз. От ночлега не стал отказываться и МакКаллум.       Юная Амберлинн любезно их сопроводила, а после, поблагодарив Джонатана за его усилия, скомкано попрощалась. Припухшие от рыданий глаза её говорили громче всяких слов — требуя уединения.       С охотником они не заговаривали до той поры, пока не остались наедине в предоставленной им каморке. Но даже очутившись вдали от лишних ушей, подобрать слова оказалось... нелегко.       Джонатан не питал иллюзий, что разговор их будет простым, однако же обычно скорый на расправу МакКаллум так и продолжал молчать, непроницаемым лицом своим не проявляя ни единой эмоции — и от этого на душе становилось лишь гаже…       Отведённой для них каморкой оказалось подсобное помещение; тесное, прогретое до невозможности. С массивными крючьями в тенётах паутины, сваленными друг на друга матрасами и стенами, огороженными частоколом из забытых инструментов. Располагаясь прямо над рабочей котельной, подсобка была жаркой, как десятый круг ада, но жаловаться не приходилось — ведь за окном уже занимался рассвет, а сил на побег у Джонатана не оставалось.       Единственным источником освещения на всю комнатушку служил решётчатый пол, пропускавший янтарные лучи сквозь прорези в настиле. Полосы света симметричной сеткой оставляли свой отпечаток на каждом предмете — от усыпанных кратерами вмятин стен до матрасов в пятнах масляной взвеси.       Уютным место назвать было сложно, но Джонатан был благодарен — не в его положении было выбирать...       Стоило ему запереть за ними дверь, как МакКаллум тяжело опустился на матрас, кашлянув от взметнувшейся пыли. Затем, словно только того и ждал, разделся по пояс и раздражённо содрал с себя остатки бинтов — апперкотом ударив Рида в нос разошедшимся запахом крови.       Отбросив ни на что не годные бинты, он с усилием стянул майку, и вдруг заговорил, будто продолжая прервавшийся разговор:                                  — Лефроны… — голос его звучал хрипловато и будто бы безучастно, — Никогда не встречался с ними вживую... Находил упоминания в текстах, и то считал их вымыслами. Выходит, зря... — самозабвенно резюмировал он, прислоняя к плечу скомканную майку, — Вот ведь живучие твари.                           Так, совершенно внезапно, казавшееся бесплодным ожидание разговора принесло плоды.                           — Что могло его обратить?.. — воспользовался моментом Джонатан, придерживаясь на дистанции — в ожидании, пока МакКаллум не изъявит желания дать ему осмотреть свою рану.                           — Ни малейшего понятия. — признался тот и замолк также резко, как и заговорил. По липкому лицу его промчался проблеск сожаления, мгновенно сменившийся злостью — подчёркнутой словно по линейке расчерченным светом.                     Джонатан свесил плащ на один из крючьев и, подчерпнув слой пыли, растёр между пальцами, задумчиво исследуя стену в драпировке из паутины, но то и дело натыкаясь взглядом на отблески седины в растрепавшихся волосах... Благо, во второй раз молчание длилось недолго.       Но когда МакКаллум заговорил вновь, безучастности в его голосе Джонатан не слышал — на смену ей пришли запоздалые эмоции:                    — Чёрт его знает, вдруг эти твари умеют не только летать. — негодовал он, словно Джонатан всё это время был свидетелем ведущегося в его голове разговора. — Залижет раны и продолжит зверствовать, прямо как в больнице. Ещё и этот вулкод!.. Испоганил все планы. Мы должны были его прикончить… Я должен был. Кол в сердце, пуля в лоб — и никаких рисков!.. Где теперь гарантия, что эта тварь не унесёт ещё больше жизней? Чёртов вулкод, чёртов… Аскалон... Кем бы он ни был.                     Джонатан чувствовал, как слово за слово всё быстрее заходилось заведённое сердце, бурлила расходящаяся под кожей ярость, и не мог — как бы сильно ни желал — не вменять себе в вину её причину...                    — Не стоило меня спасать. — проговорил он, — Дали бы меня разодрать — стало бы на две проблемы меньше.                           Проговорил угнетённо, тихо; отчасти надеясь не быть услышанным. Ведь стоило ему произнести вслух то, о чём МакКаллум несомненно думал про себя, осознание роковой ошибки просто обязано было его нагнать…       Впрочем, сейчас это было уже неважно.                     — Не стоило?.. — МакКаллум поднял на него глаза — озлобленные, потрошащие, пронзительные как никогда; и Джонатан приготовился к худшему, чувствуя, как стискивает глотку тревожный спазм, — А как же невинные?                    «Невинные?..»                     Джонатан его услышал.       Но не мог поверить своим ушам.                    — Я не мог дать тебе пропасть, чёрт тебя подери. Должен был. Но не смог. — охотник потряс головой, возвращаясь к плечу, и Джонатан всё же осмелился — пусть и молча — предложить свою помощь.       Подобрав с пола саквояж, он опустился рядом на стопку матрасов, нарочито медленно щёлкнул замками и выудил моток бинта — всё это пока в голове его, точно набухшая жила, пульсировала одна единственная мысль…                           «МакКаллума… заботила его жизнь?..»                     Не обернись их миссия провалом, он был бы поистине счастлив такому открытию. Счастлив он был и сейчас — и пусть счастье это было скоротечно, Джонатану хватило и крупицы.                           «Он выбрал его спасти. Выбрал пойти наперекор своим принципам… Ради Джонатана?..»                     Бейся в его груди сердце, оно бы непременно забилось быстрее.       Не давая мыслям отразиться на лице, Джонатан раскрутил моток бинта и рассеянным взглядом упёрся в грудь, поросшую густым, чуть примятым волосом, в котором совершенно терялся медный крест… И тотчас одёрнул себя — переключившись на рану.       Мог ли он представить себе такой расклад: после всей едкости, неприязни и давно изжившей себя игры в оппозицию Джонатан вдруг оказался важен настолько, что МакКаллум готов был добровольно поступиться своими моралями.       Всё это походило на злокозненные издёвки фортуны. Дать и отобрать. Близко, но за стеклом. Почти — но не совсем...       Пальцы его задумчиво огладили плечо, не касаясь сочащихся кровью швов.                           — Я ценю Ваш... поступок, Джеффри. — слабым голосом поблагодарил он, не давая МакКаллуму как в броню закрыться в привычное равнодушие. Глаза его встретились с пасмурными глазами охотника, вдруг как-то неуловимо переменившегося в лице; и искажённый от нагретых котлов воздух вокруг точно замер…       И Джонатан — зная, что идёт на риск, что, вероятно, о содеянном стократно пожалеет — произнёс, не давая права голоса рассудку:                                  — Позвольте… — голос его содрогнулся, но не затих, а сделался смелее, облачаясь в повелительный баритон, — Позволь мне сделать то, что я собираюсь...                            Внушение промелькнуло в зрачках напротив немым неверием, но не успел Джонатан приблизиться к желанным губам, как те с нажимом вписались в его собственные...       И так какое-то мгновение назад выплевывающие проклятия губы заставили его всем телом отпрянуть к ближайшей стене, цепляя рубашкой шелушащиеся пятна ржавчины и отбрасывая прочь опостылевшие приличия.                           

***

                                       Их поцелуй был рождён не из похоти и точно не из любви — на последнее он не походил и примерно.       Джонатан не рассчитывал на нежность и трепет первых прикосновений, который делят на двоих изнемогающие от нетерпения любовники. Ни когда чужие руки сдирали с него одежду, ни когда собственные колени с беззастенчивым грохотом пали на нагретый пол, ни когда рот его до самой глотки заткнуло налитой кровью плотью…       Так делают что угодно, только не занимаются любовью. Однако же Джонатан не возражал.       Ведомый единственным, но таким многогранным желанием, он, не встречая сопротивления, оседлал избавившиеся от штанов бёдра и, ощущая бесцеремонное вторжение, снова и снова припадал губами к солёной коже, бородой оставляя россыпь розовеющих уколов вслед за касаниями губ…       То, что творилось между ними, с «любовью» было несравнимо.       С желанием выпустить пар, отвести душу, выплеснуть эмоции — возможно. Что угодно из этого больше походило на правду. И что угодно из этого объяснялось проще, чем то, что в действительности послужило катализатором происходящему.       Упиваясь резкими толчками, Джонатан ласкал устланную волосом грудь, то и дело наскакивая на зализанный временем рубец подушечками пальцев. Огибая крест, наглаживал стыки словно сошедших со страниц анатомического атласа мышц — с выступающими венами и сепарацией волокон под пышущей жаром кожей. Зачарованно рассматривал разбросанные по лицу оттенки причудливых витражей: цвета лесных пожаров, цвета магмы земной — на колючих скулах, белках этих пронзающих в самое сердце глаз и блестящих, до чего же блестящих губах…       Эти губы Джонатан сложит в свою эпитафию. Но только не здесь. Не сейчас.       Сейчас он всецело наслаждался своей победой...       Наслаждался бесперебойным ритмом, головокружительным запахом кожи и пылкими поцелуями — сам тому не веря возведясь из персоны нон грата в статус любовника. МакКаллум смотрел на него, не пряча взгляда; изредка, точно наотмашь позволял себе коснуться Джонатана в ответ — обрисовывал пальцами вершинки торчащих рёбер, зарывался в густоту волос, протянувшуюся от низин впалого живота. Хмурился, чётче проявляя полосы морщин, и без того испещрившие лицо. Закусывал губу, не позволяя сбежать ни единому звуку — и Джонатан впитывал каждую деталь, не давая реальности поплыть перед глазами.       О, что подумала бы матушка… Или милая, ненаглядная Мэри…       Знали бы они, что творится у него на душе! Знали бы, что чувствует любимый сын и брат, притираясь бритыми висками и колючими щеками. Как наслаждается — до сжимающихся на ногах пальцев, до исступлённых стонов наслаждается —исполнением своей самой порочной фантазии…       Им было бы не понять.       Никто и никогда не сумел бы понять его чувства. Общество осудило бы его природу — признало бы аморальным уродом, смешало имя с грязью и бросило за решётку... Но сейчас ничего из этого не имело значения; ничего, кроме вкуса желанных губ на своих губах...       Освобождая ещё больше неисследованных территорий, Джонатан подцепил зубами нить креста, потянул на себя — и та, не выдержав натяжения, лопнула под сомкнувшимися клыками. Он не видел, но слышал, как скатывается на матрас высвободившийся крест, с матраса отскакивает на пол и исчезает в просветах решётки — точно олицетворение грехопадения самого. Но МакКаллуму до остроты вампирского слуха далеко, а мысли заняты отнюдь не шнурком, связывавшим его с чистотой и верой.       Возможно, жалеть об этом он станет позже, но точно не сейчас…       Джонатан же окончательно теряется в моменте: утыкается лбом то в колючую скулу, то промеж ключиц — и, не в силах сдержаться, раздирает матрас заострившимися от близости к пухлой вене когтями.       По пять полос с обеих сторон. Каждая — напоминание о потерянном контроле…       Окружение теряет свои оттенки, стоит вытянувшимся клыкам упереться в стиснутые губы. На раскинувшемся под ним теле проступают полосы кровотока — но лишь на мгновение, ведь окружение вновь наполняется красками, стоит Джонатану крепко зажмуриться.       Когда же глаза его открываются вновь, на сосредоточенном лице пестрит шахматное перекрестье света и тени, а воздух искрит от накала страстей, и Рид, не давая жажде заполонить сознание, впивается поцелуем в раскрывшиеся губы...       В его фантазиях всё происходило иначе: степенно, последовательно, безо всякой спешки… Тогда как на деле степенность и значимость момента смело ураганом страсти, оставившим за собой два переплетённых тела: нагих и увлечённых только лишь существованием друг друга.       И в этот миг Джонатану казалось, что иначе быть попросту не могло.       Удивительно, как что-то настолько противоестественное могло ощущаться настолько… правильным.       Он истекал слюной на обнажённую ключицу и раненное плечо, не давая себе обнажить клыки у беззащитной шеи. Безразборно зализывал кожу, обводя языком горбинку подёргивающегося кадыка — утопая в надрывных полустонах и феромонах концентрированного вожделения.       МакКаллум хватал его тощие ягодицы, сминал до синяков, которых омертвевшая кожа никогда не проявит; находил губами его губы — остервенело, нахально, по-собственнически: словно сам того желал.       Словно это не Джонатан… Словно всё... взаправду…              Это была его умопомрачительная экзекуция.       Наказание и услада.       Персональный ад и билет к жемчужным вратам — всё в одном.       Джонатан не думал о прощении, да и взывать к своей совести было поздно. Думал он лишь о вульгарных звуках, о ладонях на своих бёдрах, не оставлявших ни намёка на ласку; о грубых движениях, растопленных страстью и ненавистью — привитой ли, врождённой ли. К порождениям ночи или к мужеложству... Не имело значения.       Важно было лишь стихийное стремление овладеть…       Ведь Джонатан понимал: так не занимаются любовью — так предаются низменным страстям.       И страстью уничтожают друг друга на износ.       Границы стираются, когда два тела сливаются в одно. Осыпаются принципы, забываются статусы-кво, стоит двум парам губ схлестнуться в поцелуе-укусе — нетерпеливом, изголодавшемся, выходящем за рамки телесных потребностей…                           

***

                                        Всё, что до сего момента химерой вилось на задворках сознания претворилось в реальность.       Вкус губ оказался таким же манящим, напор подталкивающих к оргазму бёдер — неистовым, ладони на теле — начисто лишёнными сентиментов.       Ладонями человека, не знавшего в жизни ни любви, ни нежности.       Ладонями, привыкшими распоряжаться.       И Джонатан жмурился, отдаваясь этим ладоням с безрассудством законченного безумца, будто не помня (на деле же помнить не желая), что эти ладони могли очутиться на его глотке; будто не эти руки могли бы пронзить его чёрное, осквернённое незаслуженным могуществом сердце.       Сердце, сделавшее Джеффри Коннора МакКаллума пленником его необузданных желаний. И вместе с оргазмом Джонатана накрыло лавиной вины…                     Недаром французы нарекли искромётный финал личной крошечной смертью.       При других обстоятельствах об этимологиях Рид предпочёл бы поразмыслить подольше — сейчас же накатившая истома тряпкой стирала мысли, оставляя лишь опустевшую телесную оболочку...       Словно муха, застывшая в янтаре, он из-под дрожащих ресниц разглядывал заходящееся в кульминационных толчках тело. Задолго до того, как сознание обрело привычную ясность, Джонатан принял показавшееся ему единственным решение, продолжая наблюдать за вздымающийся грудью и перепачканным мутными подтёками до самого подреберья животом.       Когда же чужие ладони подтолкнули его, намекая подняться, он сделал то без промедления. Спешно подобрал с пола ворох общей одежды, пока МакКаллум обтирал себя какой-то тряпкой, надел помятые брюки, в то время как МакКаллум разглядывал своё пострадавшее плечо — будто ничего важнее подсыхающей крови не случалось и в помине...       Оба молчали.       МакКаллум — упрямо, сам Рид — тревожно, с ещё не забывшимся замиранием сердца.       Молчание их длилось до тех пор, пока МакКаллум, категорично отвергнувший его помощь с перевязкой, не спрятался за слоями одежды. И Джонатан, холодея от мысли, подметил, что от совсем недавно бывшего комфортным молчания теперь саднило, как от пинка по рёбрам…                     Он медлил.              Зная, что должен сделать, не мог заставить себя заговорить.       Слова не то от бессилия, не то от нежелания произносить их вслух застревали в горле. Он хотел, чтобы сказанное прозвучало экспромтом, пускай на деле каждый слог и был взвешен с точностью до грамма.                                  — Отыщите меня, если будете готовы поговорить. — несмело начал он, как верёвку утопающему протягивая МакКаллуму его запылившийся шарф, — Забудьте о случившемся — если готовы забыть. — последние слова Джонатан проговорил, глядя охотнику в глаза; давая гипнозу в последний раз сделать своё дело, а себе — запомнить эти глаза на остаток своей бессмертной жизни.                            И, не рассчитывая получить ответ, покинул душную коморку, из последних сил растворившись в облаке тумана — не желая встречать ни единой души на своём пути...