Tokyo Child

Рюджин нужно было наконец осознать своё точное отношение к Йеджи – без уклонений, без попыток спрятаться за иронией или привычным равнодушием. Понять, что именно она чувствует к ней на самом деле. Это оказалось куда труднее, чем она ожидала. Она рефлекторно схватилась за грудь, будто сердце вот-вот вырвется наружу, и сделала глубокий, прерывистый вдох. Воздух обжёг лёгкие, но легче не стало. Йеджи была тем человеком, который без зазрения совести прокатил её на эмоциональных качелях: вверх – до головокружения, вниз – до глухой пустоты. Злила. Путала. Ранила. И всё же Рюджин вдруг с пугающей ясностью поняла – без неё она не сможет. Совсем. Ни день, ни час, ни одну чёртову ночь. Когда это произошло? Когда она успела так привязаться? А может… всё куда хуже. Может, она влюбилась. Слово «влюблённость» всегда казалось ей слишком размытым, почти фальшивым. Его нельзя было измерить формулой, доказать теоремой или разложить на элементы, как химическую реакцию. Сколько ни проходи тестов, сколько ни задавай себе вопросов – ответа всё равно не существует. Есть только один вывод, который вдруг вспыхнул в сознании пугающе ясно: она была готова умереть ради Йеджи. Но, что ещё страшнее, – она хотела жить для неё. С каждым днём Йеджи становилось хуже. Это было видно в мелочах: в потухшем взгляде, в неловких паузах между словами, в том, как она всё чаще отводила глаза. А Рюджин… Рюджин не знала, что с этим делать. Процесс самоуничтожения лишь прогрессировал, медленно, но неумолимо, словно хуже болезней, у которой нет обратного хода. Рюджин понятия не имела, как это остановить. Она читала статьи, одну за другой, погружалась в медицинские тексты, цеплялась за научные термины, как за спасательный круг, и всё это не помогало. Ничего, блять, не помогало. Она устало выдохнула и провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него собственное бессилие. — Юна… я правда не знаю, что делать, — голос Рюджин прозвучал глухо, надломленно. Юна на мгновение замолчала. Она тоже смотрела в небо, туда, где звёзды мерцали холодным, почти равнодушным светом. — Это… и вправду страшно, — медленно протянула она. — Особенно когда понимаешь, что кажется, будто уже ничего не может помочь. Юна чуть помедлила, а затем добавила мягче: — Слушай, ты же отлично знаешь химию и биологию. Ты углублённо изучала медицину. Попробуй подумать логически. Что вообще, в принципе, может это остановить? Рюджин замерла. Вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом, потому что имел слишком большое значение. Она не сразу ответила, лишь медленно кивнула, продолжая вглядываться в ночное небо. Звёзды мерцали, будто живые. Но, возможно, они давно погасли. Просто их свет до нас доходит слишком долго. Йеджи боялась, что больше никогда не увидит Рюджин, и её жизнь закончится вот так… Просто. Бессмысленно. Умрёт от не взаимной любви? Какой же, блять, ебаный абсурд. Хван ненавидела собственную природу за то, что в организме вообще существует эта ебучая функция. Учёные до сих пор не могут договориться, как назвать это правильно – функцией или болезнью. Йеджи было абсолютно плевать на термины. Её волновало лишь одно: ей ничего не поможет. Почему от этого нет лекарств? Почему от переломов есть гипс, от инфекций – антибиотики, а от этого, блять, совсем ничего? Мысли вновь и вновь возвращались к Рюджин, навязчивые, болезненные, как открытая рана, в которую кто-то методично сыпал соль. Очередной раз Йеджи лежала на своей койке. Подниматься наверх стало почти невозможной задачей – тело не слушалось, будто принадлежало не ей. Остался последний день. Всего один. И тогда из неё потечёт чёрная кровь. «Неужели Рюджин настолько наплевать на меня?.. — думала Йеджи, хмурясь из последних сил. — Наверное, это карма. За всё, что я делала с ней раньше.» Смерть была пугающе похожа на любовь. И у неё был облик Рюджин. Она закрыла глаза, но тут же поняла, что жажда становится невыносимой. Ах да… предпоследний признак приближающейся смерти – сильнейшая жажда, от которой невозможно избавиться. Каждую секунду тело требовало воды. Только воды. Всё остальное теряло смысл. С трудом приподнявшись на локтях, Йеджи сделала паузу, собирая остатки сил. Мир плыл перед глазами. Она медленно спустилась вниз и босыми ногами коснулась пушистого ковра. Ощущения вдруг обострились – ворс щекотал кожу, холод пола пробирал до костей. Раньше она бы не обратила на это никакого внимания. Каждый шаг давался с мучением, словно в мышцы ног залили свинец. Два занятия она уже пропустила. Чудо, что Рюджин хотя бы прикрывает её перед остальными. Дверь распахнулась резко. В комнату буквально влетела Рюджин, и Йеджи вздрогнула от неожиданности. — Господи… — глухо фыркнула Хван, пытаясь продолжить путь, будто ничего не произошло. Рюджин смотрела на неё прищурившись, внимательно, цепко, словно пыталась прочитать каждую трещину в её состоянии. Йеджи не понимала, чего она хочет. Почему пришла. Зачем смотрит так. А Шин уже всё поняла. Поняла, что может помочь. — Лучшее лекарство – поцелуй в губы! — выпалила Рюджин слишком громко, слишком резко. Йеджи даже не успела обработать услышанное. Шин схватила её и впилась в губы, притягивая ближе, будто Йеджи могла в любой момент вырваться и исчезнуть. Сердце Рюджин колотилось где-то в горле, от страха, от отчаянья и… от смущения. Глаза Йеджи широко раскрылись. Она не была готова к этому. Совсем. Мир будто на секунду перестал существовать – остались только тепло чужих губ и срывающееся дыхание. Йеджи первой отстранилась. И только тогда поняла – ей действительно стало легче. Жажда отступила, головокружение ослабло, тело больше не казалось чужим. — Горе ты моё… — мягко улыбнулась Рюджин, всё ещё не отпуская её. — Тебе лучше? Йеджи не смогла ответить. Где-то внутри неё вспыхнул маленький, но упрямый огонёк – смесь смущения, облегчения и чего-то слишком тёплого. Особенно из-за того, что Рюджин всё ещё крепко сжимала её талию, словно боялась отпустить. — Господи, Рюджин, отпусти меня! — ворчит Йеджи, неловко сопротивляясь крепким рукам Рюджин, которые всё ещё держат её так, будто она может исчезнуть, если ослабить хватку хоть на секунду. — Судя по всему, тебе стало намного лучше, не так ли, горе? — довольно хихикает Рюджин, и в её голосе слышится облегчение. Она понимает: цепочка сложилась правильно. Всё не было зря. — Почему ты постоянно называешь меня «горе»? — хмурится Йеджи, упрямо выбираясь из объятий, хотя делает это без настоящего сопротивления. Рюджин не сразу отвечает. Она смотрит на Йеджи пристально, почти беззащитно, будто решается сказать что-то слишком важное, слишком личное. — Потому что с детства ты была моим вечным отчаянием, — медленно произносит она, не отводя взгляда. — Источником моих проблем, моих сомнений… Она делает короткую паузу, словно набирается воздуха. — Но, несмотря на всё это, я влюбилась в тебя. Ты стала моим вечным горем. Йеджи несколько раз моргает, будто пытается убедиться, что услышала всё правильно. Слова будто доходят до неё не сразу. Хван медленно приподнимает бровь, дыхание сбивается. — Ты заставляешь меня снова чувствовать тяжесть за всё содеянное… — тихо говорит она на выдохе. И всё же в этом голосе больше не было боли, лишь осторожная искренность. Йеджи вдруг осознаёт: теперь она может обнять Рюджин. Просто так. Без страха, что её оттолкнут. Она делает шаг вперёд и раскрывает руки, позволяя себе прижаться ближе. Рюджин тут же отвечает, обнимая крепко, уверенно, как будто это было самым естественным действием в мире. Йеджи была безумно благодарна Шин Рюджин. Она стала лучиком света в тот момент, когда её мир был заполнен пустотой. Стала тем, кто показал, что окружающая реальность может быть красивой, тёплой, живой. И только Рюджин смогла изменить её так кардинально – без вмешательств. А если бы Рюджин не поступила в этот университет? Йеджи не хотела об этом думать. С этого момента она хотела жить только настоящим. Пока рядом была Рюджин – больше ничего не болело. — Я боялась, что не смогу тебе помочь, — признаётся Рюджин, прижимая её к себе чуть крепче. — Юна и Оливия слышали всё моё нытьё о том, как сильно я хочу спасти тебя… А я понятия не имела, что делать. — Спасибо тебе. Правда, — тихо говорит Йеджи, поджимая губы, пряча эмоции в её плече. — И только несколько минут назад я поняла, что поможет именно поцелуй, — Рюджин делает небольшую паузу. — Искренний поцелуй запускает выработку окситоцина. А когда начинается процесс самоуничтожения, гормоны счастья катастрофически падают. — Я не особо поняла, что ты сейчас сказала, — слабо улыбается Йеджи, утыкаясь носом в плечо Рюджин. — Но я правда горжусь тобой. Ты… умная. Рюджин тихо усмехается, но голос её дрожит. — Я прочитала столько статей, пока ты спала. Я боялась, что ты не проснёшься, — признаётся она, почти шёпотом. Йеджи на секунду замирает, а потом отвечает так же тихо: — А я боялась, что больше никогда тебя не увижу.

⛩️⛩️⛩️

— Феликс! Подожди! — кричит ему вслед Хёнджин, уже задыхаясь, — ну стой же ты! Феликс всё-таки сбавляет шаг и останавливается. День в Токио был на удивление не примечательным и потому особенно настоящим: редкое зимнее солнце грело будто по ошибке, а с неба вновь сыпался снег – мелкий, ленивый, словно город не мог решить, зима сейчас или нет. Мимо проносились люди, не обращая на них никакого внимания, где-то гудели поезда, а неоновые вывески тускло отражались в мокром асфальте. Лицо Феликса было хмурым. Губы надуты, плечи напряжены, руки спрятаны в карманы пальто так глубоко, будто он хотел исчезнуть сам в себе. Хёнджин едва успевает его догнать. Он останавливается рядом, наклоняется вперёд, упираясь руками в колени, и несколько секунд просто пытается отдышаться, хватая ртом холодный воздух, прежде чем заговорить. — Признался в любви… и решил сбежать? — фыркает он, выпрямляясь и снова делая глубокий вдох. — Ты дурак. — О, так и скажи, что это не взаимно! — Феликс резко скрещивает руки на груди и отворачивается, глядя куда-то в сторону улицы. — Придурок. Хёнджин хмурится. Он никогда не любил, когда Феликс делал поспешные выводы, даже не услышав ответа до конца. Особенно, блять, сейчас. — Кто тебе это сказал? — сквозь зубы произносит он. — Я люблю тебя тоже, балда. Феликс замирает. Он был готов ко всему: к неловкому молчанию, к отказу, к извинениям, к попытке сохранить дружбу. Но не к этому. Взаимность звучала слишком нереально. Сердце внезапно начинает биться быстрее, будто он только что пробежал марафон длиной в несколько тысяч километров. В ушах шумит, дыхание сбивается, а ладони становятся влажными от волнения. — Отвали от меня, — резко бросает Феликс, чувствуя, как предательски горят щёки. — Ты меня смущаешь! Он показывает Хёнджину средний палец, не глядя, лишь бы скрыть растерянность. Хёнджин лишь тихо хихикает. Он делает шаг вперёд и заключает Феликса в объятия тёплые, несмотря на холодный токийский воздух. Феликс, упрямый как всегда, тут же начинает бить его по рукам, пытаясь отчаянно выбраться. — Эй! Отпусти! — бурчит он. Но Хёнджин знал: ему это нравится. Нравится тепло, близость и то, что можно притвориться, будто всё это ему «якобы» противно. Снег продолжал падать, оседая на их волосах и пальто, а Токио жил своей жизнью вокруг – шумный, холодный до бесконечности. И где-то посреди этого огромного города двое стояли, обнявшись, будто нашли свой маленький, тихий остров.

⛩️⛩️⛩️

Джисон шёл по узкой тропинке, засыпанной свежим снегом. Под ногами тихо хрустело, дыхание вырывалось облачками пара, а в наушниках играла музыка – слишком громко, чтобы слышать город, и слишком тихо, чтобы заглушить мысли. Он уже и сам не помнил, куда именно направлялся. Просто шёл вперёд, позволяя телу вести себя самому. И вдруг – ударный стук. Он врезается в кого-то плечом так неожиданно, что делает шаг назад. Музыка в ушах всё ещё играет, но сердце неприятно сжимается. Джисон медленно поднимает взгляд – не сразу, словно специально тянет время. В груди на мгновение становится тревожно: фигура перед ним кажется слишком высокой и слишком что-то неподвижной. — Привет, Хан-и, — раздаётся знакомый голос. Минхо улыбается, махая рукой так, будто они столкнулись не случайно, а по предварительной договорённости. — О боже… — Джисон закатывает глаза, резко выдыхает и тут же разворачивается, собираясь уйти. — Эй, куда пошёл? — наигранно возмущается Минхо и тут же хватает его за лямку рюкзака. — Ты мне кофе должен! Стоять, ходячая бомба. Джисон недовольно ворчит себе под нос, но всё-таки останавливается и поворачивается обратно. В этот момент над их головами с оглушительным грохотом проносится скоростной поезд. Земля будто на секунду вибрирует, и Хан непроизвольно вздрагивает. Он снимает один наушник, бросает быстрый взгляд на Минхо и, вздохнув, хватает его за запястье — не грубо, но уверенно. — Ладно, пойдём, — сдаётся он. — Пока на карте ещё есть деньжища, угощу тебя. Он делает паузу, прищуривается и добавляет с притворным высокомерием: — Бомжа из подворотни. Минхо лишь усмехается, явно довольный реакцией. Он позволяет Джисону тянуть себя за собой, шагая рядом и поглядывая на него с тем самым выражением, которое означало: поймал. Снег продолжает медленно падать, город шумит где-то рядом, а между ними – привычная, тёплая перепалка, от которой даже холод кажется не таким уж и злым. — Ты прикинь, годовая инфляция в Японии выросла до 3,0% в октябре, после 2,9% в сентябре, — жалуется Джисон, скрестив руки на груди и недовольно глядя куда-то в сторону улицы. — Это вообще нормально? — И вправду, цены взлетели до небес, — фыркает Минхо, засовывая руки в карманы пальто. — Кто так ценники поднимает? Совсем с дубу рухнули. Он цокает языком и добавляет с видом знатока: — В Сеуле, между прочим, всё куда лучше обстоит. — А ты в курсе, что вообще происходит с инфляцией в Средней Азии? — хмыкает Джисон, толкая дверь кафе плечом. — Там всё куда плачевнее, чем здесь… Так что мы, если подумать, зря ещё жалуемся. Дверь за ними закрывается с мягким звоном колокольчика. Внутри сразу становится теплее. Воздух густо пропитан запахом свежемолотого кофе, молока и сладкой выпечки. Носовые рецепторы будто получают мгновенный удар счастья, и Джисон ловит себя на мысли, что ему уже легче – словно кофеин начал действовать ещё до первого глотка. Тепло разливается по телу, плечи понемногу расслабляются. В кафе шумно и живо: за одним столиком кто-то громко обсуждает людей, которые умудрились устроить апокалипсис говном в общественном туалете; за другим – парень с надрывом жалуется, что его «не любят от слова совсем». Джисон краем уха улавливает этот монолог и невольно усмехается. Он-то прекрасно знает, чем всё это закончится через несколько дней, если любовь окажется не взаимной. Минхо бросает быстрый взгляд по сторонам, слегка прищуривается и наклоняется к Джисону: — Люблю такие места, — говорит он вполголоса. — Тут либо смеяться хочется, либо философствовать, либо сразу оба варианта. Джисон фыркает и кивает, подходя к стойке. Кажется, этот кофе им сегодня действительно был нужен.

⛩️⛩️⛩️

— Вы серьёзно начали встречаться?.. — Лия замирает посреди комнаты, а затем медленно массирует виски, будто пытается не взорваться. — То есть вы уже месяц в отношениях, и я даже не знала об этом? Она поднимает взгляд на Рюджин, прищуриваясь. — Я не поняла, Рю, ты что, офигела? — Ну… — Рюджин неловко почесывает затылок и отводит взгляд куда-то в дальний угол комнаты общежития, где висит чужая куртка и мигает лампа. — На это были свои причины, почему я тебе не говорила. — В смысле?! — Лия делает шаг вперёд, скрещивая руки на груди. — Какие ещё причины, Рю?! Она фыркает, явно задетая. — Пф. Мы дружим больше четырёх лет, а ты так просто… Рюджин не выдерживает и хохочет – громко, искренне, однако почти нервно. Но смех быстро стихает, потому что она понимает: Лия имеет полное право злиться. Всё-таки самые сокровенные секреты всегда хранились именно у Чхве. Они и правда стали реже общаться, и, возможно, именно в этом и крылась причина её молчания. — А кто первый узнал? — Лия медленно поднимает бровь и прожигает Рюджин взглядом, от которого хочется провалиться сквозь пол. Рюджин едва сглатывает. — Юна… и Оливия, — тихо произносит она, почти шёпотом, уже не решаясь смотреть Лии в глаза. На секунду в комнате воцаряется тишина. — Слышь, Рю! — внезапно повышает голос Лия, и в её тоне уже больше шутки, чем злости. — У тебя есть пять секунд, чтобы убежать от меня, ты поняла?! Рюджин взрывается смехом и срывается с места, выбегая из комнаты общежития, едва не зацепившись за порог. — Я догоню тебя! — кричит Лия ей вслед. — Несмотря на боль в коленях! — Старость – не радость, Чхве! — доносится голос Джисона, который в этот момент заходит в комнату, наблюдая хаос с явным удовольствием. Лия резко разворачивается к нему. — Ты знал, что они с Йеджи встречаются уже месяц? — Ну, так-то дааа… — протягивает Джисон с невинным выражением лица. В следующую секунду ему в лицо прилетает подушка. — Эй! — возмущается он, ловя её. — За что?! — За то, что даже ты мне не рассказал! — Лия надувает губы, демонстративно отворачиваясь. Джисон лишь вздыхает и усмехается, понимая: в этой комнате сегодня лучше держаться настороже из-за разъяренной Чхве Джису.

⛩️⛩️⛩️

Токио в конце марта для Рюджин был самым прекрасным зрелищем из всех возможных. Наверное, именно ради этого она и переехала сюда – ради воздуха, наполненного весной, ради улиц, которые будто светились изнутри, ради этого короткого мгновения, когда город становился тише и нежнее. Они стояли вдвоём с Йеджи, плечом к плечу, крепко сжав ладони друг друга. Пальцы переплетены — привычно, тепло, будто так было всегда. Они без умолку обсуждали тех, кто их безбожно раздражает, язвили, смеялись, перебивали друг друга, а потом разговор незаметно, как это всегда случалось с ними, перетёк в философию – о людях, о выборе, о жизни, которая почему-то вечно ставит палки в колёса. Рюджин медленно подняла голову и, выдохнув, откинулась спиной на прохладную спинку скамейки. Шум города будто отступил. И тогда её взгляд поймал именно то, чего она ждала больше всего. Прямо над ними, раскинув ветви, цвела сакура. Лепестки нежно-розового цвета колыхались от лёгкого ветра, иногда срываясь вниз и оседая на плечах прохожих, на волосах, на асфальте. Глаза Шин вспыхнули тихим, почти детским восторгом – тем самым огоньком, который Йеджи всегда узнавала с первого взгляда. Йеджи медленно повернулась корпусом, пытаясь понять, что же так притянуло внимание Рюджин. И замерла. Сакура каждый год поражала её снова и снова, будто впервые. Розовые улицы, мягкий свет, отражающийся в окнах, – всё это грело душу сильнее любого солнца. Йеджи и сама заметила, что в последнее время начала любить розовый. Возможно, из-за весны. Возможно, из-за Рюджин. А Рюджин, конечно же, не могла этого не заметить и в итоге скупила ей целую армию розовых зайцев. Йеджи безмерно обожала зайцев. Настолько, что была готова душу продать за одного пушистого. Как и Рюджин – за котят. — Не хочешь слетать на летних каникулах на Мальдивы? — невзначай спрашивает Йеджи, всё ещё глядя на ветви сакуры и намеренно не смотря на Рюджин. Шин хмурится, одной рукой держась за спинку скамейки, а другой всё ещё не отпуская ладонь Йеджи. Она внимательно вглядывается в невозмутимое лицо старшей, будто пытаясь понять, серьёзно это или очередной спонтанный порыв. — Горе моё, — тянет она с усмешкой, — По ощущениям, ты уже все деньги на меня потратила. — О, не будь так обеспокоена моими же деньгами, — Йеджи закатывает глаза настолько демонстративно, что Рюджин невольно ловит флэшбек из прошлого. — Я, между прочим, уже года два зарабатываю. Причём стабильно. И много. — Пф… — Рюджин хмыкает и слегка наклоняется к ней. — В любом случае надо быть экономнее. Не зря же мы на факультете экономики, горе. Она хихикает тише, почти на ухо, и Йеджи вдруг становится необъяснимо тепло внутри – так, как бывает только рядом с ней. — Любишь ты подкалывать меня, — тихо отвечает Йеджи. Она замолкает на мгновение, затем переводит взгляд на Рюджин. — А помнишь нашу первую встречу? В университете. Если что. — Конечно, помню, — Рюджин улыбается до ушей, потягиваясь. — Я тогда только прилетела из Сеула, была на нервах. А Джисон с Лией называли тебя демоном. Она смеётся, а потом резко встаёт, недовольно морщась. — Всё, я свою жопу отсидела до онемения. Пойдём погуляем. Чего мы уселись? Йеджи улыбается в ответ, поднимаясь следом и крепче сжимая её ладонь. — Пойдём, пойдём. Лепестки сакуры медленно падают им вслед, будто провожая.

⛩️⛩️⛩️

Маленький район Токио – тихий, будто спрятанный от времени, до костей родной. Особенно для Йеджи. Здесь она когда-то оставила частицу себя: в узких улочках, в выцветших вывесках, в запахе утреннего бульона и жареного риса. Они не были здесь уже довольно давно, и мысль крутилась в голове у обеих одна и та же – как там бабуля Каори? Всё ли у неё хорошо? Это волновало сильнее всего. Весна в Японии уже вступала в свои права. Воздух был тёплым, мягким, будто город встречал их с тихой любовью, осторожно заключая в нежные объятия. Рюджин идёт рядом, лениво оглядываясь по сторонам, и вдруг замирает взглядом на знакомой забегаловке. Ох, та самая. — Неужели… — почти шёпотом думает она. — Совсем ничего не изменилось за… почти полгода? Дверь всё та же, вывеска слегка перекошена, окна запотевшие. Удивительно, как Каори умела хранить стабильность, словно боялась, что малейшие перемены разрушат уют, в котором так легко дышалось. Они заходят внутрь медленно, будто опасаясь спугнуть воспоминания. Над дверью тихо звякает колокольчик. В нос тут же ударяет запах чего-то домашнего: тёплого бульона, специй и сладковатого теста. Сердце невольно сжимается – ностальгия накрывает волной, заставляя замереть на пару секунд. — О! — раздаётся восторженный голос из-за стойки. Бабуля Каори поднимает голову, прищуривается… и её лицо тут же озаряется широкой улыбкой. — Йеджи? Рюджин? — восклицает она. — Вы всё-таки сдружились? Йеджи смеётся, слегка качая головой, и бросает быстрый взгляд на Рюджин. — Хах… — тянет она с ухмылкой. — Думаю, даже намного лучше, чем просто сдружились. Она уверенно берёт Рюджин за руку, переплетая пальцы. Движение простое, но в нём столько тепла и уверенности, что Рюджин на мгновение забывает, как дышать. — Вай! — глаза Каори тут же загораются живыми искрами. — Так вы встречаться начали? Рюджин смущённо улыбается, отводит взгляд в сторону, чувствуя, как щёки предательски теплеют. Прятаться больше нет смысла. Да и зачем? Впервые за долгое время жизнь действительно начинает играть новыми красками. И вдруг становится ясно: больше ничего не должно волновать. Точнее – уже и не будет. Счастье может быть долгим, если просто взять любимую за руку и идти рядом, не отпуская. Люди бывают разными — до жути сложными, колючими, запутанными. Но их стоит понимать, если они стараются, если меняются ради вас и той любви, которую жаждут сильнее воды. Тогда глаза начинают гореть амбициозным, живым пламенем – таким, что не погаснет надолго. Рюджин осторожно поднимает взгляд на Йеджи. Та улыбается, но теперь спокойно, без той липкой грубости. Совсем другая и, конечно, настоящая. И в её глазах – тысяча слов. Но Рюджин ясно различает одно, самое главное: «Я люблю тебя». На душе становится невыносимо тепло. Хочется позволить себе эту каплю радости – ту самую, что разжигает внутри долгий, устойчивый костёр. Рюджин сжимает ладонь Йеджи крепче, будто боится, что если отпустит, всё исчезнет. — Мы долго не могли понять друг друга, — говорит Йеджи, делая немного виноватое лицо. — В этом и была наша проблема. Она пожимает плечами и тихо добавляет: — Но если приложить усилия… всё обязательно получится. — Эх, вы мои голубки, — растроганно вздыхает Каори, вытирая руки фартуком. — Знали бы вы, сколько свечек я за вас ставила… Господь услышал! В этот момент маленькая забегаловка кажется самым тёплым местом во всём Токио. И эта история медленно подходит к своему концу. Не с громкой точкой, а с тихим выдохом. Теперь мы точно знаем: сердце человека хрупче стекла, и разбить его легче, чем кажется. Иногда – достаточно одного слова, одного взгляда, одного неверного молчания. Люди редко осознают, какая власть оказывается в их руках в тот момент, когда кто-то становится уязвимым. Когда человек доверяет не просто эмоции – он отдаёт свои сокровенные мысли, страхи, слабости, то, что прячет даже от самого себя. И в этот миг чужие ладони держат нечто бесценное. С таким нельзя обращаться небрежно. Это нужно брать осторожно, почти боясь вдохнуть слишком громко, и хранить, как зеницу ока. Рюджин смогла познать, что значит по-настоящему влюбиться. Не мимолётно, не из скуки, не из одиночества. Глубоко очень. До дрожи в пальцах и сбившегося дыхания. Но она явно не была готова к тому, что её сердце выберет человека, который когда-то был врагом. Того, кто доставил слишком много боли, хлопот и сомнений. Того, кого проще было ненавидеть, чем понять. А Йеджи, в свою очередь, наконец поняла одну простую, но страшно важную истину: любовь – это не про однократность. Не про «один раз попробовать и нахуй выбросить». Это про, естественно, выбор. Про решение – меняться, бороться и оставаться. Или же уйти, хлопнув дверью, растоптав всё до мелких, безвозвратных частиц. Йеджи выбирает первое. Она хочет меняться дальше. Не на словах – в поступках. Хочет стать опорой, на которую можно опереться без страха. Хочет доказать, что прошлое не обязано определять будущее. Что каждый в этой жизни достоин любви, даже тот, кто когда-то ошибался, падал и причинял боль. Любовь же для всех. А те, кто не создан для нее – те просто не спустятся на землю. Никогда.