Системная ошибка, или Любовь вопреки протоколу

Робин не находила себе места. Сначала она сидела на жёстком пластиковом стуле, вцепившись пальцами в его край, а потом поднялась и заходила по короткому коридору туда-обратно, скрестив руки на груди, будто пытаясь удержать внутри нарастающую тревогу. Известие о травме Кейт заставило её сердце биться неровно и громко. Чья это вина? Эшли, которая своей ядовитой игрой выбила Кейт из колеи? Соперника, что пошёл на жёсткий силовой приём? Или же сама Кейт, проявившая долю секунды невнимательности? Мысли кружились в голове, не находя ответа. Робин продолжала свой нервный маршрут, раз за разом бросая тревожный взгляд на дверь кабинета, за которой Кейт сейчас делали рентген. Робин только собралась присесть на стул, как дверь кабинета с мягким щелчком открылась. На пороге появилась Кейт, держа в здоровой руке небольшой листок с заключением. Робин мгновенно сорвалась с места и подбежала к ней, взгляд полный беспокойства. — Ну как там? Всё серьёзно? Кейт протянула ей листок, и на её усталом лице появилась облегчённая улыбка. — Всё в порядке. Обычное растяжение. Врач велел просто не напрягать руку — сказал, само заживёт. Робин зажмурилась на секунду, и из её груди вырвался долгий, сдавленный выдох — будто тяжёлый камень, лежавший на сердце всё это время, наконец сдвинулся с места, даруя желанное облегчение. Она сделала небольшой шаг назад, нервным жестом проведя пальцами по вискам и поправляя выбившиеся рыжие пряди. — Давай я... я тебя домой провожу? — тихо предложила она, и в её голосе слышалась застенчивая неуверенность, смешанная с искренним желанием помочь. Уголки губ Кейт дрогнули в лёгкой, но искренней улыбке. Она аккуратно сложила медицинское заключение и сунула его поглубже в карман куртки, словно избавляясь от последнего напоминания о неприятном инциденте. Плечи её тут же расправились, а спина выпрямилась — будто невидимый груз наконец отпустил её. Она окинула взглядом ярко освещённый коридор и снова повернулась к Робин, во взгляде плеснулось оживление. — Давай, — просто сказала она, и в её голосе снова зазвучали тёплые нотки. — Но только с одним условием: я угощу тебя фруктовым чаем. У меня как раз есть одна прекрасная смесь с шиповником и яблоком. Робин заметно оживилась, услышав о любимом напитке. Вся её показная суровость и нагнетание моментально улетучились, словно их и не было. Кто устоит перед чашкой ароматного чая, который словно создан специально для того, чтобы согревать душу? Практически никто, и она не была исключением. На её лице расцвела мягкая, почти счастливая улыбка. —Тогда веди к себе, — согласилась она, делая шаг навстречу Кейт. Та уже развернулась, чтобы выйти из больницы, и Робин последовала за ней, чувствуя, как тревога окончательно сменяется тихим, тёплым предвкушением.

***

Жёлтые листья плотным ковром устилали землю, оголяя ветви деревьев, которые тянулись к хмурому осеннему небу. Робин шла рядом с Кейт, заложив руки за спину и время от времени носком кед поддевая особенно крупный лист, чтобы с лёгким шелестом отправить его впереди себя. Дорога до дома Кейт оказалась недолгой, но удивительно живой и лёгкой. Кейт то и дело шутила, её смех разгонял осеннюю прохладу, и Робин ловила себя на мысли, что улыбается в ответ всё чаще и искреннее. Кейт впустила Робин в свою квартиру. Пространство оказалось полупустым, но не от скудости, а скорее от любви к порядку и минимализму. Две комнаты, мало вещей, но каждая из них — будь то книга, ваза или спортивная награда — была аккуратно расставлена, словно занимала своё, раз и навсегда определённое место. В воздухе витал едва уловимый аромат свежести и кожи, создавая ощущение спокойного, обжитого уюта. Кейт ловко сбросила обувь и, босой ступая по прохладному полу, кивнула в сторону кухни, приглашая омегу следовать за собой. Робин последовала в указанном направлении, чётко осознавая, что ступает на чужую, альфийскую территорию. Даже несмотря на тёплое отношение Кейт, в глубине души шевелилась старая, как мир, осторожность: инстинкт подсказывал, что доверять альфам полностью — опасно. Но глядя на спокойную спину Кейт, она отогнала тревогу, решившись довериться этому непохожему на других альфу. Робин устроилась на удобном стуле у стола, погружённая в созерцание. Она подперла голову ладонью, и на её губах застыла лёгкая, почти незаметная улыбка. Её взгляд скользил по движениям Кейт: вот та спокойно насыпает заварку в прогретый чайник, вот аккуратно заливает её горячей водой. Робин наблюдала, как под тонкой тканью футболки играют мышцы спины Кейт, и в этой простой, домашней сцене было столько непривычного покоя, что даже врождённая осторожность на время отступила. Робин почувствовала тихую вибрацию в заднем кармане джинсов. Достав телефон, она скользнула взглядом по экрану — сообщение от незнакомого номера. Без тени подозрений она открыла его, и всё её тело мгновенно оцепенело. Стиль, эти властные, режущие фразы — это была Эшли. «Оставь эту недоделанную альфу и выходи на улицу. Я жду.» Слова прожигали экран. Робин почувствовала, как кровь буквально стынет в жилах, а пальцы непроизвольно сжали холодный корпус телефона. Робин тихо выключила телефон и положила его экраном вниз на стол, словно пытаясь скрыть само его существование. Она снова подперла голову рукой, но теперь её поза была не расслабленной, а напряжённой, а взгляд, устремлённый на Кейт, стал пристальным и немного отстранённым, будто она пыталась сквозь неё разглядеть ту, что ждала на улице. Кейт, будто ощутив тяжесть её взгляда, тут же обернулась. — Всё в порядке? — мягко спросила она, расставляя на столе две керамические чашки, из которых уже тянулся душистый пар. Её движения были плавными, но во взгляде читалась лёгкая тревога. Робин, решив оградить Кейт от тёмного облака, которое принесло с собой сообщение, натянуто улыбнулась и потянулась к чашке. Она обхватила её ладонями, словно пытаясь впитать тепло, и поднесла к губам. Сначала нос уловил знакомый, успокаивающий аромат — смесь шиповника, яблока и чего-то ещё, что она не могла назвать, но что пахло как безопасность. Затем она сделала маленький, осторожный глоток, и горячая жидкость обожгла язык, но этот дискомфорт был почти приятен — хоть какое-то ощущение, кроме леденящего страха. Два часа пролетели незаметно, словно лёгкие клубы пара над чашками. Они говорили обо всём на свете — от смешных случаев на тренировках до любимых книг, и за этим непринуждённым общением Робин почти забыла о тяжёлом камне, лежащем на душе. Но когда чай был допит, а смех смолк, тишина вновь напомнила ей о сообщении, ждущем в выключенном телефоне. Робин уже направилась к выходу, когда Кейт мягко остановила её, положив тёплые ладони на её талию. В воздухе повисло молчание, напряжённое и звенящее. Робин почувствовала, как её тело застывает, а сердце замирает в груди. Приближающееся лицо Кейт вызвало в ней резкую, почти инстинктивную волну паники. Она резко, почти отшатнувшись, сбросила с себя её руки и сделала шаг назад, в безопасное пространство. — Мне пора. Спасибо за чай... До свидания, — её голос прозвучал сдавленно и смущённо, а сама она, не оглядываясь, почти выпорхнула за дверь, оставив Кейт одну в тишине прихожей. Робин стремительно спустилась по лестнице, почти не касаясь ступеней, и выскочила на улицу, в прохладный ночной воздух. Она резко огляделась, пытаясь пронзить взглядом сгущающиеся сумерки — сообщение Эшли жгло её изнутри. Убедившись, что вокруг никого нет, она с дрожащими пальцами открыла приложение и начала вызывать такси, чувствуя, как каждый нерв напряжён до предела в ожидании. Машина подъехала быстро, и Робин почти впрыгнула внутрь, торопливо захлопнув за собой дверь. Улицы мелькали за окном, но она почти не замечала их, уставившись в одну точку и чувствуя, как сердце продолжает отчаянно биться в груди. Дорога, к счастью, заняла совсем немного времени. Робин быстро поднялась на свой этаж и, достав из кармана ключи, дрожащими пальцами принялась открывать дверь. Робин шагнула через порог своей квартиры, но, пытаясь закрыть за собой дверь, почувствовала неожиданное сопротивление. Дверь будто наткнулась на что-то упругое и неподатливое. Она обернулась — и сердце её на мгновение замерло. Из узкой щели между косяком и дверью виднелась чья-то рука, с силой удерживающая створку. Вслед за этим в прихожую ворвался густой, терпкий и до боли знакомый аромат, от которого у Робин перехватило дыхание. Она инстинктивно отступила на шаг назад. Дверь медленно, с тихим скрипом, распахнулась шире, и в проёме возникла высокая, статная фигура с чёрными волосами. Эшли. Робин застыла на месте, словно вкопанная. Воздух застрял у неё в горле, не в силах вырваться наружу. Она заметила, как уголки губ Эшли дрогнули в лёгкой, но безошибочно узнаваемой ухмылке, пока та переступала порог её квартиры. Дверь с глухим щелчком закрылась за её спиной, наглухо отрезав путь к отступлению. — Что, не надоело ещё от меня убегать? — голос Эшли прозвучал низко и насмешливо, пока она выпрямлялась во весь свой рост, заполняя собой всё пространство прихожей. — Я сейч....час вызову полицию, если ты не уйдёшь, — голос Робин дрожал, выдавая весь её ужас. Она потянулась к заднему карману, пытаясь нащупать очертания телефона. — Это проникновение в частную собственность! Эшли лишь усмехнулась, с лёгкостью снимая свою кожаную куртку и небрежно вешая её на ближайшую вешалку, будто была здесь полноправной хозяйкой. — Какое радушие, Робин, — её тон был сладким, как яд. — Разве так встречают гостей? А я всего лишь пришла пообщаться. Робин отступила ещё на шаг, её спина упёрлась в холодную стену. Воздух вокруг неё сгустился, и её собственный запах, обычно напоминавший спелое яблоко или что-то сладковатое, теперь стал резким, почти горьким — безмолвным криком тревоги, который невозможно было скрыть. Она сжала челюсти до хруста, до боли осознавая всю безвыходность своего положения: одиннадцатый этаж, запертая дверь и альфа, которая смотрела на неё как хищник, наконец-то загнавший добычу в угол. Эшли, видя, как девушка буквально растворяется в собственном страхе, улыбнулась ещё шире, и её глаза блеснули холодным торжеством. Она небрежно махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мошки. — Поверь, мне не составит ни малейшего труда взять то, что я хочу, — её голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. Сделав два неспешных шага вперёд, она сократила и без того крошечное расстояние между ними. — Так зачем усложнять, рыжая? Робин инстинктивно выбросила вперёд руки, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. Брови её сдвинулись в суровой складке, а в глазах вспыхнул огонь ярости, затмевающий страх. — Я же сказала тебе — убирайся отсюда! — прорычала она, с силой сжимая челюсти. — Ты что, оглохла?! Но Эшли лишь мягко, но неотвратимо обхватила её ладонь и прижала к своей груди, чуть правее сердца. Под тонкой тканью футболки Робин ощутила ровный, спокойный пульс. — Не-хо-чу, — медленно, по слогам выдохнула Эшли, и её улыбка стала ещё шире, ещё опаснее. Робин уже мысленно прицелилась в самое уязвимое место, готовясь нанести удар, но Эшли лишь рассмеялась — низко, беззвучно, — отпустила её руку и отошла на шаг, будто демонстративно давая ей пространство. — Хватит уже меня бояться, Робин, — её голос внезапно стал ровным, почти усталым. — Я и вправду пришла поговорить. С этими словами она направилась к дивану, опустилась на него с театральным вздохом и развалилась, закинув руки за спинку и слегка расставив колени, заняв собой всё пространство. Робин выпрямила спину, скрестив руки на груди в защитном жесте. Сейчас было не до шуток и не до расслабленных бесед. Её челюсти были сжаты, а взгляд метнулся по комнате, выискивая ближайший тяжёлый или острый предмет — на всякий случай, если Эшли решит перейти от слов к делу. — Я не насильник, — произнесла Эшли, и её поза вдруг сменилась на совершенно иную. Она сложила руки на коленях, упёрлась локтями в бёдра и слегка наклонилась вперёд. Её голос прозвучал неожиданно серьёзно. — Почему ты до сих пор боишься меня? Ладно, школьные годы... я понимаю. Но с тех пор прошло сколько? Десять лет? Ты всё ещё застряла в тех воспоминаниях? — Прошло? — голос Робин сорвался, в нём дрожала застарелая боль. — Для тебя, может, и прошло. Ты, наверное, даже не помнишь, что говорила. А для меня... — она резко провела рукой по своим рыжим волосам, — эти слова вросли в кожу. «Ржавая». «Бракованная». Ты думаешь, шрамы заживают, если их каждый день видишь в зеркале? — Ты не представляешь, каково это — годами выстраивать себя заново, — её голос стал тише, но от этого лишь острее. — А потом ты появляешься, и с первого взгляда, с первого слова... я снова та девочка из школьного туалета, которая пытается смыть с себя твои слова вместе с водой. И ты хочешь, чтобы я просто... перестала? Эшли медленно откинулась на спинку дивана, и её губы растянулись в широкой, беззастенчивой ухмылке. — О, Боже, — выдохнула она с притворным благоговением. — Неужели ты всё это время хранила мои слова, как любовные письма? Трогательно. Она резко поднялась и сделала несколько шагов по комнате, её движения были плавными и уверенными, словно она владела этим пространством. — Знаешь, в чём разница между нами, Уайт? — она остановилась напротив Робин, сверля её взглядом. — Ты застряла в прошлом, как заевшая пластинка. А я... я вижу то, что передо мной сейчас. Взрослую женщину. Успешную, яростную... и до чёртиков запуганную. И знаешь, что? Мне это нравится. Эшли наклонилась чуть ближе, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота: — Ты думаешь, я не вижу, как дрожат твои пальцы? Как пахнет твой страх — терпкий и сладкий, как перезрелый плод? Ты прячешься за своей злостью, как за щитом, но мы обе знаем правду. Ты не боишься того, что я сделала. Ты боишься того, что я могу сделать сейчас. И это... это гораздо интереснее. Робин резко выпрямилась, и её глаза, ещё секунду назад полные боли, вспыхнули зелёным огнём. — Не смей! — её голос прозвучал низко и хрипло, будто сорвавшимся с цепи. — Не смей говорить об этом, как о чём-то незначительном! Ты не видела, как моя мать плакала, оттирая краску от маркера с моей куртки. Ты не слышала, как они смеялись, когда я роняла учебники, потому что твои дружки ставили мне подножку. Ты думаешь, это просто «слова»? Для тебя — да. Ты их разбрасывала и забывала, как мусор. А я... я каждый раз, собираясь на собеседование, по десять раз перепроверяю, не торчат ли где рыжие волосы, которые ты назвала «грязью». Она сделала шаг вперёд, и, кажется, сама не ожидала этой ярости, этого потока, который годами копился внутри. — И не смей говорить, что тебе «нравится» мой страх! Ты не имеешь на него права! Ты не имеешь права приходить в мой дом, дышать моим воздухом и смотреть на меня так, будто я твой экспонат! Ты хочешь «поговорить»? Так говори. Но не притворяйся, что тебе есть что сказать, кроме очередных издёвок. Потому что я тебя помню, Эшли. Помню каждую ухмылку. И я тебе не игрушка, не трофей и уж точно не твоя давняя забава, до которой ты вдруг решила дотянуться. Эшли рассмеялась — коротко, резко, как выстрел. — О, вот оно что! — её глаза блеснули холодным торжеством. — Так вот где собака зарыта. Это не только про школу, да? Это про нее. Про мою милую, правильную, скучную напарницу по команде. Она медленно обошла Робин по кругу, как акула вокруг добычи. — Неужели ты думаешь, что Кейт — это твой спаситель? — её голос стал сладким, как сироп, и таким же ядовитым. — Милая, она тебя даже за щенка не считает. Для неё ты — благотворительный проект. Омега с комплексом жертвы, которую нужно «защитить» от большой плохой Эшли. Это придает ей вес в собственных глазах. Но как только станет сложно, как только ты станешь неудобной... — Эшли резко остановилась перед Робин. — Она бросит тебя быстрее, чем шайбу в финале чемпионата. Потому что Кейт играет по правилам. А правила нашей милой системы говорят, что омега — это либо собственность, либо обуза. Она наклонилась так близко, что Робин почувствовала её дыхание на своей коже. — А я... я правила писала. И знаешь, что? Мне надоело наблюдать за этой дешёвой мелодрамой со стороны. Ты хочешь настоящей защиты? Не от той, кто играет в благородного рыцаря. А от той, кто может разорвать любого, кто посмотрит на тебя косо. И для этого тебе даже не придётся притворяться беспомощной. Робин застыла, будто её окатили ледяной водой. Каждое слово Эшли впивалось в неё, как игла, найдя самые больные, тщательно скрываемые страхи. Да, она боялась именно этого — что интерес Кейт к ней лишь временный, продиктован жалостью или желанием самоутвердиться. Но вместо того чтобы сломаться, её ярость вспыхнула с новой силой — ясной, холодной и острой. — Заткнись, — прошипела она, и голос её больше не дрожал. — Ты говоришь о Кейт, как будто знаешь её. Ты знаешь, о чём мы говорили два часа за чаем? О книгах. О музыке. О глупых сериалах. Она спросила, какой у меня любимый цвет. А ты? Ты за десять лет ни разу не спросила, как меня зовут, если мы не в школе. Ты видишь только то, что хочешь видеть: пешку в своей игре. Робин выпрямилась во весь рост, и её рыжие волосы, будто живые, вспыхнули в свете лампы. — Ты права в одном. Я не хочу быть ничьей собственностью. Ни трофеем для коллекции Кейт, ни игрушкой для твоего больного самоутверждения. И знаешь что? Мне плевать, что ты там «писала». Ты не богиня, Эшли. Ты просто задира, которая так и не выросла из школьного двора. И твои попытки запугать меня сейчас... это жалко. По-настоящему жалко. Она сделала шаг вперёд, и на этот раз это был вызов. — Ты пришла поговорить? Так говори. Без игр. Без угроз. Скажи прямо, чего ты хочешь. Потому что твои дешёвые психологические приёмы на мне больше не работают. Эшли замерла на мгновение, и в её глазах вспыхнуло нечто новое — не ярость, а холодное, почти клиническое любопытство, смешанное с нескрываемым восхищением. Такая реакция она явно не ожидала. — Вот это да... — медленно выдохнула она, и её губы снова растянулись в улыбке, но на сей раз искренней, почти уважительной. — Смотри-ка на тебя. Взрослая, язвительная, с шипами. Я и не думала, что в тебе столько огня. Она закрыла расстояние между ними в один плавный, беззвучный шаг. Её движение было не агрессивным, а... изучающим. Она медленно подняла руку, давая Робин всякий шанс отпрянуть, и кончиками пальцев коснулась пряди её рыжих волос, лежащих на плече. Прикосновение было на удивление лёгким, почти невесомым, но от него по коже Робин побежали мурашки. — Я не хочу делать тебя собственностью, Робин, — прошептала она, её взгляд приковался к тому месту, где её пальцы касались волос. — Собственность скучна. Она не сопротивляется. Не бросает вызов. А ты... — её пальцы скользнули ниже, едва касаясь кожи на руке Робин, — ты становишься всё интереснее с каждой минутой. Она встретила взгляд Робин, и в её глазах уже не было насмешки. Там горел азарт охотника, нашедшего достойную добычу. — Я хочу не владеть тобой. Я хочу, чтобы ты сама выбрала меня. Потому что я — единственная, кто не станет притворяться. Не станет носить маску благородства. Я покажу тебе самую грязную и настоящую правду этого мира, и мы будем править им вместе. А не прятаться от него за спину какой-то идеалистки на коньках. Прикосновение Эшли обожгло кожу, как удар током. Ярость, холодная и ясная, вспыхнула в Робин с новой силой. Она не отпрянула. Её рука рванулась вверх с такой скоростью, что превратилась в размытое движение. Внутри у неё всё кричало. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и громко, выстукивая один и тот же сигнал тревоги: опасность, опасность, опасность. Каждый инстинкт, каждый нерв требовал от неё одного: отступить, сжаться, подчиниться. Этот запах — густой, доминирующий, не оставляющий пространства для чего-то другого, — заставлял желудок сжиматься в тугой, тошнотворный комок. В глубине души сидел старый, детский ужас, тот самый, что заставлял её искать самый дальний угол в школьной столовой. Но поверх этого хаоса, тонким, но невероятно прочным стальным канатом, была натянута её воля. Она чувствовала, как дрожат её бёдра, как предательски холодеют кончики пальцев. Она осознавала каждый признак своего страха, принимала его, но не позволяла ему управлять собой. Этот страх был старой, знакомой мелодией, но сейчас она отказывалась под него танцевать. Вместо этого она сосредоточилась на другом. На ощущении собственных стоп, твёро стоящих на полу. На звуке своего собственного, пусть и немного сдавленного, дыхания. На воспоминании о тёплом чае и спокойном голосе Кейт — не как о спасательном круге, а как о доказательстве, что в её жизни может быть что-то иное, кроме этого страха. И когда её рука со всей силы обрушилась на запястье Эшли, это был не просто удар. Это был акт титанического самообладания. Это был крик её воли, которая, стиснув зубы, отказывалась ломаться. Она боялась. Боялась до тошноты, до дрожи в коленях. Звук был резким и сухим. Её ладонь со всей силы обрушилась на запястье Эшли, отбрасывая его прочь. — Не касайся меня, — её голос был низким, ровным и полным абсолютной, неоспоримой убеждённости. Он не дрожал, не срывался. Он резал, как лезвие. — Твои руки не имеют на меня никакого права. Ни сейчас, ни тогда, ни никогда. И сохрани свои манифесты о «грязной правде» для кого-то, кто в них нуждается. Я не просила тебя меня «спасать» и не собираюсь становиться частью твоего больного мира. Эшли не дрогнула. Она не вскрикнула от боли и даже не изменилась в лице. Лишь её брови, тонкие и тёмные, на долю секунды удивлённо взметнулись вверх, будто она увидела нечто по-настоящему неожиданное. Она медленно, почти с любопытством, посмотрела на своё запястье, где на фоне бледной кожи уже проступал красноватый след. Воздух в комнате застыл, наполнившись звенящей, опасной тишиной. И тогда она рассмеялась. Это был не тот язвительный смех, что был раньше. Это был низкий, грудной, почти восхищённый звук, идущий из самой глубины. — Хороший удар, — произнесла она, и её голос приобрёл новую, бархатистую и оттого ещё более угрожающую окраску. Она не стала тереть ушибленное место. — Ты права, — продолжила она, и в её тоне не было ни капли уступки, лишь холодное, безжалостное признание факта. — Мои руки не имеют права. Права не дают. Их берут. Я ошиблась в тебе, Робин Уайт. Я думала, ты — испуганный кролик. А ты... ты дикая кошка, которая только притворялась ручной. Её взгляд скользнул по лицу Робин, выискивая малейшую трещину, малейший признак отступления, но в нём уже не было прежнего презрения. Теперь там горел чистый, неразбавленный азарт. — Ты говоришь, что не хочешь моего мира? — она тихо усмехнулась. — Но, дорогая, ты уже в нём. Только что ты доказала, что у тебя хватит сил в нём выжить. И поверь, — она сделала паузу, давая словам просочиться, как яду, — скучный, предсказуемый мир Кейт никогда не даст тебе того, что можешь дать я. Ощущение, что ты жива. До самых кончиков пальцев. Страх не ушёл. Он был повсюду — солёный привкус на губах, ледяные иглы под кожей, тяжёлый камень внизу живота. Каждое слово Эшли било точно в цель, раскачивая хрупкие стены её уверенности. «Она права. Я в её мире. Я всегда в нём была». Но когда Эшли произнесла имя Кейт, что-то щёлкнуло внутри. Не ярость, не обида. Чистое, обжигающее отторжение. Это был её выбор. Её слабый, неуверенный, но её путь. И Эшли не имела права его обесценивать. — Ты ошибаешься, — голос Робин прозвучал тихо, но снова без дрожи. Он был похож на тонкое лезвие, прорезающее густой воздух. — Ты говоришь о «силе» как о праве кусаться. О «жизни» как о вечной войне. — Она медленно покачала головой, и в её зелёных глазах, всё ещё полных страха, вспыхнуло нечто новое — жалость. — Как же ты устала, Эшли. Робин сделала шаг вперёд. Не для нападения. Для того, чтобы быть услышанной. — Ты построила себе клетку из доминирования и контроля и называешь это свободой. И теперь ты хочешь затащить в неё меня, потому что одной в ней скучно. — Она посмотрела прямо в тёмные, пылающие глаза альфы. — Нет. Мне не нужно твоё ощущение «жизни», купленное ценой постоянного страха. Я предпочитаю тишину. Я предпочитаю чай, который не отравлен. И да, возможно, мир Кейт скучен и предсказуем. Но это мой выбор. И я буду кусаться за него. Снова и снова. Потому что это единственное, что ты понимаешь, не так ли? Слово «жалость» сработало, как спичка, брошенная в бензин. Ледяное спокойствие Эшли взорвалось. В её глазах вспыхнула настоящая, первобытная ярость. Вся её бархатная уверенность испарилась, обнажив голый, неконтролируемый гнев. — Не смей меня жалеть! — её голос прозвучал как удар хлыста, резко и болезненно. Она двинулась вперёд не шагом, а одним стремительным, неудержимым порывом. Робин инстинктивно отпрянула, но спина её с силой ударилась о стену. Прежде чем она успела среагировать, Эшли оказалась в сантиметре от неё. Её руки, сильные и неумолимые, как стальные капканы, схватили Робин за запястья, сдавили их до хруста в костях и с силой прижали к стене по бокам от головы. Дыхание Эшли, горячее и прерывистое, обожгло щёку Робин. — Ты думаешь, это выбор? — прошипела она, впиваясь в неё взглядом, в котором не осталось ничего, кроме чистой, концентрированной ненависти. — Это слабость. Ты выбираешь скуку, потому что боишься настоящей силы. Боишься меня. Она прижалась всем телом, обездвиживая Робин, лишая её возможности даже дёрнуться. Запах её ярости, густой и удушливый, заполнил собой всё пространство. — И ты будешь жалеть меня, прячась за спину той, кто играет в благородство? Хорошо. — Её губы искривились в оскале. — Посмотрим, как долго продлится твой «выбор», когда ты останешься с глазу на глаз с тем, чего боишься по-настоящему. Всё произошло слишком быстро. Одно мгновение — она стояла, пытаясь сохранить остатки контроля, а в следующее — её мир сузился до стены за спиной и до тела, прижавшего её, как прессом. Страх пришёл не волной, а взрывом. Бесшумным, внутренним атомным взрывом, который разорвал все мысли, все чувства, оставив только чистое, нефильтрованное животное ужас. Она не могла дышать. Лёгкие отказались работать, сжатые ледяными тисками паники. Воздух застрял где-то в горле, короткий, бесполезный свист вырывался из сжатого горла. Сердце не билось — оно бешено, судорожно трепетало в груди, как птица, разбивающаяся о стекло. Её зрение сузилось до туннеля. Она видела только лицо Эшли в сантиметрах от своего. Каждую чёрную ресницу, каждый блик в тёмных гладах, в которых теперь не было ничего человеческого — только плоская, бездонная ярость. Звуки снаружи исчезли. Она не слышала собственного хрипа, не слышала тяжёлого дыхания Эшли. Мир оглох. Её тело перестало ей подчиняться. Оно стало чужим, одеревеневшим, залитым ледяным свинцом. Мурашки, миллионы игл, пробежали по коже, но она не могла пошевелиться, чтобы сбросить их. Руки, зафиксированные на стене, онемели. Она чувствовала только жгучую боль в запястьях и всесокрушающую тяжесть, пригвоздившую её к месту. Это был не просто страх быть в ловушке. Это был страх уничтожения. Панический, всепоглощающий ужас перед тем, что её «я» — эта хрупкая, едва окрепшая личность, которую она так долго собирала по кусочкам, — сейчас будет раздавлена, стёрта в порошок этой неумолимой силой. Эшли была не просто альфой. Она была воплощением всего, что сломало Робин в прошлом, и теперь это возвращалось, чтобы добить её. Внутри неё не осталось ни ярости, ни вызова, ни мыслей о Кейт. Остался только первобытный, безумный крик, застрявший в глотке. Крик существа, которое знает, что его сейчас разорвут. Инстинкт выживания, древний и слепой, прорвался сквозь парализующий ужас. Разум отключился, осталось только тело, отчаянно борющееся за свободу. Робин забилась в её хватке, как пойманная змея. Её тело извивалось, выкручивалось, плечи рванулись вперёд, пытаясь выскользнуть из железной хватки. Это были не осмысленные движения, а хаотичные, отчаянные рывки, рождённые чистой паникой. Она не думала о технике, не целилась. Она просто хотела вырваться. И в этом слепом, яростном хаосе её колено, поднятое в порыве отчаянного сопротивления, нашло свою цель. Оно ударило Эшли между ног с глухим, мягким стуком, который был ужасно слышен в оглушительной тишине комнаты. Эффект был мгновенным. Хватка на её запястьях ослабла. Эшли не закричала, но из её горла вырвался резкий, сдавленный выдох, полный больше шока, чем боли. Её тело инстинктивно согнулось, отступая на полшага, и на её лице, искажённом гримасой, на секунду мелькнуло неподдельное, животное изумление. Этот миг ослабления, эта крошечная брешь в её абсолютном контроле, была всем, что было нужно Робин. — Не подходи! — её голос сорвался на визгливый, дикий крик, больше похожий на вопль загнанного зверя, чем на человеческую речь. Она отпрыгнула от стены, её грудь вздымалась, выталкивая наружу короткие, прерывистые всхлипы. В глазах стояли слёзы — не от боли, а от бессильной, всепоглощающей ярости, смешанной с животным ужасом. — Видишь? — она выкрикивала слова, почти не осознавая их. — Видишь, до чего ты меня доводишь?! Ты хочешь, чтобы я была зверем? Чтобы я дралась, как ты? Чтобы я кусалась и царапалась?! Поздравляю! Ты этого добилась! Она снова отступила, натыкаясь на спинку дивана, её руки дрожали, сжимаясь в кулаки. — Я не хочу этого! Слышишь?! Я не хочу быть твоей версией «сильной»! Убирайся! Эшли медленно выпрямилась. На её лице не было ни тени боли, лишь холодная, хищная улыбка, в которой читалось что-то почти... одобрительное. — Вот видишь, — её голос прозвучал хрипло, но с странным удовлетворением. — А говорила, что не умеешь кусаться. Лжёшь. Она не сделала ни шагу вперёд, лишь провела ладонью по низу живота, сглаживая складки на футболке. Её взгляд, тяжёлый и неотрывный, снова застыл на Робин. — Этот страх... эта ярость... Они делают тебя живой, Робин. По-настоящему живой. Ты думаешь, Кейт когда-нибудь видела тебя такой? Настоящую? — она покачала головой. — Нет. Она видит лишь удобную, прирученную версию. Ту, что не царапается. Эшли сделала паузу, давая словам осесть в голове. — Я — единственная, кто видит тебя целиком. Со всем твоим грязным, диким, прекрасным страхом. И знаешь что? — она наклонила голову. — Мне не нужно, чтобы ты хотела. Мне нужно, чтобы ты была. А желание... оно придёт позже. Робин слушала, и с каждой фразой лёд в её жилах сменялся холодным, ясным пламенем. Страх никуда не делся, но теперь у него появилась цель. Он стал оружием. — Ты ослепла, — её голос прозвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью. Она выпрямилась, отрываясь от спинки дивана. — Ты так помешана на этой... этой грязной правде, что перестала видеть людей. Ты называешь это «настоящим»? Панику, ужас, животный страх? Это не жизнь, Эшли. Это ад. И ты пытаешься сделать его всеобщим. Она медленно покачала головой, и в её взгляде теперь читалось нечто большее, чем отторжение — понимание. — Кейт не видит меня «удобной». Она видит меня человеком. Со всеми моими страхами и шрамами. И она предлагает руку, а не ошейник. А ты... — Робин сделала шаг вперёд, и это был уже не порыв отчаяния, а осознанное движение. — Ты предлагаешь лишь вечную войну, в которой единственная возможная победа — это стать твоим отражением. Стать тобой. И нет, — она почти выдохнула, — я не хочу этого. Ни сейчас, ни «позже». Она остановилась, встречая взгляд Эшли без дрожи. — Ты не видишь меня. Ты видишь только игру. И я отказываюсь в ней участвовать. Эшли застыла на месте, и по её лицу пробежала целая буря эмоций. Глаза, ещё секунду назад пылавшие одержимостью, сузились, оценивая Робин с нового ракурса. Ярость никуда не ушла — она застыла в напряжённых скулах, в едва заметной дрожи в руке. Но поверх ней легла тонкая, ледяная плёнка уважения. И досады. Усмешка, кривая и не лишённая некоего горького восхищения, тронула её губы. — Как жаль, — произнесла она, и её голос снова приобрёл тот опасный, бархатный тембр. — Какая потрясающая ты могла бы быть. Она больше не спорила. Не пыталась давить или доказывать. Она просто развернулась, её движения снова стали плавными и уверенными, будто только что и не было этой яростной схватки. Она подошла к вешалке, сняла свою кожаную куртку и набросила её на плечо. У двери она остановилась, не оборачиваясь. — Это не конец, Робин, — сказала она почти нежно. — Это только начало. Ты сделала свой выбор. Теперь живи с ним. И, не дожидаясь ответа, вышла, мягко прикрыв за собой дверь.