Системная ошибка, или Любовь вопреки протоколу

Время на кафельном полу текло иначе — тягуче, мучительно медленно. Блокаторы начинали работать, но они не могли остановить процесс, лишь притупляли его самые острые края, превращая бушующий пожар в тлеющий жар. Течка не отпускала. Она была постоянным, унизительным присутствием. Живот сводило глубокими, ритмичными спазмами, которые заставляли её непроизвольно выгибаться, прижимая кулаки к низу живота. Вся кожа горела, будто её посыпали раскалёнными иголками, и малейшее прикосновение ткани одеяла, которое она накинула на плечи, было почти невыносимым. Но хуже всего был запах. Густой, тяжёлый, сладкий до тошноты, он висел в воздухе её квартиры несмываемым облаком. Он был её собственным телом, кричащим о потребности, которую её разум отвергал. Этот запах был позором, который нельзя было скрыть, биологическим клеймом. Робин сидела, зарывшись лицом в колени, пытаясь отгородиться от собственного тела. Она дышала ртом, короткими, прерывистыми вздохами, стараясь не чувствовать этот аромат, но он проникал повсюду. Слёзы бессилия катились по её щекам, смешиваясь с потом на коже. Она не плакала от боли. Она плакала от унижения и потери контроля. Она терпела. Минута за минутой. Просто сидела на холодном полу, пока её тело переживало свою бурю, а она, заточённая внутри, могла лишь ждать, когда это закончится. Прошёл час. Холод кафеля уже въелся в кости, а тупая, ноющая пульсация внизу живота не думала затихать. Блокаторы сделали своё дело — острая, всепоглощающая волна отступила, но она сменилась изматывающим, постоянным гулом во всём теле. Это было похоже на тяжёлую болезнь. Жар больше не пылал, но тлел под кожей, заставляя её вздрагивать от каждого движения воздуха. Спазмы стали реже, но глубже, каждый раз заставляя её сжиматься и тихо стонать в колени. Запах, слава богу, стал не таким концентрированным и густым, но он всё ещё висел в комнате — сладковато-горькое напоминание о её состоянии. Робин медленно подняла голову. В глазах стояла усталость, но паники уже не было. Теперь это было просто выживание. Она знала, что это может продолжаться часами, а может, и весь день. Мысль о том, чтобы провести так всю субботу — и всю ночь — была удручающей. Осторожно, опираясь на стену, она поднялась на дрожащие ноги. Нужно было добраться до дивана, до воды. Шаг за шагом, медленно, как старушка, она побрела в гостиную, оставляя за собой слабый, но всё ещё ощутимый шлейф. Тело Робин было предателем. Под слоем усталости и вялости тлел низкий, настойчивый гул — глубокая, животная тоска, которая не имела ничего общего с мыслями или чувствами. Это была физическая потребность, примитивная и безжалостная. Каждый затухающий спазм в матке был немым криком о пустоте, которую нужно было заполнить. Кожа, всё ещё гиперчувствительная, жаждала не просто прикосновений, а определённых прикосновений — грубых, властных, пахнущих доминированием и силой. Альфийских. В мозгу всплывали обрывки образов, от которых её тошнило. Сильные руки, прижимающие её к стене. Острые клыки, впивающиеся в железу на шее. Густой, удушающий запах, который она ненавидела и которому её тело теперь предательски отзывалось дрожью. — Нет, — рычала она про себя, впиваясь ногтями в ладони. Боль была якорем, удерживающим её в реальности. — Это не я. Это просто химия. Просто инстинкт. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти другие образы. Спокойное лицо Кейт. Её сдержанную улыбку. Запах фруктового чая, а не терпкой альфийской кожи. Но тело не хотело чая. Оно хотело покорения. Оно хотело, чтобы её сломали и заставили подчиниться. И это желание, чуждое и отвратительное её разуму, было самым унизительным аспектом всего этого кошмара. Робин сидела, сжавшись в комок на диване, и вела тихую, отчаянную войну на два фронта: против собственной биологии и против тени Эшли, которая, казалось, злорадно витала в воздухе, зная, что её тело, в глубине души, жаждет именно того насилия, которое она так яростно отвергала. Осознание накатило медленной, леденящей волной. Жар не утихал. Спазмы продолжали сводить живот, становясь лишь более навязчивыми, более требовательными. Туман в голове не рассеивался, а лишь сгущался, наполняясь не мыслями, а примитивными образами и импульсами. Блокаторы не сработали. Возможно, срок годности вышел. Возможно, её тело, взвинченное стрессом, просто проигнорировало их. Паника, острая и стремительная, пронзила усталость. Нужны были новые таблетки. Сейчас же. Робин с трудом нашла телефон, её пальцы плясали по экрану. Она пролистала контакты до имени «Сара» и нажала на вызов. Монотонные гудки. Раз. Два. Пять. «Абонент временно недоступен...» Отчаяние сжало её горло. Сара, её единственный спасательный круг, исчезла. Мысль о том, чтобы самой пойти в аптеку, была чистым безумием. Выйти на улицу? В таком состоянии? С этим запахом, привлекающим любое альфа в радиусе километра? С телом, которое дрожало от слабости и предательски жаждало именно того, от чего она пыталась спастись? Это было бы равносильно самоубийству. Или хуже. Робин бросила телефон на диван и зарылась лицом в подушки, пытаясь заглушить рыдание. Она была в ловушке. Мысли метались в панике, натыкаясь на одни и те же стены. Каждое имя в её списке контактов было связано с новой опасностью. Кейт. Альфа. Да, добрая, понимающая. Но что, если её инстинкты окажутся сильнее? Робин с ужасом представила, как та самая спокойная улыбка исказится голодом, как тёплые глаза потемнеют от желания, которое Робин не сможет контролировать. Пригласить альфу в свою берлогу во время течки — это как поджечь фитиль бомбы. Даже если Кейт устоит, их хрупкое перемирие будет разрушено навсегда. Эшли. Имя само по себе было ядом. Она явится не как спаситель, а как палач. Она воспользуется ситуацией без тени сомнения, сломает её, утвердит свою власть, и Робин будет слишком слаба, чтобы сопротивляться. Это будет пиздец. Остальные? Коллеги-беты? Они не поймут, испугаются. Другие омеги? Бесполезно. Она сидела, сжавшись в комок, и понимала, что абсолютно одна. Вокруг не было никого, кому она могла бы доверить своё тело и свой рассудок в этот момент уязвимости. Это осознание было горше самой течки. Она была одинока в самой своей природе, в своей биологической слабости, и любая попытка найти помощь могла обернуться лишь новым порабощением. Измученная, Робин откинулась на подушки, пытаясь хоть как-то облегчить ноющую тяжесть внизу живота. Телефон выскользнул из её ослабевших пальцев и упал на одеяло. Её рука, непроизвольно сжатая в судорожной попытке найти хоть какую-то опору, упала на экран. Она даже не почувствовала лёгкой вибрации под ладонью. Не увидела, как экран ярко вспыхнул, активировав последний набранный номер. Не услышала тихих, монотонных гудков, пошедших в эфир. Её сознание было затянуто в густой туман собственного тела, в борьбу со спазмами и жаром. Она лежала с закрытыми глазами, стиснув зубы, полностью отрезанная от внешнего мира, не подозревая, что только что послала сигнал бедствия прямо в пасть к волку. Эшли стояла у своего панорамного окна, с бокалом виски в руке, когда телефон завибрировал. На экране горело имя, которое она не ожидала увидеть. Робин. Уголки её губ поползли вверх в предвкушении новой игры, нового вызова. Она поднесла трубку к уху, готовая отпустить колкую шутку или ядовитое приветствие. Но вместо слов она услышала лишь тяжёлое, прерывистое дыхание. Короткие, хриплые вздохи, за которыми следовала тишина, полная немого напряжения. И Эшли поняла. Мгновенно. Без единой подсказки. Её улыбка исчезла, сменившись холодной, хищной концентрацией. Она замерла, вслушиваясь в каждый звук, вкладывая в него целую историю. Этот шум был громче любого крика о помощи. Это был звук сломленного контроля. Звук биологической ловушки, захлопнувшейся. Она не сказала ни слова. Не спросила «Кто это?» или «Ты в порядке?». Эшли просто слушала несколько секунд, впитывая эту музыку чужой беспомощности. Эшли медленно опустила телефон на столешницу. Звонок оборвался, но в тишине её квартиры продолжал звучать эхо того тяжёлого, беспомощного дыхания. Она не спешила. Не было нужды. Она повернулась к окну, и в её тёмных зрачках отразились огни города — холодные и отстранённые, как и она сама в этот момент. Уголки её губ снова поползли вверх, но на этот раз в улыбке не было ни намёка на иронию. Это было выражение чистой, безраздельной уверенности. Она знала. Знала, что происходит в той квартире на другом конце города. Знала, как тело Робин предаёт её, как разум тонет в тумане инстинктов. И самое главное — она знала, что теперь всё пойдёт только по её сценарию. Она сделала глоток виски, ощущая, как тепло алкоголя растекается по жилам, и в голове у неё уже складывался план. Быстрый. Решительный. Безжалостный. Эшли отставила бокал и направилась к вешалке за своей кожаной курткой.

***

Эшли не стала звонить в дверь. Она знала, что ей не ответят. Вместо этого она использовала отмычку — навык, приобретённый не из праздного любопытства. Замок сдался с тихим щелчком, и тяжёлая дверь бесшумно отворилась. В квартиру ворвался густой, сладкий и тошнотворный запах. Для любого альфы он был бы оглушительным, невыносимым соблазном. Эшли лишь на мгновение прикрыла глаза, вдыхая его, как аромат дорогого вина. Это был запах её победы. Она вошла внутрь, закрыв дверь за собой. Квартира была погружена в полумрак, шторы были задернуты. В гостиной, на диване, лежала Робин. Она была бледной, покрытой испариной, её тело выгибалось в немом страдании. Она не сразу заметила вторжение, слишком погружённая в свою агонию. Эшли остановилась в нескольких шагах, изучая её. — Ну что, рыжая, — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая тяжёлый воздух. — Похоже, твоё тело оказалось умнее тебя. Голос Эшли вонзился в туман её сознания, как ледяной клинок. Робин резко вздрогнула и инстинктивно сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. Глаза, полные ужаса и недоверия, уставились на фигуру в дверном проёме. — Уходи... — просипела она, но её голос был слабым, хриплым и лишённым всякой убедительности. Это был шепот пойманной мыши, которую уже прижала лапа хищника. Но её тело... её тело кричало совершенно о другом. Волна жара, в разы более мощная, чем предыдущие, прокатилась по ней от самого низа живота до кончиков пальцев. Внутренняя дрожь, которую она пыталась подавить, превратилась в откровенную, предательскую вибрацию — отклик на близость альфы. Тот самый запах, который она ненавидела, теперь казался густым, терпким нектаром, и её лёгкие сами жадно ловили его. Она сжала кулаки, пытаясь остановить эту дрожь, впиться ногтями в ладони, чтобы болью заглушить стыд. Но её бёдра непроизвольно сжались, а в горле встал комок — не только от страха, но и от чего-то тёплого, влажного и абсолютно постыдного. Её разум цеплялся за остатки воли, крича «нет», но каждая клетка её тела, каждая фибра её существа, выла «да». И в этом ужасающем разрыве между волей и плотью заключалась вся её мука. Эшли медленно, словно наслаждаясь каждой секундой этого зрелища, сделала шаг вперёд. Её взгляд скользнул по сжавшейся фигуре Робин, по дрожащим рукам, по каплям пота на шее — и она уловила тот самый, едва уловимый, но безошибочный отклик тела. — Смотри-ка, — её голос был низким, почти ласковым, и от этого ещё более опасным. — Ты говоришь «уходи», а каждая твоя клетка молит меня остаться. Как же это... забавно. Она остановилась прямо перед диваном, не прикасаясь, просто позволяя своему запаху, своей энергии окутывать Робин. — Ты так яростно боролась против своей природы. Пряталась. Строила стены. А всё, что потребовалось, — это один маленький сбой в твоей биохимии, чтобы всё это рухнуло. — Эшли наклонилась чуть ближе. — Ты действительно думала, что сможешь убежать от того, что заложено в тебе на самом глубоком уровне? Эшли медленно опустилась на колени перед диваном, её движения были плавными и полными уверенности. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась щиколотки Робин. Кожа под её прикосновением вспыхнула огнём, заставив всё тело Робин дёрнуться в немом, противоречивом протесте. — Тише, тише, — прошептала Эшли, и её пальцы поползли вверх по голени, обходя дрожь, которая бежала впереди её прикосновения. Её ладонь была прохладной на раскалённой коже, и этот контраст был одновременно мучительным и пьянящим. Её рука скользнула выше, к колену, заставляя сустав непроизвольно разжаться. Пальцы впились в внутреннюю поверхность бедра, и Робин закусила губу, чтобы не застонать. Это не была ласка. Это была демонстрация власти. Методичное, неумолимое завоевание территории, дюйм за дюймом, с абсолютной уверенностью в своём праве касаться. Эшли наблюдала за её лицом, за тем, как смешиваются страх, ненависть и предательское наслаждение в её глазах. — Вот видишь, — её голос был тихим, как шелест шёлка. — Твоё тело уже знает правду. Оно знает, кому принадлежит. Робин пыталась дышать, но воздух застревал в горле, превращаясь в короткие, хриплые всхлипы. Каждое прикосновение Эшли прожигало её, оставляя на коже невидимые метки. Она пыталась отодвинуться, но её тело, преданное и ослабленное, не слушалось. Наоборот, бёдра сами подавались навстречу властным пальцам, а в низу живота закрутилась тугая, горячая спираль стыдливого возбуждения. — Перестань... — это был уже не приказ, а мольба, полная отчаяния. Слёзы катились по её вискам, но они были не только от ужаса. Они были от осознания собственного предательства. От того, что её плоть, её самые глубинные инстинкты, сдавались без боя, в то время как разум ещё пытался кричать «нет». Она закрыла глаза, пытаясь отключиться, сбежать внутрь себя. Но её тело не позволяло. Оно было живым, трепещущим проводником каждого прикосновения Эшли, и с каждым движением её руки сопротивление Робин таяло, оставляя лишь горькое, унизительное осознание того, что она проигрывает эту войну на самом главном фронте — в себе самой. Эшли наклонилась ниже, её подбородок оказался на уровне согнутых колен Робин. Её дыхание, горячее и ровное, обжигало внутреннюю поверхность бедра. В её взгляде читалась абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что сопротивление сломлено. И в этот миг, сквозь туман стыда и отчаяния, в Робин вспыхнула последняя, отчаянная искра воли. Это была не мысль, не план — чистое, животное желание дать отпор. Её правое колено, до этого дрожавшее и податливое, резко рванулось вверх. Оно с силой, с глухим костным стуком, ударило Эшли прямо в подбородок. Эшли отшатнулась с коротким, сдавленным выдохом. Её рука инстинктивно потянулась к лицу. На её обычно бесстрастном лице на секунду мелькнуло чистое, ничем не прикрытое изумление. Она не ожидала этого. Не сейчас, когда Робин, казалось, была уже на грани. Робин, тяжело дыша, отползла по дивану, прижимаясь к его спинке. Её тело всё ещё горело и предательски дрожало, но в её зелёных глазах, полных слёз, снова пылал огонь. Робин отползла до самого изголовья дивана, прижимаясь спиной к стене, как загнанный зверь. Её грудь вздымалась, выталкивая наружу прерывистые, хриплые вздохи. Она выставила вперёд дрожащие руки, не в силах подняться, но всем своим видом показывая готовность к обороне. — Не подходи! — её голос сорвался, но в нём не было прежней паники. Теперь в нём звучала хриплая, отчаянная решимость. — Я не шучу, Эшли. Тронешь — буду драться. Буду царапаться, кусаться... У меня ещё есть силы для этого. Она видела, как Эшли медленно опускала руку от подбородка, и в её глазах, вместо ярости, плескалось странное, почти одобрительное любопытство. Это бесило. Бесило больше, чем прямая агрессия. Робин сделала глубокий вдох, пытаясь выдавить из себя слова сквозь спазмы в животе и дрожь в голосе. — Ты... ты говоришь, что видишь правду? — она с силой ткнула пальцем в собственную грудь. — Правда в том, что я не хочу этого! Ни тебя, ни твоего «спасения», ни этой... этой грязи! Моё тело сломалось, да! Но я — нет! Она почти выкрикнула последние слова, и слёзы снова потекли по её лицу, но на этот раз они были от ярости. — Хочешь помочь? — её губы искривились в горькой, невероятной ухмылке. — Тогда не трогай меня. Сходи в аптеку. Купи самые сильные блокаторы, какие есть. Те, что вырубают напрочь. Не своё альфийское зелье, а нормальные, человеческие таблетки! Принеси их и уйди. Вот это будет настоящая помощь. Всё остальное... — она сглотнула ком в горле, — ...всё остальное — просто насилие. И ты это прекрасно знаешь. Она замолчала, смотря на Эшли выжидающим, вызовющим взглядом, вся сжавшись в комок немого ожидания. Это была её последняя ставка. Не просьба о милости, а ультиматум. Проверка на то, осталось ли в Эшли что-то, кроме желания владеть. Эшли замерла. Секунда растянулась в вечность. Её лицо, обычно являющее собой маску холодной уверенности, исказилось внутренней борьбой. Первой и самой яростной реакцией был гнев. Чистый, неразбавленный гнев от того, что ей, Эшли Рамос, указывают. Что эта омега, лежащая в луже собственной беспомощности, осмеливается ставить условия. Её пальцы сжались в кулаки, челюсти свело так, что заныли скулы. Инстинкт требовал одного — подавить. Заставить замолчать. Показать, кто здесь устанавливает правила. Мысль о том, чтобы развернуться и уйти, выполнив эту унизительную просьбу, казалась абсурдной. Но затем её взгляд упал на Робин. Не на её тело, а на её лицо. На слёзы ярости, а не страха. На белые костяшки пальцев, впившихся в край дивана. На ту последнюю черту, которую она отчаянно пыталась удержать. И в этот момент Эшли увидела не добычу. Она увидела... вызов. Вызов куда более сложный и интересный, чем просто физическое доминирование. Сломать сопротивление тела — это было легко. Предсказуемо. А вот заставить её добровольно... Нет, не сейчас. Сейчас это было невозможно. Но что, если... Мысль работала с холодной, безжалостной скоростью. Если она уйдёт сейчас, она подтвердит свою силу — силу, достаточную для того, чтобы пойти против собственных инстинктов. Она оставит Робин в неоплатном долгу. И самое главное — она оставит её в состоянии незавершённости. Сломанной, но не покорённой. Жаждущей не её прикосновений, но... её возвращения. Гнев медленно отступил, сменившись ледяной, расчётливой ясностью. Она медленно выпрямилась, её поза снова стала неприступной и контролируемой. — Хорошо, — произнесла она, и её голос был ровным, лишённым эмоций. — Сильнейшие блокаторы. — Она повернулась к выходу, её движения были плавными и уверенными, будто она просто отправлялась на деловую встречу. — Не вздумай никуда деться. Она вышла, снова оставив Робин в одиночестве. Дверь закрылась, и Робин осталась одна в гудящей тишине. Осознание того, что Эшли действительно ушла, не укладывалось в голове. Это была не победа. Это была передышка, купленная ценой непонятного, тревожного компромисса. Почему она согласилась? Что за новый план зрел в её голове? Вопросы крутились в сознании, не находя ответов, но тело, наконец, получило шанс. Без подавляющего присутствия альфы внутренний ураган немного поутих. Дрожь стала реже, жар — менее обжигающим. Она всё ещё была в ловушке собственной биологии, но острейшая паника отступила, сменившись изматывающим, выжидающим онемением. Она не смела двигаться, боясь спугнуть это хрупкое затишье. Время текло медленно, каждая минута ощущалась как отдельная вечность. Она прислушивалась к каждому шуму за дверью, ожидая возвращения шагов — то ли спасения, то ли окончательного приговора. А в это время Эшли шагала по вечерним улицам. Холодный воздух обжигал лёгкие, но не мог охладить адреналин, пульсирующий в крови. Каждый её шаг был отмерян и полон решимости. Она не просто выполняла поручение. Принеся эти таблетки, она не окажет услугу. Она продемонстрирует свою власть в новой, изощрённой форме — власть, способную и на жестокость, и на... сдержанность. Власть, которая даёт то, что нужно, а не то, что хочется. И в этом заключалась новая, куда более прочная клетка для Робин Уайт. Дверь открылась так же бесшумно, как и в первый раз. Эшли вошла в квартиру, и густой, сладкий воздух снова обволок её, но на этот раз она казалась невосприимчивой к нему. В руке она сжимала маленький аптечный пакет. Робин, услышав щелчок замка, инстинктивно вжалась в диван, её сердце заколотилось в груди. Она наблюдала, как Эшли пересекает комнату, её шаги твёрдые и беззвучные по ковру. Эшли не подошла к дивану сразу. Она положила пакет на кухонную столешницу с таким видом, будто оставляла деловые бумаги. Затем она повернулась и облокотилась о стойку, скрестив руки на груди. Её взгляд, тяжёлый и аналитический, вернулся к Робин. — Ну что, — её голос был ровным, без намёка на торжество или злорадство. — Готова принять помощь от «насильника»? Она не двигалась, давая Робин самой сделать выбор — оставаться в агонии на диване или подойти и взять то, что могло бы остановить этот кошмар. Это была новая форма контроля — пассивная, но оттого не менее мощная. Она поставила лекарство на стол, как приманку, и теперь ждала, чтобы её добыча добровольно подошла к капкану. Голос Робин прозвучал хрипло и сдавленно, вырываясь из пересохшего горла. В нём не было просьбы — это был приказ, выжженный болью и отчаянием. Она не смотрела на Эшли, её взгляд был прикован к маленькому пакету на столешнице, как умирающий смотрит на воду. — Дай. Мне. Эти. Сраные. Таблетки. — она выдохнула каждое слово отдельно, вкладывая в них всю оставшуюся силу. Её тело кричало, требуя облегчения, и гордость, страх, ненависть — всё это оказалось слабее простого, животного желания прекратить боль. Она не просила. Она требовала то, что Эшли, по её же словам, принесла в качестве «помощи». Эшли медленно подошла к столешнице, взяла пакет и так же медленно направилась к дивану. Она не торопилась, растягивая момент, чувствуя, как воздух, насыщенный феромонами Робин, бьёт в голову, как тяжёлое, пьянящее вино. Каждый вздох вызывал в ней низкий, тлеющий огонь возбуждения — примитивный, властный отклик альфы на беззащитную омегу в самом пике её потребности. Но под этим огнём, глубоко в груди, шевельнулось что-то острое и холодное, как осколок стекла. Щемящее, неприятное чувство, которое она не могла сразу опознать. Это было не торжество. Не предвкушение. Это было что-то вроде... сожаления? Нет, не то. Скорее, осознание цены. Цены этого момента. Цены её победы, которая вдруг показалась ей пустой и безвкусной. Она остановилась перед Робин и протянула ей пакет, не опускаясь на колени, не снисходя. Её лицо оставалось каменной маской, но внутри бушевала буря противоречий: инстинкт требовал взять своё, а это новое, странное чувство шептало, что настоящая власть заключается не в захвате, а в возможности его совершить... и добровольно отказаться от него. Робин выхватила пакет из рук Эшли с такой стремительностью, будто от этого зависела её жизнь. Её пальцы, дрожащие и неловкие, с трудом разорвали упаковку. Она не искала воду, не смотрела на инструкцию. Она выдавила таблетку из блистера и сунула её под язык, закрыв глаза, зажав её там, как утопающий хватается за соломинку. Она сидела, сгорбившись, прижимая пакет к груди, словно боясь, что его отнимут. Её дыхание постепенно выравнивалось, но плечи всё ещё вздрагивали от остаточных спазмов и пережитого унижения. В этом жесте — в её сжатой позе, в белом от напряжения лице — была не просто физическая потребность. Это была последняя, отчаянная попытка оградить то, что осталось от её воли, от женщины, стоявшей перед ней. Эшли почувствовала, как в горле встал тугой, неприятный ком. Она сглотнула его с лёгким усилием, но ощущение не исчезло. Оно было похоже на осадок от чего-то горького, чего она не могла определить. Эшли молча опустилась на диван рядом с Робин, оставив между ними расстояние, но всё равно нарушив её личное пространство. Она не прикасалась к ней, не говорила. Она просто сидела и смотрела. Наблюдала, как напряжение медленно покидает плечи Робин, как её дыхание становится глубже и ровнее, как болезненный румянец на её щеках начинает бледнеть. Прошло несколько минут. Дрожь в теле Робин наконец утихла, сменившись глубокой, изматывающей слабостью. Но вместе с физическим облегчением к ней вернулась и ясность мысли. Туман инстинктов рассеялся, и теперь она снова могла думать. Робин медленно подняла голову и повернулась к Эшли. Её лицо было бледным и уставшим, но зелёные глаза горели холодным, отточенным огнём. Голос, когда она заговорила, был тихим, но в нём не осталось и намёка на прежнюю дрожь или мольбу. Он был ровным, строгим и невероятно усталым. — Теперь ты получила то, что хотела? — спросила она, и её слова повисли в воздухе, как обвинение. — Увидела меня сломленной? Убедилась в своей власти? Или, может быть, тебе просто нравится наблюдать за чужими страданиями? Она не ждала ответа. Она просто констатировала факт, глядя на Эшли с тем же безразличным взглядом, которым та так часто одаривала её саму. — Ты принесла таблетки. Спасибо. Теперь ты можешь идти.