Амнезия

Лали не помнила, как оказалась в больнице. К чести сказать, она… не помнила ничего. Ей сказали лишь одно — они с братом попали в аварию, но реанимация не понадобилась — Лали отделалась ушибами, а Серафим сломал руку, но… практически весь день к ним все равно никого не пускали, потому что возникла… проблема, блять. Весомая. Лали была уверена, что ей семнадцать, и она должна сейчас учиться в одиннадцатом классе. И все бы ничего, если бы… ей не было двадцать шесть. Периодами приходили разные врачи, видимо, в их числе был и психиатр — Плакса, которая не понимала, почему к ней обращаются как к Деймур, в подробности не вдавалась. Говорили что-то про черепно-мозговую травму, легкое сотрясение… вызвавшее амнезию. Доктора в белых халатах разводили руками, и Лали, борясь со страшным головокружением, умудрилась подслушать их тихие переговоры — несчастные врачи были шокированы, что память потеряли… оба участника автокатастрофы. Весь день ушел на разные анализы, Лали постоянно светили маленьким фонариком в глаза, просили соблюдать постельный режим, остаться в больнице хотя бы на неделю, но она, игнорируя тошноту, бесновалась, практически требуя пустить ее к Серафиму — она периодами слышала, как он, видимо, в соседней палате, громко матерится. Но потом… Ее весьма огорошили одним… заявлением. — Евлалия, сейчас придет ваш муж, — вкрадчиво, словно говорил с умственно отсталой, по слогам объясняет доктор. — Он рвется к нам весь день, и сейчас посещение уже запрещено, но мы больше не можем ему отказывать. В темных глазах за стеклами очков читается такая очевидная надежда — может, пациентка придет в себя и все вспомнит, когда увидит своего супруга и отца их ребенка?.. — М-муж?.. — а Лали аж бледнеет. Нет, она знает, что такое амнезия, но… Как можно вообще поверить, что с тобой может случиться подобное? Что из твоей больной головы просто вылетели девять лет жизни? — Подождите, стойте!.. — перепуганно просит Лали, едва ли не скуля вслед врачу, уже направляющемуся обратно в коридор… — Не пускайте!.. Поздно. Он уже показался на пороге. И если до этого Давид думал, что это был самый страшный день в его жизни, то… нет. Самый страшный день в его жизни случился именно сейчас. Словами не описать того, что испытал Давид в момент, когда, уже находясь на площадке, услышал, как ребята из команды обсуждают страшную аварию неподалеку, произошедшую вскоре после того, как Лали написала, что они едут. Уже в тот момент его сердце параноика ухнуло вниз, он взялся судорожно названивать жене… И его встречали гудки. Гудки, звучащие, как смертный приговор. А потом их гитарист показал ему фотку, просочившуюся в телеграм. И Давид безошибочно узнал, блять, развороченную тачку Серафима. Судя по тому, как смяло тачку, в последний момент старший брат успел вывернуть ее так, чтобы весь удар точно пришелся именно с его стороны… Но это Давид понял уже позже. Когда обзванивал, блять, все больницы Москвы, пытаясь понять, куда их увезли. И просто… молился, блять. Молился, чтобы она была жива. Коля и Вика поступили, как настоящие герои. Едва услышав о произошедшем, Вика разревелась, и Коля ее успокаивал, но… они оба сразу сказали — отыграют концерт так, как будто это их сольник, все в лучшем виде сделают. Не то что бы сейчас Давида реально волновал вопрос полностью проданной площадки, но он все равно сгреб обоих в охапку на прощание и полетел. Он и сам, кажется, чуть не стал причиной нескольких аварий сразу. К счастью, Лали и Серафима увезли в Боткинскую, в которой оказались свободные места. Уже в дороге он позвонил бабушке, прося ее побыть с внуком подольше. Отзвонился Глебу, которому, кажется, чуть плохо не стало. И самым страшным во всем этом было то, что они буквально… нихуя не знали, блять, что произошло. В больницу Давид ворвался, чуть не разнеся всех прямо с порога. Он рвался к Лали обезумевшим львом, и его буквально чуть не пришлось выводить с Росгвардией. К счастью, здравого смысла для того, чтобы понять, что он не сделает Лали лучше, если его увезут в обезьянник, Давиду хватило, и пришлось… ждать. Сначала одному, потом вместе с Глебом. Ждать. Ждать, ждать, ждать… Он ведь и не осознал всю суть этого страшного слова амнезия, когда только о нем услышал. Как услышал то, что жива, так едва и не разрыдался там от облегчения. Но сейчас… сейчас… Она его не узнавала. За девять лет вместе Давид прекрасно знал каждую эмоцию на самом любимом лице. Знал, как могут смотреть самые прекрасные карие глаза. И… для нее он был чужим. Для нее сейчас в палату ворвался совершенно чужой мужик, ей явно незнакомый, и… Что там сказал ему врач? Лали сейчас считает, что ей семнадцать? И значит это… две тысячи шестнадцатый, да? Давид шумно выдыхает. В груди долбит сочащееся ужасом сердце, но он… он не позволяет себе сейчас и виду подать, насколько ему, блять, страшно. Только в сторону отходит, позволяя врачу выйти, подтаскивает стул к кровати, и… Выдыхай, блять, Деймур. Ты ей сейчас нужен. Даже если… даже если она этого не помнит. — Привет, — глупо-глупо выдыхает Давид. Ему говорили про то, что нужно сейчас как можно меньше потрясений для психики, что нужно с ней быть особенно аккуратным. И вот то, что он сейчас скажет, явно будет для семнадцатилетней Лали еще тем шоком, но… Давид не знал, как еще сказать ей это, как еще сделать так, чтобы он хотя бы не был для нее просто левым мужиком, и… — МС Господь. Помнишь?.. — Помню, — мгновенно шепчет Лали, но… всё равно аж в изголовье больничной койки вжимается, подтянув к себе колени и обняв их обеих руками. — Ты… Все, что она помнит — что на этой неделе ходила в школу. Она всегда была красивой девочкой, нравилась мальчикам, и тогда один одноклассник приглашал ее вместе на этих выходных погулять. Лали хотела отказать, потому что уже слышала, как он со своими дружками обсуждал ее грудь, но почему-то не стала говорить «нет» — надеялась, что на прогулке он поймёт, что она — намного больше, чем большие сиськи? А ещё в понедельник контрольная по алгебре, и училка по английскому собиралась по новому кругу дрючить их на тему падежей и времен. Но и МС Господь… его она тоже помнит. Исключительно музыку, блять. Лали хоть и была нежной девочкой-припевочкой, буквально олененком, первой красавицей и отличницей, собирающейся поступать на следователя, любила… странную музыку. Такую ее ровесницы не слушают. Они, дай боже, знают Фараона и Бульвара Депо, но Лали любила прям… андеграунд среди андеграунда. МС Господь не был известен никому из ее одноклассников, а она все равно пилила с инсту модные фоточки со вспышкой, держа в руках винные бутылки или пихая в лифчик, в котором и так не было места, бутылочки с клубничным «Чудо», и подписывала их строчками из его треков. Вот все такое прям… маргинальное, да. От «я везу тебя в лесополосу» и «у девочки Алены разбиваются очки» до «я буду ебашить тебя ногами» и «короткая юбка, блядский поводок на шее»… И именно последний трек, гордо носящий название «Девочка хочет секса», сейчас всплывает в ее голове. Врач сказал, что сейчас к ней придет муж, но к ней буквально заявился слишком взрослый для двадцатичетырехлетнего Давида Деймура мужик, и… Значит, это все может быть правдой, да? Нет, выглядит мужик обалденно, это факт, хоть и напуганно и измученно, но… слишком взросло. Значит… — Они сказали, что ты мой муж, — шокированно все еще аж тихо шепчет Лали. — Мы с тобой что… ебались?.. Быть не может. Она же, блять, девственница. Вопреки очевидной напряженности и пиздецовости ситуации, у Давида вырывается предательский смешок. Смешок нервный, тревожный, почти где-то на грани с истерикой, ведь… он в душе не ебал, как… как это все преподнести мягко?.. Да, ему уже говорили про все это, и Давиду даже пришлось задавать совершенно глупые вопросы, чтобы сидящий рядом Глеб мог греть уши и тоже запоминать, что делать надо, а что не надо, но… А как, блять? Они были вместе девять лет. Девять долгих и очень счастливых лет. Их история началась по чистой случайности, когда он просто увидел в чате, как какая-то смешная девчонка уверенно доказывала всем, что они скоро поженятся. А он, блять, влетел и поддержал эту легенду, сам не понимая, что именно подстегнуло его это сделать. Потом они перешли общаться в личку, уже на следующий день договорились о свидании, и… На ее безымянном пальчике все еще сияет обручальное кольцо с огромным розовым бриллиантом в форме сердца. И у Давида так с трудом в голове укладывается то, что для нее сейчас — это… просто украшение. Красивое, дорогое, но… просто кольцо, просто на безымянном пальце. И он для нее — какой-то левый странный мужик. Давиду снова приходится выдохнуть. Помня о черепно-мозговой травме, он старается быть особенно аккуратным сейчас, даже когда тянется к ее ладони. Хотел просто погладить, не решаясь обнять, но… в последний момент остановился. Ну и как это для нее должно выглядеть? Мужик на пятнадцать лет старше внезапно решил ее потрогать, блять? Как же это даже звучит отвратительно… — Ебались, — честно признается он. Ебались по-всякому — очень нежно и сладко, иногда жестче. Иногда творили форменные развраты с придушиваниями, а иногда просто возносили друг друга до небес своей любовью, зная каждую слабую точку друг друга… — У нас… даже сын есть. Ему уже пять лет. У него голова, кажется, скоро взорвется. В ней судорожно вертелись настоящие стратегии о том, как правильно помочь Лали вспомнить все, а еще роилось беспокойство, сможет ли он все правильно объяснить их сыну… А что скажет Лали, когда узнает, что у нее есть еще одна младшая сестра?.. Таньки ведь на момент две тысячи шестнадцатого еще даже в проекте не было… В кармане разрывался телефон. Пока они ждали, Давид успел написать еще и Адель. Она сейчас была в туре с Андреем, сегодня они были в Ростове-на-Дону, и как только Федорович отыграл концерт, его девушку встретили такие новости. Адель в истерике писала, что срочно срывается в Москву, но Давиду сейчас… Вообще на все поебать было. Весь мир сосредоточился только на перепуганно смотрящей на него Лали, и потому Давид продолжает особенно мягко: — Мы назвали его Серафимом. Серафим-старший и Серафим-младший. Помнишь?.. — Нет, — честно признается Лали, а потом… судорожно головой вертеть начинает. — Нет-нет-нет-нет… Как она может не помнить такое?.. Это же… она не помнит всё самое важное, что только может случиться в жизни девушки. Не помнит свой первый раз. Не помнит день свадьбы. Не помнит, блять, К как родила!.. Аж пять лет назад. Нет, Лали не будет отрицать, что не отказалась бы от ребенка от МС Господя, но… Она бы хотела знать, как все случилось. И не просто знать — помнить самой, все, сука, чувствовать… самой. Как она стала женщиной. Как стала женой и даже матерью. Она забыла почти девять лет жизни. Почти десяток, если ещё подкрутить!.. и в моменте… Лали просто поджимает ноги к себе ещё сильнее, утыкаясь носом в собственные колени, и… — Нет, я… — и даже всхлипывает. Не может осознать, что… ее тело знает его тело. Знает, что такое беременность. Знает, что такое роды. И что ее сердце… должно знать, что такое настоящая любовь, раз она аж вышла замуж? Но оно… оно не знает. — Послушайте, вы просто мой любимый исполнитель. Да, я очень люблю вашу музыку… Лали хорошо воспитана. Она знает, что со взрослыми дядечками нужно общаться на «вы». — Но я не могла столько забыть!.. — плаксиво восклицает она. — Это все какой-то розыгрыш, да? Это… это бред. У меня нет детей. У меня нет мужа. У меня в понедельник контрольная, и я… я… должна сейчас с Виталей гулять, он мне… «Макдональдс» предлагал… И вот так Лали, ушедшая от шока в тотальное отрицалово, даже не в курсе, что и родименький «Мак» давно уже не «Мак», а «Вкусно и точка». А Давид сейчас… как бы он не старался быть максимально спокойным, собранным, сдержанным, он… теряется, блять. Ведь вся его суть сейчас вопит о том, что он к себе должен прижать, успокоить, как всегда, буквально парой слов и прикосновений, как умел. Но вместе с этим… страшно было, блять, сделать все еще хуже. Хотя… как будто бы… куда еще, блять, хуже? У него ведь у самого внутри все в пропасть провалилось в момент, когда он услышал это «вы». Она ведь никогда с ним так официально не разговаривала. Даже в первую встречу, когда… Когда при всех этих, блять, ментах вокруг притащила ему медовик и сказала, что он готов продать девственность за торт. Давид до сих пор помнил этот день. И как же сейчас физически больно видеть Лали… такой. Нет, блять. Нет. Ему нужно собраться. В некотором роде, Глебу там сейчас должно быть попроще. По словам врачей, Серафим проебал из памяти только последние шесть лет, а значит откатился в тот период, когда его вряд ли бы удивило наличие у него парня. И ведь… Серафим. Точно. Если он уверен, что сейчас две тысячи девятнадцатый, значит он… мог ментально попасть как раз в тот период, когда Давид официально сделал Лали своей. Или даже когда они уже были женаты. Свадьба была весной, чтобы потом успеть в свадебное путешествие на сезон цветения сакуры в Японии, и теперь… если Давид для Лали — просто любимый исполнитель, то… брату она поверить должна, да ведь?.. Но нет, блять. Удар пришелся со стороны Серафима, а значит он сейчас не может просить лучшего друга спасать свою семью. Нет. Соберись, блять, Давид! — Лаль, Лалечка, — по-особенному мягко зовет Давид. — Я знаю, что я сейчас говорю совершенно сумасшедшие вещи, но… врачи сказали, что это последствия ЧМТ. Ты забыла, но в этом нет ничего страшного, правда. Я помогу, ладно? Я помогу вспомнить, ты только… Только ты не бойся меня, не надо, блять. Кажется, он в жизни не киннил строчки собственных песен настолько сильно. — Мы как раз познакомились в две тысячи семнадцатом, — глупо продолжает он. — Ты переписывалась с девочками в моем чате и доказывала всем, что мы скоро поженимся, а я поддержал, и я… Имело ли смысл говорить, насколько он сильно был очарован тогда? — И кольцо потом… Я специально нашел то самое, которое ты тогда в комменты скидывала, типа я подарил… — И говорит же все. Говорит, говорит, говорит… — И ты тогда расплакалась… Черт, Лаль, не плачь, пожалуйста… Он же ее слезы больше всего на свете ненавидел и готов был за них убивать. А сейчас, получается… себя надо ебнуть?.. Она снова всхлипывает, но… лицо от коленей отнимает, чтобы посмотреть на кольцо. И тут все… было как бы логично. То, что было похоже на помолвочное, с явно розовым бриллиантом, а не какой-то стекляшкой, было надето на безымянный палец левой руки, а на правой было… обручальное уже, получается? Розовое золото, мелкие прозрачные бриллианты, венчающие много сердечек из розовых опалов… Лали поднимает взгляд заплаканных глаз на Давида. Смотрит на его руку и опознает розовое золото и на его пальце — явно парное кольцо к ее кольцу. — Да… — а говорит она сейчас так смешно-смешно, потому что в нос гнусавит от слез. — Это похоже на меня… Действительно похоже. Ну, вот так глупенько познакомиться. А у самой вдруг в груди странно щемит от того, как Давид… отчаянно выглядит. Не должно, потому что для нее он незнакомец, пусть и любимый исполнитель, поющий про оголяющиеся в школьном туалете соски… но все еще щемит. Словно… вся ее суть кричит, вопит во все горло, что с ним вот так быть не должно. На самом деле, ее переход на «вы» был обусловлен двумя моментами — во-первых, паникой, а во-вторых… ну, он же явно сильно старше, да?.. Тем не менее, сейчас собственная… странная реакция на его слишком нежное обращение к ней заставляет ее заговорить… иначе: — Ладно. Ладно, я… ты заберешь меня отсюда? Я… я ничего не помню, я ничего не понимаю, но… Я не хочу оставаться в больнице. Ты же можешь? Если ты… муж?.. И ребенок. Ребенок, блять. На самом деле, у Лали всегда был сильно развит материнский инстинкт. Она нянчила Светку и Златку, которым на ее памяти сейчас должно быть три и два года соотвественно, только так, хотя сама всегда думала о том, что… своим первым ребенком, как было и у мамы, тоже хотела бы мальчика. Серафим-младший. — Ты покажешь мне его?.. — нет, Лали ещё не смирилась, она не помнила их мальчика, но… она не такой человек, чтобы… если ребенок реально есть, оставлять его… озадаченным и с ощущением брошенности. Она ведь слышала, что в этом возрасте им особенно важна материнская ласка, и… блять. — Нашего… сына… К счастью, если она потребует выписку… Врач говорил, что ей двадцать шесть лет. Лали, уверенная, что ей семнадцать, забывалась и боялась, что она не сможет никуда уйти без подписи родителей, но в таком возрасте… она, получается, отказ от госпитализации может написать и сама, да? И если у нее есть муж… Она все еще страшно дезориентирована, но… Эта странная внутренняя нежность к сидящему рядом мужчине, эта ответственность за мальчика, которого она даже никогда не видела… заставляла Лали верить в то, что собственная память могла подложить ей ту ещё жирную свинью. — Да, да, конечно! — чуть сбивчиво восклицает Давид. И тут же, понимая, что после ЧМТ лучше голос не повышать, добавляет уже тише: — Все будет, как ты захочешь, любимая. — Даже сам не понял, как они вырвалось. Для него-то ведь это совершенно привычное обращение, а у нее… по глазам все понятно в этот момент. Давид сам на себя чертыхается, но все равно уточняет: — Все всегда… все всегда было так, как ты хочешь. Он ведь реально готов был буквально разносить за то, чтобы все желания его драгоценной… да даже тогда, когда они еще не были женаты — чтобы все желания его самой любимой женщины на свете исполнялись. Буквально громил гримерки, концертные площадки, разносил засранцев, которые плохо о ней высказывались, неважно, вживую или в реальности. Однажды даже Архипу Христосовичу врезал — просто за то, что он посмел на Лали плохо посмотреть. Давид готов был за нее и убить, если потребуется. И сейчас все получается так глупо, потому что он предательски суетится, пока собирает ее вещи по палате. Матерится на всю Боткинскую сразу, потому что его Лали оставили в одежде, на которой остались подтеки ее крови, сам себя проклинает, что не додумался взять для нее что-нибудь… А откуда бы взял, собственно?.. Осознание накатывает медленно. Да, удар пришелся со стороны Серафима, но… Если бы он не успел выкрутить руль? Если бы скорость второй машины была больше? Если бы их смяло так, что задело бы и Лали? А если бы машина перевернулась? Оставалось вопросом, как они вообще попали в аварию. Да, Серафим любил полихачить, за что Давид же его и пиздил, требуя как минимум его жену и ребенка возить максимально аккуратно и с черепашьей скоростью, но в его водительском профессионализме Деймур был уверен настолько же, как и в собственном. Это не мог быть проеб Серафима, но судя по тому, что писали в телеграме, они просто вылетели на проезжую часть на красный свет, и… Им… помогли?.. Мысль кажется совершенно сумасшедшей, и Давид чертыхается сам на себя. Но сейчас, когда он находит туфельки Лали и ставит их к кровати, у него так очевидно… руки трясутся, блять. Он мог… он мог… ее потерять?.. От одного осознание горло сводит спазмом. Давид шумно сглатывает и так и замирает с ремешками в руках, предательски потерянно смотря на Лали… Не потерял ведь. И даже… буквально заново обретет. — Я думаю, мы заберем его завтра, — запоздало говорит Давид. — Он сейчас у моей бабушки. Но у меня, да и у тебя в телефонах, очень много фоток и видео, и… Блять, да чего я сижу-то! И просто на одно колено перед ней опускается, слишком непослушными пальцами помогая надеть эти красивенькие туфельки. И на самом деле… ее это буквально покоряет. Да, в своем сознании Лали чувствует себя на семнадцать. Она ощущает себя школьницей и она помнит только своих ебучих одноклассников, среди которых не было ни одного настоящего мужчины. Да даже этот самый Виталик обсудил то, что обязательно завалит систенькую за бигмак, обсудил, вероятно, со всеми, кому не лень. А Лали так не хотела. Она хотела даже не просто принца… она хотела короля. И сейчас к ней в голову все ещё невольно лезут мысли… Интересно, а у них с Давидом все было… романтично?.. Наверное, да. Раз они провели вместе столько лет, раз она вышла за него замуж, раз родила от него ребенка, пусть все это и не укладывается у нее в голове… Но чего только стоит то, что он рассказал ей про кольцо, получается… сделанное на заказ?.. И то, как сейчас он нежно и бережно, не позволяя себе лишнего, хотя мог, берет ее щиколотки, помогая надеть туфли, помогая их застегнуть… Это же тот самый случай, когда король — еще и рыцарь? — Давай уедем, да, — на каком-то чересчур взбудораженном выдохе соглашается она, завороженно глядя на то, как его дрожащие пальцы застегивают ремешки. — Я очень хочу… домой. Пусть Лали ещё и не совсем понимает значения этого слова, зная лишь дом отчий. А каково будет ее удивление, когда ей, на ее памяти владелице розового айфона SE, вручат ее шестнадцатый… Благо, хоть любимому цвету не изменила за эти годы и в этом точно сможет узнать саму себя. *** Рука болела, что пиздец. Еще под гипсом она страшно чесалась, и именно на это матерился и психовал Серафим. Ему хотели предложить обезболивающее сильнее, но в последний момент их остановил все тот же психиатр со смешными завивающимися к верху усами. У Серафима дела обстояли немного лучше, чем у Лали. Он был уверен, что сейчас две тысячи девятнадцатый. Самый разгар его мефедроновой зависимости. Именно поэтому психиатр и запретил категорически применять сильные обезболивающие, чтобы в первую очередь не пробудить заново именно психологическую зависимость от эйфоретиков. Знал бы он, что в свое время Серафим слез сам просто потому, что ему надоело — не поверил бы ни в жизнь, наверное. Серафим вот этого не знал. Он был уверен, что все еще торчит, и поэтому страшно расстроился, когда ему не дали кольнуться каким-нибудь фентанилом. Рука все еще раздражала, голова гудела, на виске остался синяк, но в целом, он чувствовал себя вполне пиздато… Кроме того, что ему все вокруг доказывали, что сейчас две тысячи двадцать пятый и ему тридцать один. О том, кто заберет Лали, с ним почему-то не говорили, но хотели связаться с родителями, на что Серафим заорал дурниной, что никаких, блять, бати и мамы. Ни в жизнь. У них там годовалый ребенок на руках, че он, блять, сам себя обслужить не сможет? Даже если со сломанной рабочей рукой. Этот Серафим тем более понятия не имел, что у него есть, кому за него переживать. Очень сильно, блять, переживать. Когда молоденькая медсестра на его очередное требование пустить его к сестре принялась разъяснять, что надо соблюдать постельный режим, не забывая строить глазки, что внутри вообще ничего не вызывало, в коридоре раздалась невнятная возня. Какие-то крики, месиво, чего-то там требовали. Девчонка эта закатила глаза, выдохнув что-то вроде «Опять», поднялась, и в этот же момент… В палату влетел какой-то чувак. Тощий, кудрявый, с забитым ебалом, перепуганный вусмерть. Медсестра эта поднялась к нему, попыталась вывести, но… Серафим вдруг выдохнул: — Пусть остается. Ты съеби. Но в момент, когда на лице этого парня мелькает странно счастливая улыбка… Она так же быстро меркнет, когда Серафим спрашивает: — А ты кто? Ну не должен же какой-то мимокрокодил к нему так рваться, да? И в этот-то момент у этого самого мимокрокодила сердце аж вниз куда-то ухает. Нет, когда они с Давидом весь день до самой уже наступившей проторчали в приемной, он слышал, что Деймуру говорили про амнезию, что там все прям… тяжело, но… Глеб сорвался прямо с дня рождения Феодоры — он продюсировал «Неисправность», ныне ставшую полноценной рок-группой. Феня очень распереживалась, узнав, что случилось — Викторов и сам-то, блять, был уже немного под шампанским, когда ему позвонил Давид. Больше ему сообщить об аварии было просто некому, и Глеб был бесконечно благодарен, что Деймур о нем вообще подумал… Но он не ожидал этого. Не считая синяков и загипсованной правой руки, Серафим выглядел вполне целым, но… этот тон, которым он говорил… Глеб же действительно понадеялся, что он его узнал, когда разрешил остаться. Оказывается, блять… это был просто так?.. Он его… не помнит?.. Не помнит, как фанючащий по нему Глеб впервые встретил его пять лет назад? Не помнит, как они сразу настолько словили общий вайб, что мгновенной выпустили фитовую «Не киряй»? Не помнит, как отчаянно торчали вместе, как расставались, как ждал его из ссаных ребух, как… сошлись?.. Он не помнит всю их ломкую, сложную, но такую бесконечно ценную историю?.. Только Глеб… знает, какими они могут быть друг с другом? Как могут кричать, срывая голоса до сиплого хрипа? Как могут целоваться до припухших губ и терзающих укусов? Не помнит, что Лалька та же все время шутила, что они — ебанный Галлавич из «Бесстыжих»? Он не помнит… ничего?.. Глеба трясет. У него реально дрожат губы, и он бестолково зажимает рот ладонью, чтобы это скрыть, но… дыхания через нос оказывается мало — у него и самого звездочки перед глазами пляшут, потому что мигрень от шампанского уже настигла его кудрявую голову. Приходит руку убрать и тяжело дышать через рот. Он же… чуть не умер сам, блять, когда ему позвонил Давид. Когда тот дрожащим голосом сказал про аварию… Глеб, пессимист по натуре, сразу представил худшее, и… Как же он, блять, мчал. Самому пришлось вызвать блядское такси и ехать с другого конца Москвы в Боткинскую больницу, по пути собирая все возможные пробки и страшно матерясь на южного водителя, практически ничего не понимающего по-русски… За руль его самого не пустила именно Феня — сражу сказала, что тогда их, блять, ждёт две аварии за день. И была… права. А теперь… теперь… — Ты меня… не узнаешь?.. — ломко спрашивает Викторов. — Это же я, Сим… Твой Глеб. Мы же… я же… ты не помнишь нас?.. Никаких Глебов, разумеется, Серафим не помнил. Знал, блять, разве что Фараона только, да и то — косвенно. Ну, не больше, чем то, что такой чел просто есть и ебашит ебнутые фиты с еще более ебнутым вторым чуваком. Все. А этот-то, блять, кто такой?.. Серафим загружается страшно. Все пялится, пялится, но внутри ничего не откликается ни на эти кудряшки, ни на глазища несчастные, ни на татуировки. Себя-то, кстати, в зеркало еще не видел. Охуел бы еще более знатно, и… — Разумеется, он ничего не помнит, у пациента амнезия! — верещит все та же медсестра, не оставляя попыток выпихнуть Глеба. — Немедленно покиньте палату, иначе я… — Говорю ж, съеби, — цедит Серафим, которому так неприятно по мозгам долбанул этот визг. — Нам нужно поговорить. Съеби, а то я такую жалобу на вашу блядскую больницу накатаю, что, нахуй, в жизни не отмоетесь. Девчонка пыхтит от возмущения, но все-таки, к счастью, сваливает, закрывая за собой дверь. А Серафим все пялится, но… он в душе не ебет, кто перед ним. Он не помнит никаких «нас», не ебет, откуда у него появился какой-то Глеб. Да и в целом воспоминания все весьма смазанные, потому что он же нюхает, как тварь последняя, а еще на таблетках сидит. Последнюю тусовку Серафим даже помнил — кровища из носа полилась так, что ее ничем остановить не получалось. А когда он залил даже одну из дорожек, то, чтобы зря не проебывать деньги, просто… намешал в воде, блять. Непередаваемое сочетание — меф с металлическим привкусом собственной крови, но у него вечно, блять, не было денег… Или сейчас уже есть? Или не так он уже и нюхает? Амнезия. Ему про это тоже говорили, но Серафим сначала не придал этому значения. А сейчас, когда перед ним стоял загадочный совершенно несчастный Глеб, почти глотающий слезы, и называл его… получается, парнем своим? Повезло, наверное, что Серафим откатился к тому моменту, когда уже осознал, что с девчонками ему не так уж и нравится, да? Он матерится, когда пытается полноценно принять сидячее положение, что блядски сложно, когда у тебя загипсована правая рука. И потому все получается страшно неуклюже, а еще отдается болью в явно ушибленные ребра, но Серафим все равно… пытается. В этот раз для объятий он отводит только левую руку, выдыхая: — Че ревешь, ну? Ныряй давай, ща я чет соображу… Че он, блять, сообразит, если реально не помнит, что у него… прям парень есть… Не просто чел, с которым могли ебаться на вписках, а прям… парень?.. Который его любит, и которого Серафим, походу, тоже… любит?.. Вот тот, блять, Серафим, который помнит, что он из две тысячи двадцать пятого… А Глеб же реально ревет — стоит и слезы глотает. Но стоит прозвучать этому приглашению, как он моментально стаскивает с себя, между прочим, Серафимовскую кожанку, бросая ее куда-то на подоконник, и мчит к нему. Правда… перед койкой тормозит, вспоминая, что врач в коридоре говорил Давиду, что у обоих Плакс ЧМТ. Наверное, не стоит так мельтешить, да?.. И сесть надо аккуратно. Чтобы не шатать. Вот Глеб сейчас и утирает слезы по-детски совсем кулаками и мягко присаживается на самый край, чтобы потом скинуть с ног кроссовки и залезть к Серафиму под бок. Старается не сжимать его слишком крепко, но все же… ластится прям, пряча лицо где-то в сгибе его шеи. — Я так испугался… — слишком плаксиво для парня признается Викторов. — Мне позвонил… — блять, а Давида-то он знает?.. Должен по идее. Раз застрял где-то… Как там врач сказал? Примерно шесть лет назад? — Мне Давид позвонил, сказал, что вы с Лалькой в аварию попали, и я просто… Ну вот. Опять ревет… аж жмурится, всхлипывает… — Хочешь, я тебе фотографии покажу?.. — с надеждой предлагает Викторов. — Ну… наши с тобой?.. Это такое ощущение странное. Типа… голова вопит, мол, ебать, Серафим, какого хуя какой-то левый чувак тебе чуть ли не на голову залезть пытается, а тело-то… Тело типа… помнит?.. Плакса ведь даже не задумывается, когда зарывается в точно чужие кудряшки, когда, пока по голове гладит, накручивает их на пальцы… И даже не ебет, блять, как у него получилось и сквозь одежду погладить по спине так, что кое-кого промурашило аж до почти писка. Разумеется, он в душе не ебал, что за пять лет вместе, хоть и с вынужденными перерывами, они изучили тела друг друга так, что можно было буквально парой прикосновений заставить другого такой вокальный перфоманс выдать… Не помнил ни единого поцелуя, ни единого прикосновения, ни одной близости… Просто ничего. Чистый белый лист. И даже вот то, как у него стремительно намокала шея, никакого раздражения не вызывало. И тем более неловкости — тоже. Это качество у него вообще атрофировалось за время, проведенное под мефедроном. Разве что немного озадаченности, ведь… Они с Лали всегда абсолютно искренне верили в то, что любовь побеждает все. Смерть там даже. И да, его приложило нехило — по переговорам врачей, Серафим понял, что весь удар пришелся на него. Лальку защищал, значит. И типа… а как он мог забыть того, кого любил?.. От этого голова начинает гудеть сильнее. Он и сам постарался, блять, пока скакал по кровати, но сейчас… Серафим, крепче сжав зубы, утыкается носом в чужую кудрявую макушку, прикрывая глаза, чтобы немного попустило от этого гудящего ощущения в висках. Это как после знатной тусы какой-нибудь. И то, его шароебило меньше. Очень редко бывало похмелье или чтобы прям отхода от наркоты, а сейчас вот… А. Ну да. Ему же уже, блять, аж тридцать один, ебанный рот. — Покажи, — легко соглашается Серафим. — Не реви только. Живой же… Голова только болит, что пиздец, и рука чешется, как тварь… На фотках-то, может, что-то всплыть должно?.. А пока Глеб под ним суетится, не сразу находя свой телефон, Серафим отлипать не спешит. Так и лежит, уткнувшись в него носом, и все долбит сам себя… Вспомни. Вспомни, блять!.. Но краем глаза увиденная на заставке совместная фотка внутри не вызывает ничего. Серафиму вдруг предательски хочется себе по ебалу прописать, блять. — Это мы че, типа торчали вместе?.. — глупо абсолютно уточняет он. — Или торчим… или торчали… — Торчали!.. — мгновенно подрывается Глеб. — Именно в прошедшем времени! И ты, и я, мы… уже пару лет чисты. Меня через ребухи несколько раз лейбл таскал, а ты сам бросил!.. Ты вспомнил, да?.. У него ведь… такая отчаянная надежда вдруг прорвалась, что он толком и не услышал вот этой… вопросительно-недоумевающей интонации. Не понял, отказывался понимать, что это — не более, чем просто предположение… — Много всего было, — продолжает Глеб, листая фотографии судорожнее — у него в фотопленке была целая отдельная папка под их с Серафимом фотки и видосы, помеченная эмодзи — черным сердечком. — Очень. Не всегда хорошее, но мы ведь… мы… справились. Оба. Иногда порознь, но вместе намного лучше получилось. Ты… ты… Глеб, в отличие от Давида, не смог инструкции даже выслушать. Вот все эти… что подавать информацию нужно дозированно и аккуратно. В его мозгу просто зафиксировалось то, что он Серафима чуть не потерял. Думал все о том, что та авария… ведь могла стать роковой. Тот участок дороги действительно опасный, и… Вот этот всепоглощающий страх смог вытеснить вообще все разумное. Но сейчас Викторов и сам… пугается того, что говорит, ведь… Если он сейчас признается Серафиму, что большая часть их отношений была раньше глубоко токсична, породив его «Мертвые цветы», «Черное сердце» с Андрюхой, и кучу песен самого Глеба, вдруг он… разочаруется? Даже не захочет ничего вспоминать? Это же все равно что… всю ту боль заново испытать, да?.. — Я бы плохим парнем… — вдруг тихо признается Глеб, опустив взгляд. — Местами — прям очень. И я… Пожалуйста, дай мне ещё шанс, я все сделаю очень хорошо, по-другому совсем, ты только… не разочаровывайся заранее… Паникер, блять. — А че мне разочаровываться-то? — немедленно переспрашивает Серафим, даже звуча при этом чуть возмущеннее. — Какой еще один шанс? Я типа сказал, что мы расстаемся или че? Нет, у него нихуя не всплыло. Фотки на экране воспринимаются цветастой каруселью. Он не помнит, где они были сняты. Не помнит и половины откровенно всратых видосов, не помнит всех этих фоток, где Глеб его чуть ли не облизывал всего, явно не стесняясь людей вокруг. И даже подвис, когда на одной из фоток заметил и на своем ебле татухи. Походу, они и били их вместе, поэтому… Почти парные, получается. И на шее — тоже. Серафим еще не знал, как в их истории по итогу обыгрались эти мертвые цветы и блядская роза на шее у Глеба, но… Не, блять. Парные татухи не пойми с кем не бьют. А дальше шла фотка, чуть смазанная, но вполне понятная, где Глеб играет на гитаре, а сам Серафим сзади прилип, типа тоже подыгрывая, и… И гитару свою не пойми кому точно не дают. Это ж примерно как хуй дать потрогать. У него в голове — нихуяшеньки, а попытки вспомнить вызывали только помехи. Как на старом телике дома у деда, который отрубался, стоило только немного в сторону отклонить антенну. Но Серафим, на самом деле, страшно упрямый баран, и… Если сейчас в голове нет, это не значит же, что нихуя не может появиться, правильно? — Я не уверен, что типа… — начинает Плакса, хозяйничая в чужом телефоне так, как будто делал это всю жизнь. Первая совместная фотка была датирована две тысячи двадцатым годом. — Что если… че получается, за пять лет?.. Короче, я не уверен, что когда-то вообще типа… прям разочаровывался в тебе хотя бы раз. Да и типа че, я прям суперангел какой-то, что ли? Нет, блять, ангел, конечно, но… От активных мыслительных процессов мозг начинал закипать только сильнее. Но Серафим все равно упрямится, блять. Это же теперь… дело чести. Вспомнить все, блять. Ведь явно… есть, что вспомнить… — Не реви давай, ну правда, — просит Серафим, но в этот раз уже мягче. — Лучше, вон… вспомнить поможешь? Я не буду пиздеть, что оно нихуя не вспоминается, но я типа… Я никуда деваться не собираюсь, понял? Кроме съеба отсюда. Клянусь, блять, еще кто-то начнет мне навязывать про постельный режим, я блевану… И тогда… вариант напрашивается сам собой. — Домой хочу, — в итоге выдыхает Плакса. Но в последний момент опасливо уточняет: — Мы ж живем вместе?.. — Вместе, — соглашается Глеб совсем чмонно, одним своим видом подтверждая заработанное в семье Плакс прозвище. — Ты… а тебе можно уходить? Ты нормально себя чувствуешь? Больше всего на свете Викторов хочет оказаться вместе с Серафимом дома, но это ведь тоже важно. Врачи точно будут настаивать на дальнейшей госпитализации и даже намекать на платную палату, но… в этом плане лучше доверять самочувствию самого Плаксы. Нет, Глеб, конечно, в отличие от него, отлично его знает — ну, например, то, каким вредным может быть Серафим, когда дело касается его здоровья. Он точно будет рваться домой, даже если получит ножевое и будет валяться в реанимации. Но… Викторов тяжело вздыхает. У него отлегло, когда его парень с такой уверенностью сказал, что в нем никогда не разочаровывался, хотя даже никак не может знать, так ли это. Ну… в этом момент от прям узнал Серафима. Своего Серафима. И именно это вселяет уверенность и в него, прямо-так заражает мыслью, что… если его вернуть в привычную обстановку и напомнить, как все было последние шесть лет, то… воспоминания могут вернуться, да? — А ты помнишь про наших котов? — с надеждой спрашивает Глеб, вставая с койки, чтобы потом предельно аккуратно помочь подняться и Плаксе. — Арсений и Тимофей. Вообще-то они, конечно, твои, но… Сеня вот, например, тебя от любви аж грызть обожает. Вот сейчас как приедем домой, они орать будут от радости, вот голосистые же оба что пиздец… А сам про себя все… молится буквально. Он никогда не верил в бога всерьез, как бы ни настаивали в рехабах в программе двенадцати шагов, но… сейчас был готов уверовать и в Иисуса, и в Будду, как и другие тувинцы — смотря кто быстрее поможет. Просто… Лишь бы Серафим действительно смог его… заново полюбить?.. Пожалуйста. — Котов? — чуть заторможенно переспрашивает Плакса. Голова-то тяжелая, функционировала медленно, и инфы в нее сейчас влилось слишком много, но он все равно цеплялся за все, что только мог. — Не, котов не помню… Но помню, что раньше хотел. Типа если вдруг в депру упаду, чтобы хоть кто-то заставлял функционировать и вообще шевелиться. И еще себя пиздил за то, что нехорошо пиздюка заводить вот так, но типа… — И осекается резко. Еще загруженнее уточняет: — Я, наверное, это уже говорил? В душе не ебал ведь, что Арсения завел, когда еще был один. Это был двадцать второй год, как раз тот момент, когда они с Глебом… расставались. Депрессия на тот момент достигла своего пика, близок был выход «Мертвых цветов» — буквально квинтэссенции боли, и Серафиму реально жизненно необходимо было, чтобы его просто хоть кто-то… ждал. Глупенький абиссинский котенок, который умел орать так, что даже соседи слышали, и был жутким прилипалой, буквально вернул к жизни. Имя тогда выбирали всем каналом, и вообще-то, по голосованию лидировал Меф, но Серафима ебнуло вот как раз на Арсения. Второго пиздюка заводили уже с Глебом, да. И принципиальным требованием Серафима было, что он должен быть максимально всратым. Так и появился Тимофей — корниш-рекс, за коротенькие усы которого Серафим пиздился со всеми своими подписчиками. И этого всего он просто… не помнил. — Да даже если запретят, то похуй, — предсказуемо продолжает Серафим. — Типа… мне уже тут реально блевотно. А дома будем… вчетвером, получается? Дома, как будто, реально легче должно быть. И не может же, блять, память от него с концами съебаться, да? Он же должен… хоть как-то вспомнить. Хоть что-то. И… Самым сложным оказалось собраться, потому что с загипсованной рукой у него не получилось даже обуться самому, и с этим суетливо помогать Глебу. И пока он возился со шнурками, Серафим глупенько смотрел на него сверху вниз, и… Старается ведь. Переживает. И видно же, что… любит. Очень. И вот это не может не может не заставить сердце екнуть, блять. — Я вспомню, — в моменте выдыхает Серафим, опять зарываясь пальцами в его кудряшки. — Правда говорю, вспомню. И так они в итоге и выползают из палаты. И сначала приходится повозиться с документами, потому что его не шибко хотят отпускать, но Серафим все равно подписывает отказ от госпитализации — прямо вот так, коряво, левой рукой. И он даже не сразу осознает, что именно подразумевала та медсестра, когда сказала, что сегодня у них просто сумасшедшие пациенты, и за два отказа от госпитализации их точно сожрут… А потом понимает. Ведь перед тем, как вывести Лали из палаты, Давид выскочил сам и быстро порешал все вопросы. И именно с ними сталкиваются Серафим и Глеб в коридоре, и тогда… — О, женатики, — усмехается Серафим, ведь для него Лали стала Деймур всего шесть месяцев назад. — Миссис Деймур, как самочувствие? Ты извини, бля, я не ебу, как мы так встряли… Цела? И ее аж… пробирает. Она слышала, как врачи говорили, что у Серафима тоже случилась амнезия, но… почему он помнит Давида, а она нет? И, тем не менее, это, выходит… ещё одно подтверждение, что все происходит взаправду, да?.. Миссис Деймур. — Я… да, — робко отвечает Лали, пока Давид даже ее совсем легкую сумочку с этим… громоздким новым айфоном забирает, чтобы вообще ни в чем не напрягалась. — Мне только ушибы обработали, и вот совсем у волос эта ранка… А сама дереалы страшные ловит, пусть и звучит вроде как спокойно. Кажется, даже контрастность в глазах повышается, и коридор ощущается таким белым-белым, что аж по зрению бьет, словно даже белый цвет способен быть кислотным или… таким слепящим?.. Как… если в глаза софиты бьют?.. И тогда Лали переводит взгляд на вот этого парня рядом с братом, который выглядит буквально его копиркой. Кудряшки те же, стиль одежды похож, и… тату?.. Щурясь из-за этого ужасного белоснежного оттенка, что их окружал около регистратуры, она и не сразу обратила внимание на то, что у Серафима появились ранее не виденные ею татуировки. Совсем мелкие на лице, чуть повыше скул, и вот на шее ещё какая-то баба с цветами… — Извини, я на секунду, — просит она Давида и делает весьма неуклюжий из-за головокружения шаг вперед. Муж, разумеется, ее аккуратно подхватывает, не позволяя упасть, и Лали… аж вздрагивает от того, как он ее касается, и тут же спешит к Серафиму, чтобы отвести его на секунду. — Лаль!.. — ей вдогонку с каким-то особенным отчаянием негромко прикрикивает Глеб. — Лаль, ты тоже меня не помнишь?.. Он-то отлично помнит, как сестра активно грызлась за Серафима, когда они в первый раз особенно болезненно расстались. И вот все эти ее посты в телеграме типа «мерафим сукка ≫> глеб тдд, и вы меня в этом не переубедите». Только потом Глеб узнал, что в тот день его бывший парень как раз ездил к этой женатой парочке и страшно напился… — Да бля-я-я… — тянет Лали в ответ, просто отмахиваясь. И у Глеба заметно опускаются плечи. Он-то надеялся, что… может, самая близкая сестра могла бы напомнить Серафиму о нем так же, как тот сейчас напомнил ей о Давиде… Но нет. Она смотрит на него максимально ошалело, пока они с Серафимом, двое болезных, кое-как шатаясь и цепляясь друг за друга отходят в сторону. — Ты помнишь, что я… замужем?.. — шепчет Лали, едва ли не шипя невольно. — А… то, что я ребенка родила?.. — Че, бля? — охуевше переспрашивает Серафим. — Подожди, ты че, замуж залетная выходила? Вы ж в апреле женились, на Пасху ебанную, а если ща октябрь… — Он это вспомнил только потому, что пялился в телефон Глеба. — И ты че, мне даже не сказала? Нет, блять, он же помнил этот день так, как будто он был вчера. Разумеется, будущая миссис Деймур пожелала самую розовую свадьбу на свете. Вокруг буквально все, блять, было розовым — вплоть до того, что в розовые бокалы наливалось розовое шампанское, а сверху на них надевались розовые шпажки с сердечками с розовой сахарной ватой. И всем тоже надо было прийти в розовом. Серафим помнил, как доебался до сестры с тем, чтобы она ему собрала самый розовый наряд на свете. И даже, блять, волосы тогда красил — оттеночником, но тогда у него были такие выжженные краской волосы, что выглядело так, как будто реально красился. И даже, блять, по доброй воле дал насыпать себе блесток на ебало! А сейчас он в моменте тянется здоровой рукой к своим волосам. И они прям… здоровые. И родного цвета. И они прямо вились, прямо кудряшками. На памяти Серафима, они не делали так очень давно. А еще у нее была фата с сердцем на жопе. И ноготочки с сердечками — разумеется, все детали образа тоже обсуждались с братом. Ебучий огромный торт в форме денежного мешка — тоже розового. И Винстон, семейный золотистый ретривер, которого Серафим с Лали дарили Светке и Злате на дни рождения, но называл его при этом, разумеется, Серафим, в розовой бабочке тащил им блестящую коробку с кольцами в форме розового сердечка. И… — А-а-а, я понял! Это поэтому у тебя платье с такими оборками было? — внезапно озаряет Серафима. Точно ведь — она была в платье цвета фуксии, этакая розовая зефирка в оборочках. Пышное, но красивое. Они ж его, блять, вдвоем и выбирали — то есть, сначала объездили все магазины, потому что Адель к такому Лали не допустила бы, а потом шили на заказ, и Серафим гонял с Лали на все примерки… Даже если был объебанный, что пиздец… Но в день ее свадьбы точно не нюхал, нет. — Бля, или стоп… Считать пришлось на пальцах. И все равно Серафим загружается. — А куда я тебя вез, если у тебя ребенок только родился? — оглушенно уточняет он. — Тебе ж его там типа… кормить надо, не? Я помню, мама от Таньки первые полгода вообще не отходила… — Сим, Сим, — обрывает его Лали… не менее, блять, недоуменно, потому что… — Какая Танька?.. Потому что при семнадцатилетней Лали никакой Тани Чибинс ещё и в планах не было, блять. Она родилась в две тысячи восемнадцатом, а Лали застряла в шестнадцатом, при этом — их с Давидом ребенок родился в двадцатом, когда как Серафим вернул свой девятнадцатый… И от всего этого голова буквально кругом ходила. — Подожди, ладно… — судорожно выдыхает она, понимая, что они с братом абсолютно не сходятся в показаниях. — Я тебе сейчас кое-что покажу… И все же оборачивается к Давиду, маяча ему, чтобы дал ей телефон. Муж, блять, к чему она вообще не может привыкнуть, понимает ее без слов — отдает ей гигантский по меркам шестнадцатого года айфона и чуть нервно возвращается к Глебу. А она… в очередной раз испугавшись, увидев на заставке их с Давидом совместную фотографию, сделанную в Италии — а она в жизни за границей не бывала! — открывает свою фотопленку. Давид ей уже успел показать, что в ее айфоне, реагирующем на лицо, а не отпечаток, его в том числе, есть огромная папка с названием «мой кот», где были их совместные фотки с самого семнадцатого года, и рядом — «мой котенок», где… были фото их сына. И теперь Лали показывает вторую папку брату. Там была и фотка самая первая — сразу после партнерских родов. Бледная и взмокшая, но нереально счастливая Лали с маленьким комочком на руках, и их обоих обнимал… не менее взмокший, не менее бледный — а может и более — и не менее счастливый Давид. Фотография датирована одиннадцатым сентября двадцатого года. А дальше огромным потоком шли фото и видео малыша, когда он рос. В том числе — как невероятно очаровательный темноволосый и кареглазый, так похожий на свою маму мальчик сидел на руках у донельзя довольного Серафима. Эта фотография была сделана неделю назад. Одиннадцатого октября… две тысячи двадцать пятого года. — Его зовут Серафим-младший… — совсем слабо, словно ей не хватает воздуха, шепчет Лали, глядя на брата глазками Бэмби. — В честь тебя. Вот тут, кажется, и случается последняя капля. Ведь… наркота делала психику, на самом деле, весьма подвижной и принимающей всякую ебань. Пограничное расстройство личности, о котором этот Серафим тоже не помнил, потому что заботиться о своей менталке начал гораздо позже, вообще любило выдавать всякие приколы, и… Возможно, именно поэтому он гораздо спокойнее отреагировал на то, что у него есть парень, которого он не помнил. Да, потом поперло куча всякой новой инфы, которая еще не успела перевариться в голове, но… Вот сейчас — точно вышка. Серафим так и зависает, тупо смотря то на пацана на экране телефона, то на Лали, подмечая, что на мамку он все-таки пиздец похож. Прямо вот микрокопия — от бати нихуя не досталось. У него на руках Серафим-младший чему-то очень радовался и смеялся, и Серафим-старший лыбился тоже, и это… вообще не было похоже на того, на самом деле, пиздец какого несчастного парня, которым он себя помнил в… две тысячи девятнадцатом, блять. — Ты че… ты типа… — совершенно ошалело сипит Серафим. У него в голове не укладывалось, что Лалька, которую он помнил еще совсем малыхой, хотя сам был старше всего на пять лет, уже типа… прям мамулька такая. Он пролистывает еще пару фоток, и на всех них — абсолютно счастливый, залюбленный родителями пацан… Такой, каким никогда не был ни один из Плакс. И пускай сейчас у него в голове еще трепещется легкое непонимание того, как это Лалька может не помнить Танюху, оно ненадолго отступает, ведь… — Ты типа… сына… в честь меня назвала?.. Прямо вот своего первого пацана. В честь брата. Да, Серафим в диалогах всегда любил называть себя самым лучшим старшим братом на свете, но в реальности таковым себя не считал. Как минимум, потому, что он много важного проебал, пока с головой ушел в мефедроновые тусовки, сбегая от жрущего чувства пустоты внутри. Он торчал и тогда, когда Лалька выходила замуж. Пацан, получается, родился чуть больше, чем через год. А она… все равно… Серафим сам и не понял, хули перед глазами все так резко поплыло. Разумеется, он решил, что дело все в ЧМТ, ведь… в жизни бы не признал, что у него сейчас глаза на мокром месте и уже щеки такие же. — Блять, иди сюда, козявка, — глупенько выдыхает он, снова раскрывая только одну руку для объятий. — Иди сюда, мамулька-красотулька. Ебанный рот… И аж всхлипнул, блять. Ну а дальше… по традиции — заплакал один Плакса, тут же подхватывает другая. Хоть что-то в этом мире в прямом смысле даже сквозь года остается неизменным. Потому что теперь отчаянно шмыгает носом и Лали. У нее все еще поплывший макияж, тот самый легкий утренний, который она делала, зная, что потом будет стирать, потому что вечером сделают другой, концертный, но… Эта Лали этого не знала. Не помнила. И отсюда и не понимала, какого черта вновь слезящиеся глаза так щиплет… — Назвала, получается, — всхлипывает она, обнимая брата и утыкаясь лицом ему в плечо здоровой руки. — Но я ведь… я этого не помню, Сим!.. Я вообще ни черта не помню, я… Да ради бога, я действительно чувствую себя так, словно мне послезавтра в школу. Я помню, как мне исполнилось семнадцать в апреле. И давно тебе семнадцать, блять? — И дальше — ни-че-го, — сипит и сипит Лали. — Я не помню, как закончила школу, как вышла замуж, как родила сына, что вообще происходило почти девять лет, я не понимаю, я даже не знаю, кто я и чем занимаюсь!.. Сим, я же не помню, как… Да у меня ж ни одного парня не было ещё, а тут… мать!.. И даже с родным братом, выходит, в своей памяти разминулись, блять, да?.. — А, ну не… — рассеянно протягивает Серафим, которому снова пришлось начать считать. И все равно, блять, расстраивается еще сильнее, когда понимает, что ничем своей малой не поможет. — Я, получается, пять лет всего не помню… Поменьше… Но в груди братское сердце очень радуется тому, что хоть Лали и не помнит столько очень важных событий, они ведь все… радостные. И такое будет очень даже классно вспомнить. Даже очень короткий разговор с Глебом дал понять, что Серафим преимущественно вспомнит что-то… не очень хорошее явно. Не зря ж он себя плохим парнем называл. Ссыкотно? Ну, немножко. У них ведь чисто семейный прикол — они любую боль переносили слишком ярко. Прямо вот так, что то, что для обычных людей — мелочь, для Плакс — конец света. Но ведь даже сейчас, блять, когда они уходили, Серафиму самому стало поганенько внутри, когда он увидел, как Глеб сразу плечи опустил после слов Лали, и… — Ниче, Лаль, ниче, — бормочет… Плакса. Она ж теперь Деймур, да?.. — Со всем разберемся, прорвемся… Типа… если это вот… та самая любовь… мы ж по-любому вспомним. Бля буду, вспомним… А у самого-то речь пиздец какая неразборчивая из-за того, что прям ревел, блять. Так они и простояли какое-то время, разводя повышенную сырость в помещении, пока Давид не помаячил Глебу, ненавязчиво намекая, что этих двоих пора растаскивать. Иначе скоро в Боткинской больнице случится потом. Деймур подходит первым. Лали была к нему спиной, и поэтому первым его замечает Серафим. И слабенько улыбается, когда отпускает сестру: — Забирай драгоценную, муженек. Ебанный рот, моя сестра прям замужем… прям мама… И все равно успокоиться не может. Слезы так и катятся по щекам, как бы Серафим честно не пытался их вытереть. От этого даже силуэт Глеба перед глазами ебать как расплывался, но… К чести сказать, Плакса все равно ловит себя на том, что прямо выдыхает, когда уже сам пиздец как неуклюже из-за руки лезет его обнять. — Тепло, — все еще чуть бессвязно выдает Серафим, сам не в полной мере осознавая, что имеет в виду. И поебать ему, блять, как сейчас все пялятся… А в этот момент Давид уже обнимает Лали. Очень аккуратно обнимает, чтобы не смутить, но… все равно не может удержаться от того, чтобы ласково не стереть слезы с щек. И даже едва не потянулся, чтобы их сцеловать, но… рано еще, да?.. — Поехали домой? — мягко-мягко спрашивает он. — Тебе надо отдохнуть, принцесса… Ей все ещё очень странно, но… у нее и в мыслях нет Давида от себя как-то оттолкнуть или даже аккуратно отодвинуть. Объятия ощущаются одновременно очень непривычно, и… родными. Так, будто все идет как должно. Да, пока Лали не может дать ему того, чего он, судя по абсолютно щенячьему взгляду, хочет, но… Ей, черт возьми, приятно. И то, как он слезы с ее щек стирал, и то, как принцессой назвал. — Поехали, — мягко отвечает Лали и даже… немного ломко Давиду улыбается, а потом с легким подозрением и даже недоверием на незнакомца, обнимающего ее брата смотрит. Нет, она подозревала в свои семнадцать, конечно, что Серафим не только по девочкам, но… — Тогда… увидимся на днях?.. И так они и расходятся — забирают остатки вещей, дорогой осенний полушубок Лали, от вида которого она, привыкшая к бедности Плакс, аж глаза выпучивает… и потом Давид уводит ее на парковку, чтобы усадить в свой синий джип. Бэха тоже. И тут-то… Лали ловит очевидный дискомфорт, когда пристегивает ремень безопасности. Даже зависает на мгновение, словно… что-то припоминает?.. Что-то совсем недавнее… А Давид заводит машину. Двигатель рокочет низко и приятно, но все равно… заставляет напрячься. И потому Лали… — Можно я подключусь к колонке? — спрашивает она так робко, словно не делает этого из раза в раз без спроса просто по умолчанию уже который год. А она ведь и не ожидает, что за плейлист сейчас автоматом включится… Перед концертом, который в итоге отработали Коля и Вика вдвоем, должна была играть музыка, как разогрев. Лали решила, что все семь тысяч человек должны будут услышать подборку ее любимых песен. Всегда щепетильно относящаяся к любым деталям, она тщательно отбирала каждый трек, и Давид ожидал, что включится именно этот плейлист. Может быть, это он и был. Но, что забавно, начался он с одной из его песен. Песен, посвященных ей. — Она дала обещание, о да Поцеловать на прощание до утра Хотя бы раз возвращайся сюда Я буду ждать тебя, дура Ну а пока тебе спою, — затирает Давид из студийки, пока реальный Давид едва заметно улыбается, помогая зависшей Лали пристегнуть ремень безопасности. Тогда это было связано с тем, что на момент их знакомства Лали действительно еще не было восемнадцати. А теперь… Он все равно обязательно ее дождется. Дождется, пока она вспомнит. — Она рано повзрослела на песнях Ланы Дель Рей В её сумке уголовные дела на всех парней Там и на будущих, на бывших, на богатых или нищих Это, в общем то, не важно для истории моей Мы познакомились с тобой ещё в 17 году Ты написала, я ответил чё-то на свою беду Я в алкоголе пропаду, кидай спасательный круг Я ничего не ожидал, как слышу вдруг… Любимой женской исполнительницей Лали всегда была Лана Дель Рей. И в двадцать шесть, и в семнадцать. Но эта Лали пока еще не знала, что она действительно поступала на следователя и даже успела там немного проучиться, пока не решила выбрать музыку. Тогда Давид только-только предложил ей быть пока лишь женским голосом в проекте GSPD. А про историю того, как они познакомились, он сам ей уже и рассказал… Он трогается с места максимально аккуратно, гораздо медленнее, чем обычно, но все для того, чтобы не напугать Лали. Да, насколько Давид понимал, сам момент аварии ни она, ни Серафим не помнили, но он ведь прекрасно видел, как она напряглась, когда села в машину. Лали ведь не обязательно было говорить о чем-то вслух, чтобы Давид все понял. — Эта девочка-блондинка, как будто бы из картинки Это девочка-блондинка с фильма 18+ Это девочка-блондинка, как вторая половинка Кажется, я в первый раз по-настоящему влюблюсь, — все продолжает петь студийный Давид. А реальный снова предательски засматривается на то, как она накручивает на палец прядь шоколадных волос, очевидно, не очень понимая… Давид ведь раньше и не задумывался даже, сколько совсем маленьких мелочей складывались вместе в их историю. Даже то, как Лали перекрашивалась. И он сейчас обязательно все объяснит, как раз остался последний куплет… — Она каждую неделю меняла свой цвет волос А её жизнь вызывала один большой вопрос Подруга очень привлекательна, но антисоциальна Может в этом-то и кроется весь девичий гипноз На ней Vans'ы, скинни джинсы, футболка — надпись «Nirvana» Грустный взгляд и нервный смех, часами зависает в ванной Восемнадцать через месяц и тогда будем вдвоём Так что давай оставим это на потом И вот это вот тоже точно должно ей откликнуться. Это ведь та самая Лали, с которой Давид познакомился в две тысячи семнадцатом году. Очаровательная девчонка из религиозной семьи, мечтающая сбежать из-под гнета отца-тирана, как сделал это ее старший брат. Маленькая звездочка, которая сияла даже тогда, когда хотела быть следачкой, но в итоге… засияла еще ярче, выбрав другой путь. — Ты долго блондинкой была, — мягко поясняет Давид в итоге. — Еще черный был, розовый даже… Но блондинкой дольше всего. А потом ты запереживала, что блондинкой как будто бы выглядишь несерьезно, не как жена и мать, и очень долго плакала, а я чуть не поседел, потому что впервые не мог тебя успокоить… Мы полетели краситься прямо вот так, посреди ночи. И я реально привез к тебе именно твоего мастера, подняв ее с кровати, и мы просидели там до утра… И у самого такая глупенькая-влюбленная улыбка на губах опять расцветает. Давида ведь еще отдельно радовало, что на легендарном Genius в информации о песни сразу значилось, что «Давид посвятил эту песню своей жене Евлалии BIMBO POLICE». — Посмотри в очереди, там еще «В параллельных вселенных» должна быть, — продолжает он. — Тебе понравится. Но Лали не отошла ещё и от этой песни. От его рассказа — тоже. Она ведь… всегда хотела блонд попробовать, но боялась испортить волосы. Выходит… все же свою мечту исполнила, да? А потом вдруг… выросла. Стала настоящей женой и матерью и даже сама хотела себя чувствовать именно таковой. Это тоже было на нее весьма похоже. Но куда больше Лали поразило другое. То, с какой любовью о ней пел муж. Вот это вот такое игривое и явно пропетое любя даже про дуру. Лали на такое и не думала обижаться, потому что внезапно… очень хорошо понимала Давида и его посыл. Выходит… вот слушала она его в школе, а потом чат его фанатов нашла… и он так судьбоносно ответил именно ей? Сам написал. Женился. И… все остальное. Теперь у них даже есть ребенок, и если еще полчаса назад эта мысль, это осознание вселяло в Лали панику, то сейчас вдруг так… тепло становится. Уютно даже. Она ничего Давиду не отвечает, только… действительно очередь проверяет в плейлисте, чтобы теперь самой найти и включить ту песню, про которую он ей говорил. И вот тут… Когда она начинает играть, Лали снова слышит в его голосе даже в студийной записи вот это… обожание. Давид поет о том, как найдет ее в параллельной вселенной, что даже самые пиздатые из них, где у него было бы все, о чем можно мечтать, ему не нужны, если там нет ее. И Лали… Вдруг понимает вообще масштабы его любви к ней. И то, что… у него и так есть все, о чем можно мечтать, да?.. И теперь для нее и самой становится ещё важнее… все вспомнить. Но с другой стороны… внутри все аж трепещет от желания… даже в таком незавидном положении, в котором она сейчас очутилась, его для себя заново раскрыть. — Это… очень красивые песни, — ласково улыбается Лали. — Я всегда хотела, чтобы у меня все было вот так, хотя… ты об этом уже знаешь, да? И ехала-то она сейчас с ним… даже сама не знала куда. Но уже доверяла. Всю сознательную жизнь до выпускного из школы, который сейчас все равно не помнила, Лали прожила на Ленинградке, в сталинском доме в пятикомнатной квартире родителей — и то всем детям разом не хватало места. Но сейчас Давид вез ее дальше — в сторону Бутырского рынка. Они проехали и кинотеатр «Прага», который Лали помнила… совсем другим. А потом они свернули к дому, которого… на этой улице на ее памяти в шестнадцатом году даже не было. Красивая новая высотка, на которой красовалась современная моднявая табличка — ЖК «Карамель». И вот тут Лали не могла не захлопать оленьими глазками совершенно ошалело, когда поняла, что Давид нажатием одной кнопки разблокировал въезд на подземную парковку именно этого красивого здания. — Мы что… живем здесь?.. — восхищенно выдыхает она. А он сам еще шире улыбается, когда они заезжают внутрь. Он всегда ценил каждый миг, когда ее шоколадные глаза загорались таким восторгом, но сейчас… Сейчас это ощущалось совершенно по-особенному. — Когда мы решили, что будем съезжаться, — начинает Давид все так же мягко, — я долго не мог выбрать точку… Этот ЖК был идеален, потому что отсюда мы спокойно можем приехать к твоей маме и сестрам, — Архипа Христосовича он не вспоминал вполне осознанно, — если нужно, или к Серафиму, или он к нам. На них ведь иногда накатывало периодами такое повышенное скучание друг по другу, что иногда неожиданная поездка в гости могла случиться даже ночью. И такая близость друг к другу… На самом деле, Давид был уверен, что в свое время уберегла от многих глупостей Серафима. Иногда, возвращаясь домой с каких-нибудь рабочих дел, Давид обнаруживал старшего Плаксу, играющего с племянником так, что они потом долго Симу-младшего уложить не могли. И Лали в эти моменты смотрела на него так, что Давид все прекрасно понимал. А еще да, собственно, близость к Боткинской больнице! Ведь на машине они доехали очень быстро, что играло на руку в моменты, когда могла понадобиться скорая, а предусмотрительный Давид, еще тогда не ставший отцом, подумал об этом сразу. Но даже не это стало ключевым аргументом. — И у него такое сладкое название, что я сразу подумал, что тебе понравится. Я даже не опишу, как ты пищала тогда, — продолжает Давид, смеясь. Они паркуются, и вот он первым выходит из машины, обходит ее, чтобы открыть дверь со стороны Лали и подать ей руку. — Сейчас еще кое-что покажу. Рядом с его мегабрутальной бэхой была припаркована… бимбо-мечта. Мерседес, очаровательнейший в своем розовом величии, потому что был обтянут перламутровой пленкой. В тусклом свете парковки было не очень хорошо видно, но Давид не удержался от того, чтобы включить фонарик на айфоне и не подвести Лали поближе. — Это твой мерс, — поясняет он. — В смысле, прямо именно твоя машина. Мы обклеили ее розовой пленкой, и я тут еще немного… Рамка у номеров была выложена стразами, ярко вспыхнувшими под светом фонарика. Давид клеил их сам — проебался достаточно долго, но счастье любимой женщины стоило каждой секунды на холодном полу. И сейчас он все не может перестать улыбаться, когда и сам заново поднимает в памяти фрагменты их сказочной истории, и теперь даже обнимает заметно более уверенно. — Идем домой? Тут есть лифт сразу в сам дом, — предлагает Давид. Прекрасно понимая, что вот сейчас Лали явно не захочет садиться за руль, он все-таки… не настаивает. А вдруг?.. — Мы с тобой столько кружочков сняли, когда ездили куда-то на разных машинах, ты бы знала… Обязательно изображали, что мы только познакомились и чисто флиртуем друг с другом на светофоре… И сам снова смеется, невольно утыкаясь носом ей в волосы. Наверное, не стоит пока говорить, что на одном из последних Лали очень радостно кричала, что хочет с ним поебаться, да? Или ещё какой-то из более давних, где она на весь свой канал восхищалась своим мужем, говоря, что вот каждый раз, когда на концертах видит, как он работает с аудиторией, или слышит, как он поет вживую, то по может поверить — «ебать, я ему сосала!». И, тем не менее, сейчас Лали всё равно восхищена не меньше. Она восторженным шепотом просит Давида подождать секунду, а потом… сама обходит машину несколько раз. Размечает и диски с сердечками на колесах, и… — Дай… дай мне сумочку… — просит Лали, чтобы выудить из нее ключи от этой роскоши… которая, оказывается, принадлежит ей. — Я хочу салон посмотреть. Разумеется, эта Лали даже не помнит, что умеет водить, но от того восторг меньшим не становится. У нее все еще нещадно кружится голова, но… надо слышать ее писк, разлетающийся по всей парковке, когда она открывает дверцу своего мерседеса и… видит подсветку, похожую на крыло ангела, освещающую асфальт под ней. Очевидно, так умеют обе передние двери. Внутри на приборной панели обнаруживается единорог, а свет… свет тоже оказывается неоново-розовым — вот это уже другая подстветка, идущая полосками у самой крыши. И вот тогда… На самом деле, взрослая Лали была не менее впечатлительной, чем малышка Лали, но… когда она закрывает дверцу и блокирует машину, надо видеть, какими глазами она смотрит на Давида — ну точно куколка Блайз, которых часто кастомизируют в тик-токе. Тик-токе, которого в шестнадцатом году даже ещё не было. — Спасибо! — пищит Лали, вдруг… бросаясь Давиду на шею. — Спасибо-спасибо-спасибо!.. При ЧМТ, конечно, так скакать не стоит, и у нее тут же кружится голова, но она все равно звонко и так… счастливо смеется. Ровно до того момента, пока ее не ведет нещадно так, что аж ноги подкашиваются — эта привычка взрослой Лали носить огромные каблуки и платформу кажется ей юной не самой разумной. Лучше бы вэнсы носила. Или найки. Эй Форс же ещё в моде?.. И это она еще не знает, что сейчас может позволить себе даже кроссовки от Баленсиаги. — О-о-ой, — тянет Лали, так на Давиде и повиснув. — Что-то… кружится… Скакать горной козочкой просто не надо. — Потому что ты — горная козочка, да? — наигранно совершенно ворчит Давид именно это, а потом просто… Берет ее на руки. Для семнадцатилетней Лали в свое время это стало потрясением, потому что это случилось на одном из их первых свиданий. Она тогда просто сказала, что устала ходить, даже не просила ни о чем, а Давид просто взял и понес. И сейчас тоже никаких вопросов не задает — идет вместе с ней к лифту, на ходу уже интересуясь: — Тогда сразу ляжешь? Я организую поздний ужин в постель, хочешь? На самом деле, мои навыки повара все еще не особо развились, и лучше всего у нас получается с нашим Симой, но… Посмотри в фотопленке, там еще наша шедевральная яичница тебе на восьмое марта! Надпись «С 8 марта» была сделана из вареной колбасы. Давид резал — Сима, благодаря бабушке уже знавший все буквы, четко руководил процессом, а потом сам раскладывал колбасные буквы и лично преподнес это восхитительное блюдо маме на самой розовой тарелке, пока Давид пытался просочиться в комнату с огромным букетом нежно-розовых роз, за которым его самого было не видно. Так они и поднимаются в лифте на их седьмой этаж. Лали, прижавшись к нему, явно сама того не заметив, продолжала листать фотки в телефоне Давида, в очередной раз удивившись тому, что этот странный айфон разблокировался сам. А самый лучший на свете муж ей только рассказывал, что у них никогда не было секретов друг от друга, поэтому их телефоны прекрасно знают лица пар своих хозяев. А еще он специально покупал себе именно черный, чтобы у них буквально был… черный и розовый. Страшный гопник и его нежная бимбо-принцесса. А для девочки, которая еще помнила, как жила в квартире с родителями, старшим братом и… на ее памяти, только тремя сестрами, где отдельное пространство имелось только у Серафима, и то только потому, что он мальчик, их нынешняя квартира приводит в шок. Чего только стоили огромные окна с великолепным видом на Москву-сити и главным кошмаром Давида — блядские «Capital Towers», ЖК с огромными домами, которые нагоняли на него панический приступ мегалофобии. Это было что-то непередаваемое — казалось, что эти высотки буквально наклоняются и смотрят на тебя свысока, что буквально следят за каждым твоим шагом, и Давид нервно сглатывает даже сейчас, когда адское место было так далеко от него… Но его прекрасная Лали хотела жить повыше, но при этом и не под крышей. Желание женщины — все еще закон. Давид не ставит ее на ноги даже тогда, когда они заходят домой. Матерится только, когда случайно наступает на детальку от одного из многочисленных лего их Симы, которые ему надарил дядя. Да и то, чисто в контексте того, что испортил ребенку игрушку… — Новый куплю, — обещает Давид Лали. — Или даже два. А потом так и замирает, как дурак, перед дверью их спальни. За окном, между прочим, глубокая ночь, и его самого после такого стресса и долгожданного расслабления теперь страшно мажет, но… Один вопрос оставался нерешенным. — Я могу… — невольно тише начинает Давид. — Я могу лечь на диване, если тебе так будет комфортнее. Лали замирает тоже — буквально съеживается в его руках. Она уже успела расслабиться и даже почти… прижаться, но… вот это действительно было неловко. Она неприлично пригрелась в объятиях Давида, уже обнимала его за шею почти без стыда, но… — Если тебе только это не будет неудобно… — совсем стеснительно лепечет Лали, медленно и даже словно нехотя отпуская его шею. — Тут, конечно, все такое богатое, и я в жизни подобного не видела, так что, наверное, и диваны удобные, но я… — и вот это выходит совсем смущенно: — Переживаю… Но вообще-то да. Ей нужно остаться сейчас… наедине с собой. Лали не уверена, что сможет нормально уснуть, вообще даже подумать о сне, если рядом с ней будет лежать взрослый секси-мужик, который… а если разденется?.. Ну, да. Логично. Не будет же он спать в одежде, в которой пришел с улицы. И это ей надо будет раздеться? Технически, он уже видел в ней все… и даже больше, но… Лали этого не помнит! А значит — не считается. И теперь, когда он мягко опускает ее на ноги… — Я пойду… — вновь как-то… чересчур взволнованно выдыхает она. — Переоденусь. Не поглядывай! И… спокойной ночи… муж?.. А пошто ее так… будоражит?.. И это ещё сейчас точно на всю квартиру запищит, когда увидит свою пижамку от Викториас Сикрет и… кучу развратного белья. — Спокойной ночи, жена, — откликается Давид в ответ, но при этом очень спокойно и уверенно. Сдался только, когда поднимал руки вверх в примирительном жесте, заверяя, что у него, разумеется, и в мыслях не было подглядывать, ведь… А что он там не видел, собственно?.. Какой же восторг у поклонников вызывал тот раз, когда ему приспичило пофлексить на сцене, а радостная Лали прибежала к нему повилять задницей, и у него рефлекторно вырвались вот эти… вполне себе всем понятные поступательные движения… Но сейчас он прекрасно все понимает. Этот день должен был стать настоящим праздником — Давид так гордился своей маленькой звездочкой, которая с «женского голоса в песнях GSPD» дошла до солдаута на VK Stadium, одной из самых крупных концертных площадок. И в итоге… Сначала — полные ужаса часы ожидания. А теперь — невероятный внутренний трепет, легкий страх… И вместе с тем тотальная, истинно Давидовская уверенность в том, что они со всем справятся. Их любовь всегда побеждала абсолютно любые обстоятельства, мешающие им, поэтому… Давид, наверное, даже не просто уверен. Он знает, что сможет сделать все так, что Лали полюбит его снова. Ведь он сам так безгранично любит ее тоже. А завтра они заберут Симу, и… Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо. Он даже сейчас все равно шутливо убеждает Лали в том, что у них такие прекрасные диваны, ею же, кстати, и выбранные, что ему будет комфортнее, чем ей на кровати. И спать ложится, чтобы никоим образом ее не смутить, в домашних штанах и футболке. И пускай засыпать, не обнимая свою самую прекрасную на свете жену, для Давида теперь было чертовски непривычным, пускай он и предполагал, что из-за этого традиционная бессонница снова напомнит о себе… Стресс сегодняшнего дня все-таки сказывается, и Давид сам не замечает, как в какой-то момент его предательски смазывает в страшно неудобной позе. А вот Лали все же уснуть не может. Стоит ей закрыть глаза и хотя бы попытаться отдаться в лапы собственной страшной усталости, как перед глазами начинает мелькать… всякое. Ей кажется, что мир вокруг вертится, от чего начинает тошнить только сильнее, и вот как будто она даже слышит визг шин, скрежет металла и звон бьющегося стекла… Отчего, собственно, и подскакивает на кровати, едва уснув. Она переоделась в милую дорогую шелковую пижамку, о которой раньше могла только мечтать, разлеглась посреди широченной кровати, утопая в дорогом постельном белье, но… долгожданного комфорта не ощутила. Когда она только подрывается, тяжело дыша, то сначала дезориентированно не может осознать себя. Не понимает, где вообще находится. Почему она не дома. И только потом начинают накатывать воспоминания… исключительно о прошедшем дне. До него — просто длинный черный провал, а за ним — опять мысли о грядущей контрольной и проебанной прогулке с мудаком-одноклассником. Лали страшно. Она, тяжело дыша, оглядывается в полной темноте по сторонам, нервно кликает взмокшими ладонями мягкое одеяло… и так силится почувствовать себя в безопасности. Но ведь за весь очень длинный день… В настоящей безопасности она ощущала себя лишь рядом… с совершенно незнакомым ей Давидом, да?.. Потому что к ней никогда никто не относился бережнее. И сейчас… Лали очень тугодумно вспоминает, что отправила его спать на диван. Небось впервые за все время, что они живут вместе, да?.. Ведь Лали сама не верит, что, имея под боком такого шикарного мужика, могла бы спать без него, даже если на что-то дуется. Дура. Не надо было его прогонять. Вот и… кое-как себя уговорив, она тихонько выскальзывает из постели. Ловит чертов вертолет, но умудряется сдержать рвотный позыв, коротко зажмурившись. И… идет. Выходит из спальни, по пути офигевая, что обнаруживает в квартире всего то ли четыре, то ли даже пять комнат, и… добирается до просторной гостиной раза с третьего. И тогда… Тормозит на пороге. Давид в полной темноте спит один на диване. Чуть ли не в клубок по-кошачьи свернулся. И Лали… вдруг так это зрелище умиляет. Взрослый дядя, а сопит, как котеночек. И вот она уже… крадется аккуратно к нему. В груди сердце аж долбит от одной только мысли, что она собирается сделать, и… Черт, вы же женаты. Вы и так постоянно должны спать вместе. Прекрати так смущаться. И все же ей… стеснительно. Давид укрывался каким-то пледом с денежными купюрами, и Лали теперь аккуратно его поддевает, чтобы… к нему и нырнуть. На двоих здесь места ни черта нет, поэтому ей приходится чуть неуклюже уместиться едва ли не на нем, и как раз в момент, когда она укладывается, думая, как примоститься так, чтобы головой оказаться у него на груди, а не уткнуться неловко носом в шею… Давид открывает глаза. Встречается своим сонным взглядом с ее… таким напуганным, как у олененка в свете фар. Оттого, как они сейчас друг к другу прижаты, он совершенно точно должен… ощутимо так чувствовать, как сильно у нее задолбило сердце. — Разбудила?.. — пищит Лали, хоть и ответ… очевиден. — Извини, я сейчас уйду… Но Давид не отвечает. Вместо этого он совершенно привычным образом обнимает ее, укладывает так, чтобы голова была у него на груди… и при этом Лали теперь уже по-настоящему лежала на нем. Но вырваться ей никто не дает — Давид только плед подтягивает так, чтобы накрыть уже их обоих. Тепло. — Сладких снов, принцесса, — особенно севшим и охрипшим голосом говорит Давид, когда целует ее в макушку. И таким же привычным образом выдыхает: — Я тебя очень сильно люблю. Даже если пока она этого еще не помнила. *** В это же время такси уже везло Серафима и Глеба… да хуй пойми куда, блять. Да, он давно перестал жить с родителями, но в девятнадцатом году он точно снимал какую-то другую хату. Она была максимально всратая и буквально дышала на ладан, и адекватный человек в жизни не заплатил бы за нее ни копейки. Но Серафиму нравилось, потому что… Он никогда и не преследовал цели иметь прям дом. Квартира была чисто номинально, и он появлялся в ней, в лучшем случае, раз в неделю, чисто чтобы поспать, и то не всегда, а все остальные время проводил либо на чужих тусовках, имена хозяев которых не всегда мог вспомнить, либо на студиях, и ему даже было заебись, блять. Хуевый способ избавиться от чувства одиночества внутри, но… А теперь, получается, ехал прям домой. С парнем, которого все еще никак не мог вспомнить. Ситуация — пиздец, блять. И большую часть дороги Серафим уже молчал. Но не потому, что не хотел вдруг разговаривать, а типа… — Бля-я-я, — внезапно озаряет его. — Ну конечно. А я все думал, че Лали так пялится. Я ж в девятнадцатом году еще нихуя никому не говорил! Повезло, блять, что водила попался на поебистических вайбах. Даже если уши грел, то явно этого не показывал. А Серафим-то ведь реально не допер, чего Лалька так недоуменно пялилась, когда он на Глебе повис. И ведь… Он еще даже в девятнадцатом году никому не говорил на полном серьезе, что ему прям нравятся парни. В Лалькином шестнадцатом — тем более. Просто тусил со всеми, кто не против был провести время с ним, потому что так было менее одиноко. Перелом-то ведь случился в двадцатом. В момент, когда Серафим познакомился с Глебом, его как отрезало. Страсть какой общительный не из-за реального желания затусить со всей наркокомпанией, а просто потому, что больше было не с кем, он резко оборвал почти все связи, оставляя очень узкий круг знакомых, и то — большую часть времени предпочитал проводить с Глебом. Высшим признаком любви тогда считалось, что даже нюхать ни с кем через одну трубочку не хотел, только с ним, блять. Но этому Серафиму все только предстояло вспомнить. А пока за окном черепашье едущего такси мелькали огни Москвы, он как-то невольно переключился на другое. Тоже ведь… когда садились, зацепился взглядом и за руль, и за пристегнутого водителя. Ведь… Очевидно, что это должен был быть его проеб. Даже если малой Лали был старше, чем Серафим насчитал, вряд ли бы он пустил ее за руль, хотя еще и помнил, как они с Давидом учили ее водить. Значит куда-то вез их он. Но при этом… — Не мог я никуда и ни в кого въебаться, — заторможенно продолжает Плакса. — Если б вез замужнюю Лальку, которая уже родила, с черепашьей скоростью бы ехал… И еще соблюдая все ПДД… Ну не мог я, блять, сам куда-то въебаться, я ж… На мгновение в голове мелькает перекошенное от ужаса лицо какого-то мужика за рулем, который понимает, что не успеет. А потом от резкого приступа головной боли, прострелившей виски, как будто реальная пуля, Серафим максимально неловко скрючивается на сидении, шипя сквозь плотно сжатые зубы… Глеб пугается страшно — с одной стороны, конечно, такая вспышка означает, что какие-то воспоминания все же проклевываются, но с другой… конечно, блять, его нервирует то, как от боли аж складывается его парень. И потому он сразу Серафима к себе подтягивает, позволяя ему растечься у себя на коленях. От Боткинской больницы они, к счастью, жили очень близко — между Белорусской и Краснопресненской, но даже такой маленький путь заставлял Викторова нервничать. И сейчас он ласково перебирает кудряшки Плаксы так же, как тот делал с ним еще в палате, и старается успокоить: — Ты бы точно не въебался никуда сам. Во-первых, ты ж с сестрой был. Во-вторых… ты пока не помнишь, но далеко не раз ты возил меня в Питер в машине. Весь путь, все эти десять-двенадцать часов был за рулем сам и даже со мной не менялся. Ты отличный водитель, Сим. И это… и самого заставляет насторожиться. Конечно, их ждут еще разбирательства с ГИБДД, ибо необходимо выяснить все обстоятельства случившейся аварии, но Глеб уверен в том, что Серафим просто не мог что-то нарушить сам. Только не тогда, когда сам в последние полгода, что они вновь сошлись, постоянно говорил, что теперь по-настоящему счастлив, когда ни у одного из них нет тяги к алкоголю или наркотикам, когда все хорошо… и только не тогда, когда вез свою любимую сестру к ее мужу, которого Глеб вообще немного побаивался, на общий концерт. Это просто не могло быть виной Серафима. — Но сейчас это не главное, да? — продолжает он, все ещё ласково гладя Плаксу по голове. — Сейчас мы приедем домой, и… знаешь, мы с тобой всегда были депрессивным тандемом. Прям две меланхолии на ножках. Но когда мы с тобой сошлись после того, как я в последний раз вышел из рехаба, я заметил… Как ты изменился. Стал даже… жизнерадостнее? Надежду нашел. И я теперь буду у тебя учиться. Знаешь, плюсы во всем искать. И, может, это будет даже… романтично? Заставить тебя влюбиться в меня заново. Добиться тебя снова. Я… очень сильно постараюсь, чтобы тебе было со мной хорошо. И там… может, воспоминания вернутся сами?.. А таксист как раз уже проехал вокзал, выруливая к их родной белой панельке около единственного в городе настоящего католического собора. — Это как в «Пятьдесят первых поцелуев»? — тихо смеясь, интересуется Серафим. — Это что, получается, ты — мой Адам Сэндлер, а я как Дрю Бэрримор? Какой ужас… Почти все всратые ромкомы нулевых он пересмотрел с сестрами. Адель этот период быстро переросла, но с Лали он залипал еще долго. И до сих пор ведь помнил кинцо про всратого Казанову, который работал с морскими животными и менял при этом девушек, как перчатки. А потом вот встретил ту самую, и все, пропал, но вот незадача — красотка-тр, оказывается, пострадала в аварии и каждое утро обнулялась, забывая все. И вот дальше шла эта драматичная история любви, где герой Сэндлера записывал все основные моменты их истории на кассету, которую героиня Бэрримор находила каждое утро вместе с инструкцией. Короче, любовь побеждает все, все дела. Серафим помоложе люто уссывался с шуток типа моржа, обблевавшего страшную коллегу главного героя. А Серафим вот сейчас… Только тянется, чтобы их пальцы переплести. И лыбится все почему-то, млея, пока его по голове гладили. Сила самовнушения, может быть, но она реально даже болеть перестала. И наконец они выходят. Светящийся готический собор просто не мог не привлекать внимание. И от этой внушительной махины перехватило дыхание. Разумеется, дом именно рядом с католическим собором был выбран как раз для того, чтобы лишний раз побесить отца, но… Этот Серафим не помнил, что взял в прикол делать свои богохульные концерты исключительно на площадках, поблизости с которыми были какие-нибудь религиозные сооружения — церкви там, монастыри, поебать. Разумеется, места из-за этого были исключительно всратые, но… Чего только стоила та открытая площадка в районе парка Фили. Там же, блять, неподалеку смачные такие золотые купола! Пока идут к подъезду, ЧМТ от резких передвижений все-таки напоминает о себе головокружением и тошнотой, но затыкаться Серафим не собирался. И хотя в локоть Глеба вцепился явно крепче, все равно продолжает: — А почему заново? Типа… если я этого не помню, это не значит, что разлюбил. Если за… — и снова — мучительные подсчеты, — шесть лет не разлюбил, с чего вообще должен? Ты паникуешь, ну правда… В конце концов, у меня пока вроде не предвидится каких-нибудь осознаний, типа как у Лали, что она рожала и замуж вышла, так что… Все хорошо будет. Выдыхай давай. Это же все еще я, так что все будет хорошо, и… К счастью, в доме, несмотря на то, что он был аж шестьдесят шестого года постройки и был немногим младше Архипа Христосовича, было два пассажирских лифта. И Серафим снова сам не замечает того, что, когда они заходят, без какой-либо мысли тыкает на кнопку двенадцатого этажа — последнего, самого высокого… и, собственно, именно того, где они жили. И Глеб это, конечно же, замечает. И вновь его глаза загораются такой… надеждой. Это же уже второй знак, да? Вот как головная боль в машине. Воспоминания же не могли исчезнуть навсегда? Нет, его после слов Серафима о том, что он и не прекращал его любить, уже это стало беспокоить чуть меньше, ведь… это все звучало так приятно. И действительно могло развеять тревоги, связанные с тем, что Плакса может начать его отталкивать или даже… с ним расстаться. И он так отчетливо видел во всех этих действиях, во всех этих словах своего парня, что сердце так и сочилось нежностью и пониманием, что… Нет. Его Серафим никуда не исчез. И он обязательно его вспомнит. Всю их непростую, но прекрасную историю. — Ты сам нажал, — аж светится Викторов, когда они заходят в лифт. — Ну… этаж нужный. Заметил? И так трудно сейчас побороть желание его просто… расцеловать всего. Прижаться своими губами к его, смять их к хренам… а ещё здесь, в лифте, они наконец сталкиваются с зеркалом. И тогда Глеб Серафима к его отражению разворачивает, улыбаясь во весь рот: — Во, видишь? Татухи. Мы же вместе с тобой били. А у него аж глаза разбегаются, блять — то все на горящую кнопку двенадцатого этажа смотрит, то на их татухи. Они как бы не совсем парные, но при этом похожие, даже на местах тех же. И на шее — тоже. Разумеется, Серафим в душе не ебал, чем руководствовался, когда бил себе какую-то бабу на таком смачном месте, но… Лифт скрипит, закрывая двери, и наверх начинает подниматься очень тяжко. Откуда взялся именно двенадцатый этаж чисто логически Серафим объяснить не мог, потому что его прошлая хата была, кажется, вообще на втором. И получается, что… прорывается, да?.. Типа… даже невольно, тяжко вот так, как этот древний лифт, но… Ему, блять, принципиально важно вспомнить. Жизненно необходимо. И при условии, что чисто семейным принципом Плакс, особенно Серафима и Лали, было вот это вот «все или ничего», он реально готов был хоть из кожи вон вылезти, чтобы вспомнить даже какую-нибудь самую смачную срань, которая явно была. Ну типа… и что? Она же именно была. А сейчас вот вообще, блять, не срань никакая. Серафим из две тысячи девятнадцатого в душе не ебал, что такое именно любовь. Да, у них были короткие отношения с Дорой, но это была не то что бы какая-то великая любовь, а чисто… просто удобно было вместе. Комфортно. Прикольно. И потому у нынешнего Серафима даже слов не хватает, чтобы описать вот это вот разливающееся в груди тепло, нежность эту и еще что-то такое, от чего аж дурно в самом пиздатом смысле этого слова. Смешной такой вайб. Типа ты человека… блять, ну по сути, не знаешь. А все равно рефлекторно хочешь ближе прижаться, чтобы просто… рядом быть. — Нихуя себе, какой я, оказывается, ебабельный, — в моменте выдыхает Плакса, снова смеясь. Что? Спасибо, блять, что жирная эра его как-то миновала, но что, блять, творилось на голове… И на ебале… Ох уж эта шедеврально разъебанная хуйня над бровью, которую он тогда не поехал зашивать, потому что было прикольно, а в итоге до сих пор шрам остался… Да и с ебалом, блять — опухший перманентно был, срань такая… — Но вообще-то… Специально чуть затянувшаяся пауза. Ведь в момент, когда Серафим об этом подумал, внутри все затрепетало, как совсем у пиздюка. И аж ебать в жар бросило, потому что раньше-то сосался направо и налево, но чтобы вот прям… со своим парнем… — Не ебабельнее некоторых, — самым ангельским голоском заканчивает Серафим, и вот тогда и вбрасывает: — И че не целуешь? Раз хочется же. Нет, блять, для него сосаться с кем-то официально незнакомым не было чем-то из ряда вон выходящим, спасибо мефедроновым тусам, но… Сука, ну специально ж аж на слабо брал. Потому что самому-то тоже… типа… хотелось? — А как я могу… — тут же аж краснеет Глеб, словно… не было никаких пяти последних лет, и они действительно только что встретились. — Не буду же я… давить… Это было очень… странное чувство. Он Серафима знает, но Серафим его — нет. И неужели он имел хоть какое-то право лезть к нему без приглашения, без одобрения и разрешения… но… очевидно, прямо сейчас это было оно? Это был прямой призыв к действию? В этом он тоже отлично узнавал своего парня. Вот в этой… шокирующей напористости, так ярко сочетающейся с контрастной непосредственностью, и все это — в самых приятных смыслах. Серафим никогда не лез за словом в карман и никогда не отказывал собственным порывам. Иногда это было больно, иногда по жизни подобное встречало сопротивление, но… это было одним из тех качеств Плаксы, которые Глеб обожал всей душой. И в итоге… в какой-то момент он аж лепетать перестает. Судорожно отрывисто выдыхает, нервно зачесывает пальцами собственные кудряшки… Ведь сейчас этот момент вдруг ощущался не менее волнительно, чем их самый первый поцелуй пять лет назад. Для Серафима-то… так и будет? А Глеб, кажется, просто эмпатично всю эту амнезию отзеркалил, блять. — К черту, — ругает он сам себя и в моменте просто… Прижимает Серафима к железной стенке кабинки лифта, впиваясь в его губы своими. Целует отчаянно, пытаясь вложить в этот момент напоминание о том, кто они друг другу на самом деле, как все между ними было эти годы, и… свою любовь. Много любви. Море, блять, просто. — Чтоб ты знал, — хрипло выдыхает Викторов, толком не отстранившись и так и пыхтя Серафиму в губы: — Я всегда считал тебя ебабельным. И с выжженными цветными волосами, и с проколотой бровью, и с адским огромным септумом… А что? Это ведь… считая правда. Глеб был фанатом творчества Мукки, да, и во многом опирался именно на него, когда создавал «Три дня дождя». Когда они познакомились… оба были в том ещё наркоугаре, но ведь… это был абсолютный мэтч с самого начала — словно две части расколотого сердца наконец нашли друг друга, как бы банально это ни звучало. И сегодня, когда у Глеба был реальный шанс остаться единственной половиной… Он понял, что ему так многому ещё нужно научиться в своего парня. И именно это он сейчас делал — просто перенимал его импульсивность. Захотел засосать в лифте — засосал, блять, в лифте. И ни к чему здесь… какое-то смущение. — А лысым? — вкрадчиво интересуется Серафим тут же. И пока Глеб и сам зависает… — Да я не верю, что такие охуенные кудряшки у меня отросли, если я не ебашился под нолик! Пиздишь же, да? И сам же и смеется, когда, не давая от себя отстраниться, снова прижимается к губам Глеба. Загипсованная рука снова начинает бесить, потому что вот так можно только левой обнимать его за шею, зарываясь пальцами в кудряшки и почесывая загривок, а ему хотелось обеими. И можно было уже начинать засекать, через сколько Серафим распсихуется и попытается содрать с себя гипс самостоятельно, но пока… Вот оно какое, это, блять, счастье загадочное, да? Когда аж в пальцах покалывает от чего-то очень сладкого, когда сердце за ребрами буквально дребезжит от восторга, когда хочется целовать буквально безостановочно, что, в принципе, Плакса и делает, ведь, едва оторвавшись от губ, зацеловывает уже их уголки, а потом щеки, нос… Конечно, он не помнил, как обожал это делать, но вот сейчас происходящее не ощущалось чем-то противоестественным, а чисто… как будто все вот наконец правильно. — Ты красный, — невозмутимо подмечает Плакса, когда двери открываются на их двенадцатом этаже. — Что? Я все вижу! Но вот с оборотами в ключах он в итоге путается, что, в принципе, показателем не было, потому что Серафим никогда не мог их запомнить даже тогда, когда не страдал амнезией. И пока дверь открывает Глеб, за ней происходит страшное. Коты орут в две глотки, орут благим матом, явно кроя хозяев хуями, слышится и то, как один из них явно царапает когтями поверхность. И когда с дверью все-таки разобрались… Красавец-абиссинец и всратый полулысый шмель ноги батьки поделили по-братски — Арсению левая, Тимофею правая. И пока они об него терлись, тарахтя, как два больших трактора, и всем своим видом показывая, что Глеб для них — тот самый запасной хозяин, у которого можно только жратвы просить, Серафим все не может перестать лыбиться. — Какие вы пиздатые, братики! — не может не восхититься он. И пока Глеб чуть мешкает в коридоре, Плакса берет ближе всех оказавшегося Тимофея… получается, на руку, и объявляет, на ходу хотя бы разуваясь: — Мы обниматься! Где в доме кровать, он, внезапно, тоже знает. И поэтому, когда спустя пару минут к ним присоединяется Глеб, картина перед ним предстала восхитительная. Развалившись поперек кровати, Серафим, явно не собирающийся раздеваться, тискал довольных котов, растекшихся, как жидкость, по всему оставшемуся свободным пространству. — Устраивайся где-нибудь, где получится, — все смеется Серафим. И хотя вот так вот лежать с ЧМТ тоже было не пиздато, потому что, когда попытается перелечь, точно завертолетит, он все равно… — Мне пиздато, но вот если ляжешь, будет еще пиздатее. Что? Не будет же он спать без своего парня, правильно? Тем более, в палате вполне понравилось… Глеб даже почти… и сам забывает о случившемся. Нет, на него ещё накатывает адски жаркими волнами осознание, что сегодня он мог вовсе потерять Серафима, дрожащий голос Давида, говорящего об аварии, все ещё звучит в ушах, но… Сейчас ему так уютно. Все так, как было всегда. Все так, как и должно быть. Он, его любимый парень и их братки-коты. Серафим ведь так и раньше делал — валялся с ними поперек кровати, смеясь и довольничая, а Глеб подползал ему под бок так, словно он — ещё один его домашний котик. И сейчас он просто… сердце у него такой нежностью сочится прям, когда страх наконец отступает. И кажется, что его даже может легко смазать просто вот… от ощущения вот этого тепла груди. Настоящего семейного спокойствия. И теперь он, сам тоже не раздеваясь, все же немного робко забирается на кровать. Тимофей уже заполз Серафиму на грудь, а Арсений лежал с другой стороны, предпринимая попытки дорваться до лица хозяина и от полноты чувств его немного погрызть, поэтому для Глеба место слева от него освободилось — и он тут же этим пользуется. Сворачивается в клубочек под боком Плаксы, уместив голову на его плече, и просто… — Знаешь, я… — начинает он. — Не то что бы раньше не ценил, но, скорее, в полной мере не осознавал, как… Как нам с тобой друг с другом хорошо просто потому, что это мы. Ты и я. И пусть ты сейчас нас не помнишь, я… я уже люблю этот момент. Не то что бы он какой-то особенный, мы так с тобой и нашими братанами делаем довольно часто, но… Нет, сейчас я действительно ощущаю все по-особенному. И я очень тебя люблю, Сим. Я не буду торопить тебя вспомнить, что ты тоже любишь меня, но… Просто хочу, чтобы ты знал, что вообще-то… делаешь это очень сильно. И сам… Мягко смеется, потираясь кончиком носа о его щеку. А у Серафима даже сейчас, блять, этот традиционный режим прилипалы активируется. Ведь, несмотря на то, что сверху придавил нихуя такой не худенький лысый брат, волосатый брат поджирал вторую щеку, а третий, к счастью, не брат, а то было бы неловко, сам ластился к нему, Плакса все равно выворачивается так, чтобы губами мазнуть куда-то чуть ли не в бровь. — А знаешь, в чем прикол? — еще более вкрадчиво, чем в лифте, интересуется Серафим. — Я знаю, что ты меня любишь. И я знаю, что я сам ебать как сильно тебя люблю. Всего лишь-то… Осталось об этом, блять, вспомнить.