Consumption

После Гарри не может уснуть. Мысли о той ночи в Нурменгарде не дают ему покоя, и в темноте квартиры образы мучают его снова и снова. Гриндевальд не должен был умереть, для этого не было причины. Риддл не должен был просто стоять там и тщетно пытаться убедить Гарри в своих добрых намерениях, потому что не было никакой разумной причины и для этого фарса… Если только это вообще не было фарсом, и он говорил чистую правду. Воспоминание Гарри о дуэли расплылось в лихорадочный калейдоскоп на грани смерти, но вдруг выплыл один момент. Риддл вставил Обезоруживающее заклинание куда-то между Круциатусами. Казалось, он целился в Гарри, но Риддл был мастером финтов, скрывающим истинную цель до последней секунды. Он мог тайно целиться в Гриндевальда. Он безусловно попал в Гриндевальда, хотя тогда это не имело значения; тот призвал палочку обратно и немедленно вернулся к полноценным Бомбардам. Но Гарри вскакивает с кровати, чтобы перерыть свои записи и перечитать ту книгу о волшебных палочках… «Известно, что Бузинная палочка причудливо наказывает тех, кто использует её против воли законного хозяина, искривляя саму энергию магии в направлениях, противоречащих логике». Смерть Гриндевальда противоречила логике, но это вовсе не было удачей, не так ли? Гарри точно знает, как он умер. Риддл дважды предал Гриндевальда во время той дуэли, он заполучил верность Бузинной палочки, и он обратил Смертельное заклинание Гриндевальда против него самого. Это была единственная возможность, о которой Гарри тогда даже не подумал, — что Риддл мог (в своей собственной извращённой, непостижимой манере) быть в некоторой степени на его стороне. Он думает об этом сейчас. Он верит, что это правда, хотя не может до конца понять, почему. Когда Гарри наконец осознаёт это новое откровение, сквозь окно начинает пробиваться свет. Он стонет, опускает голову на стол и изгоняет Нурменгард из своих мыслей. Вместо этого он пытается представить себя через сотню лет, копошащимся в саду с Джинни, ссорящимся, как старая пара на пике блаженства. Возможно, это виновато недосыпание, но он просто не может этого представить. (Его мозг с коварной лёгкостью подбрасывает другую сцену: они с Риддлом уже слишком стары для дуэлей, но всё ещё сражаются на расстоянии, через рулоны и рулоны пергамента, споря, не стал ли квиддич скучным теперь, когда уровень смертности наконец упал до нуля.) Он бросает взгляд на парадные мантии, ожидающие в шкафу, — кричаще-золотые, возможно, выбранные слишком поспешно, — и оставляет их в покое. Одетый просто, он аппарирует к Норе. — Гарри, дорогой! — Миссис Уизли выглядит взволнованной, всё ещё в халате, с волосами, заколотыми для завивки. — Как чудесно тебя видеть, но мы не ждали тебя ещё как минимум час, у меня только фруктовая тарелка готова… — Всё в порядке, — торопливо говорит Гарри. — Мне на самом деле нужно поговорить с Джинни. — О. — Она заглядывает внутрь, а затем снова смотрит на него. — Она вернулась поздно, я не уверена, что она… — Я не сплю. — Джинни появляется за ней, её красные глаза встречаются с глазами Гарри. — Вообще-то, так и не уснула. Миссис Уизли смотрит на них обоих, хмурясь, а затем смеётся. — Ну, немного бабочек в животе перед таким днём — это нормально! Я оставлю вас вдвоём, торт вот-вот привезут, а мне нужно подготовить подставку… Они смотрят ей вслед, дожидаясь, пока она скроется из виду, чтобы снова повернуться друг к другу. — Насчёт прошлой ночи, — говорит она, как раз когда Гарри выпаливает: — Я был не совсем честен с тобой. Джинни замирает. — Давай ты начнёшь. Гарри кивает, в животе у него порхают определённо не те бабочки. Он начинает медленно, тщательно подбирая слова. — Ты говорила мне некоторое время назад попытаться перестать зацикливаться на Нурменгарде, потому что мысли об убийстве Гриндевальда заставят меня чувствовать себя ужасно и виновато, хотя мне это не нужно. — Когда Джинни кивает в знак согласия, голос Гарри крепнет. — Ну, я не перестал. И я… возможно, нарушил кое-какие правила и снова нашёл Риддла. — О Мерлин, что он опять задумал? — Ничего, — говорит Гарри, сбитый с толку её гримасой. — На самом деле, он смертельно болен. Джинни моргает. Затем она трёт глаз, словно ожидая проснуться от странного сна. — … Я бы сказала, что он заслуживает этого, — наконец комментирует она, — но что-то подсказывает мне, что всё не так просто. — Так и есть. — Гарри выдыхает, чувствуя, как в груди становится легче. — На самом деле всё чертовски ужасно. Мой мозг как яичница-болтунья, и не потому, что он наложил на меня Обливиэйт. Джинни хмурится. — Ты бы знал, если бы Риддл наложил на тебя Обливиэйт? О. Точно. — … Я почти уверен, что это не потому, что он наложил на меня Обливиэйт, или Конфундус, или что-то в этом роде. — Плотина прорвана, правда хлынула потоком, и Гарри не смог бы остановить слова, даже если бы попытался. — Когда твои часы показывают, что я «Потерян» и «Дома», это потому, что я в его квартире, просто помогаю ему с едой и составляю компанию, мелочи вроде этого. Я не до конца понимаю, почему он вообще заболел… — Особенно если он законный хозяин Бузинной палочки, потому что тогда теория о пытках неуправляемой палочкой отпадает. — Потому что он хронически неспособен сказать всю правду; он всё ещё пытается либо уберечь меня от неприятностей, либо спасти свой образ, я не знаю. Но факт в том, что он умрёт в ближайший месяц или два, и я не могу с этим смириться. Последнее предложение вырывается из него, раздирая горло, и он чувствует себя легче, как только признаётся в этом кому-то ещё. Джинни, кажется, чувствует это, глядя на него с беспокойством. — Я не могу честно сказать, что мне не всё равно на Риддла, — замечает она, — но это ужасная ноша для тебя. Почему ты не сказал мне раньше? — Я не думаю, что он хочет, чтобы люди знали… но он и не запрещал мне говорить тебе, — отвечает Гарри, ощупывая путь по зыбкой почве. — Так что я не знаю. Мне казалось неправильным не сказать тебе. Я не знаю, почему чувствовал, что не могу. Джинни медленно кивает, переваривая откровение. — Знаешь, я думала, что схожу с ума. Я видела, что у тебя на уме что-то важное, мы все видели, но я думала: ну, я твоя невеста. Если происходит что-то важное, ты, конечно, мне расскажешь. Немой упрёк повис в воздухе между ними. Гарри позволяет ему упасть в сердце. — Прости, — бормочет он. — Я так, так виноват. — Ладно. — Джинни не смотрит ему в глаза. Вместо этого она смотрит вниз, на свои туфли, так долго, что Гарри тоже смотрит вниз, гадая, есть ли в них что-то особенное. — У меня тоже есть кое-что тебе сказать. Ты знаешь Гвен? Она снова поднимает взгляд и видит, что Гарри приподнял брови, удивлённый. — О. Точно. Конечно, знаешь. Ну, — она морщится, — ты был занят, так что я много дополнительно тренировалась в квиддиче, учитывая приближающийся Кубок мира. — Конечно. — Так что я проводила с ней много времени, — говорит Джинни, на удивление неуверенно. — Потому что она капитан. — Именно. — Правильно, — говорит Гарри, чувствуя себя совершенно потерянным. — А потом вчера вечером, после твоего ухода, она немного перебрала. — Щёки Джинни медленно розовели; теперь они почти одного цвета с её волосами. — И она сказала мне, что если бы я не была помолвлена с таким славным парнем, буквально победителем Гриндевальда, она бы забрала меня домой и трахнула бы до потери сознания. … Понятно. С тихим хлопком она зарывается лицом в ладони. — Я не знаю, слышал ли кто-нибудь ещё. Но я не знаю, слышали ли все. Там было действительно много Огневиски. — Джинни? — И я с ней не флиртовала, — настаивает она, запуская руки в волосы. — Но оглядываясь назад, я и не не флиртовала. — Джинни. — Да? — Чего ты хочешь? Её лицо искажается от тревоги. Секунду спустя оно расслабляется в тихом понимании. — Я не люблю её, — говорит она ему. — Даже капельки. — Я и не думал, что любишь. — Но… — Джинни опускает руки и пожимает плечами. — Я больше не та маленькая девочка, которая пишет тебе сонеты. Вместе они оглядывают комнату, забитую букетами и бумажными фонариками, готовыми зажечься на вечернем приёме. — Ты бы хотела… — Он делает паузу, проверяя слова пару раз, позволяя им улечься. — Ты бы хотела сегодня устроить большую вечеринку, но, может быть, без свадьбы? И её глаза загораются — тем же светом, от которого раньше болело его сердце, когда он был всего лишь пятикурсником. — Ты пойдёшь со мной, просто как друг? — Буду польщён. — Тогда да. — И кстати? — Его губы кривятся. — Я почти уверен, что Гриндевальда победил Том Риддл, так что у Гвен есть моё полное благословение. Джинни разражается смехом. Это похоже на маленькую встречу выпускников Хогвартса, когда им наконец удаётся убедить миссис Уизли, что плакать не нужно. Гарри встречает гостей вместе с Джинни, взявшись под руки в знак солидарности, объясняя, что, нет, они больше не пара, и да, гости могут остаться и насладиться угощением, даже если откажутся от запланированных подарков. Луна настаивает на том, чтобы вручить им свой подарок в любом случае — золотое ожерелье с подвеской, похожей на забавный треугольный глаз. — Оно символизирует Дары Смерти, — мечтательно объясняет она. — Гриндевальд создал им дурную репутацию, как и убийства, и галлюцинации… но я верю, что они могут принести много добра. Тебе повезло происходить из рода Владельца Мантии, Гарри. Гарри думает о пророчестве Гриндевальда, теперь полностью неверном и неактуальном. Явится тот, кому под силу одолеть Тёмного Лорда, рождённый в роду, окутанной смертью. — Спасибо, Луна, — говорит он вслух. Когда она смотрит на них в ожидании, Джинни передаёт ожерелье Гарри, который неохотно надевает его на шею. — Смотри, там Дамблдор, — говорит Джинни, указывая на фигуру, только что ставшую видимой вдалеке. Смело угадывать чью-то личность с такого расстояния, но никто другой не стал бы носить такие ярко-вишнёвые мантии, особенно в сочетании с оранжевыми сапогами и малиновой шляпой сверху. Большая часть толпы оборачивается, чтобы уставиться на него, но Гарри смотрит в другую сторону, на Целительницу, которую он нанял для Тома. Она прячется на другом краю празднества, одетая в неуместную тёмно-серую одежду. — Джинни, — тихо говорит он, — кажется, что-то случилось с Риддлом. — Шокирующе. — Она сохраняет бесстрастный вид на мгновение, а затем быстро целует его в щёку. — Иди, делай, что должен. — Иди в постель к Гвенни. Она отталкивает его назад с усмешкой, которая переходит в улыбку, и он, спотыкаясь, тоже улыбается, уверенный, что они вызывают замешательство, и не слишком обеспокоенный этим. Осторожно пробираясь сквозь толпу, он направляется прямо к Целительнице. — Что случилось? — Бывают моменты, когда долг Целителя защищать конфиденциальность, — бормочет она, — вступает в конфликт с долгом спасать жизни пациентов. Не совсем встречаясь взглядом с Гарри, она теребит подвеску на своей шее. На ней изображена серебряная змея, плотно обвившаяся вокруг палочки. Сердце Гарри падает. — Ему стало хуже? — Я не могу ответить на это. — Он уже в Св. Мунго? — Я не могу ответить на это. — Я сейчас же еду в Св. Мунго, — заявляет он. Он ждёт мгновение. Когда она не пытается его остановить, только крепче сжимая пальцы вокруг подвески, он мгновенно аппарирует туда. Когда он приземляется, золотое ожерелье со стуком бьётся о его грудь. Он качает головой, делая паузу на минуту. Затем он аппарирует к себе в квартиру и достаёт Мантию-невидимку из тайного шкафа, заново укреплённую некоторыми рунами, которые использовал Риддл. Вооружённый мантией, он немедленно возвращается. Он озадаченно хмурится на указатель, а затем направляется к лифту. Он попробует второй этаж, «Магические болезни»… — Что ты здесь делаешь, Поттер? — рявкает Аврор Чанг, стоящая в лифте. Кнопка второго этажа уже нажата. — Э-э… — Он заходит внутрь рядом с ней, избавленный от необходимости отвечать, когда лифт взмывает вверх. Когда он останавливается и они оба выходят на второй этаж, он требует: — Что ты здесь делаешь? — Том Риддл объявился, из всех людей. — Она качает головой в неверии, подходя к стойке регистрации и показывая значок. — Утверждает, что умирает от какой-то маггловской болезни. Св. Мунго, конечно, сообщили нам. — Я думал, он больше не в розыске. — Не в розыске, — говорит она со вздохом. — Но всё равно по протоколу необходим аврор, с концентратом Сыворотки Правды на случай предсмертного признания. Не говоря уже о… — Она украдкой оглядывает приёмную. — На случай, если он действительно был так высоко в организации Гриндевальда, как ты говорил, у него может быть много криминальных сообщников, которые выползут из всех щелей, чтобы навестить его. Но, — она фыркает, отметая всё это взмахом руки, — что ты здесь делаешь? Сегодня твоя свадьба, я запланировала твой отпуск месяцы назад! — Я не по работе. Э-э. Я навещаю Тома Риддла, — говорит он и ей, и регистратору. — Прекрасно, вы в списке разрешённых посетителей, — немедленно отвечает регистратор. — Палата 232, прямо по коридору. Он поворачивается обратно к ошеломлённо молчащей Чанг. — … ты же сказала мне завести личную жизнь, — бормочет он, разворачивается и убегает. В палате 232 тихо, как в склепе. Риддл лежит на одинокой койке, одетый в больничную рубашку стерильно-белого цвета. Над ним склонилась медиведьма, хмуро проверяя его жизненные показатели палочкой. Она смотрит на Гарри, когда он открывает дверь. Риддл — нет. — О, какая неудачная задержка, мистер Поттер, — говорит она приглушённым голосом. — Он был совершенно уверен, что посетителей не будет. Я спрашивала о других друзьях и родственниках, но вы были единственным в его списке, видите ли… — Он спит? — говорит Гарри, тоже понижая голос. Она извиняюще качает головой. — Не совсем. Его только что погрузили в магическую кому. Это стандарт лечения в подобных случаях — дать организму последний шанс побороть болезнь. Но с тем, как мало магии у него осталось… Дыхание перехватывает, Гарри делает резкий шаг вперёд. Риддл выглядит уже мёртвым — бледный и безмятежный. Наконец-то обретший покой. — Вы можете попрощаться, хотя боюсь, он не услышит, — говорит она, в голосе звучит тёплое сочувствие. Гарри кивает, едва слушая. Гарри уже попрощался с Риддлом, две ночи назад. Они добрались только до половины записи того старого квиддичного матча, и Риддл записывал всё более абсурдные теории о том, как команды могли бы изменить свои трюки, чтобы технически они не считались фолами («Если бы она только наложила это рассекающее заклинание без палочки, её бы всё равно арестовали, но по крайней мере её команда не получила бы штраф!»), и Гарри встал в притворном возмущении и сказал: «Всё, Риддл, спокойной ночи». Он сказал это с явным смехом, нисколько не думая. Теперь ему придётся попрощаться по-настоящему. Он не знает как. Ведьма повернулась, чтобы свериться с каким-то медицинским текстом, и Гарри поднимает руку, чтобы коснуться щеки Риддла. Мгновение спустя он отдёргивает её, хотя никто не видит. Никому нет дела. (Риддл на смертном одре, но сердце Гарри подступает к горлу, разбиваясь вдребезги в груди.) — Он больше не очнётся, боюсь, — вздыхает она, оборачиваясь и направляясь к двери. — Я оставлю вас наедине. Как только дверь закрывается, Риддл шевелится, издавая тихий стон боли. Его глаза трепещут, открываются и останавливаются на Гарри. — Что случилось? — бормочет Риддл. Не моргая, не понимая, Гарри смотрит на него. — Ты… Ты должен быть в коме. — Я сам вышел из нее. — Он с усилием поднимает руку, показывает её Гарри и немедленно опускает на сердце. — Парные сигнальные руны, моя разработка. На руке Риддла не видно никаких чернил. Впрочем, они могут быть невидимыми. — Где вторая? — спрашивает Гарри. Затем он медленно смотрит на свою собственную руку, едва вспоминая призрачный ожог. — Я потом наложил на тебя Обливиэйт, — говорит Риддл. Его голос звучит устало, но отчётливо; несколько часов без кашля, должно быть, восстановили его голосовые связки. — Я не жалею об этом. Хмурое лицо Гарри становится жёстче. — Сколько раз ты накладывал на меня Обливиэйт, если точно? Риддл испускает долгий, страдальческий, дребезжащий вздох, с трудом удерживая глаза открытыми, пытаясь просверлить взглядом стерильный белый потолок. — Принеси Сыворотку Правды. — … Что? — Не смей передавать мои слова в свой отдел, пока меня должным образом не кремируют. Иначе каждый другой некромант ринется за удовольствием осквернить труп предателя. — Да. Да. — Гарри вскакивает со стула у койки Риддла. — Минуту. Чанг, придя в себя от удивления, передаёт Сыворотку Правды, когда он просит. — Но при тебе должен быть сертифицированный стенографист… — Некогда! — кричит он, уже летя обратно по коридору к Риддлу. Медиведьма оставила у койки Риддла стакан и кувшин с водой, и Гарри наливает половину во флакон с сывороткой. Это концентрированный порошок, и он едва не расплёскивает воду, торопясь размешать. — Держи. Когда Риддл пытается поднять стакан, его руки трясутся. Гарри бросается вперёд, чтобы помочь, поднося край стакана к его губам, и Риддл видимо глотает зелье. Вскоре его глаза фокусируются на Гарри, он приподнимается на подушке, становясь под действием Сыворотки более собранным. — Давай. — Сколько раз ты накладывал на меня Обливиэйт? — спрашивает Гарри, выбрасывая слова, как пули. — Один раз. На шестом курсе. Мне нужно было, чтобы ты забыл, что я нанёс на тебя руну. — Почему ты вообще сделал мне татуировку? Сыворотка Правды развязывает язык Риддлу, а может быть, и приближающаяся смерть; Гарри никогда не слышал, чтобы он звучал так открыто. — Руна должна активироваться только если ты окажешься в по-настоящему ужасном кризисе. И если это случится, я хочу знать. — Как на самом деле умер Гриндевальд? — Потому что я приказал Бузинной палочке убить его. Очевидно. — Очевидно, — повторяет Гарри с немного истеричным смехом. — Ты когда-нибудь был ему по-настоящему верен? — Ему? — Он фыркает. — Я же сказал тебе, нет. Видишь ли, я знаю магглов, и я знаю их… артиллерию, и я знаю точно, сколько боли они любят причинять всем «отличающимся». Я бы не посмел нарушить Статут Секретности, если бы у меня не было каждого признанного правительства каждого магического вида под моим каблуком, и, возможно, даже тогда нет. — Значит, ты вообще не поддерживал Гриндевальда? — говорит Гарри, почти шатаясь от облегчения. — Не стану отрицать некоторого влечения к его изучению Тёмных Искусств и к масштабу его амбиций. — Глаза Риддла смягчаются; всматриваясь в них при ярком больничном свете, Гарри не видит ни намёка на красный. — Но Гриндевальд также говорил о помощи магическим детям в жестоких маггловских семьях. О восстановлении справедливости. Создании приютов. Мне бы очень хотелось поработать над этим. Мысль о том, что Гриндевальд работает с маленькими беззащитными детьми, ужасает. Возможно, должно быть так же страшно, если речь о Риддле. И всё же неподдельная искренность его признания, подкреплённая Сывороткой Правды, сжимает грудь Гарри. — Я мог бы что-то сделать? — Гарри подаётся вперёд и сжимает руку Риддла. — Есть ли что-то, что кто-то ещё может сделать, чтобы не дать тебе умереть? Риддл не вырывается из его хватки, просто приподнимает одну бровь. — Скажи мне, почему тебе не всё равно. Почему ты здесь, а не на свадьбе, которую ты так тщательно планировал так долго. — Мы с Джинни поговорили, и мы как бы… переросли друг друга в какой-то момент. Риддл был не совсем неправ в своей тираде, когда обвинил их в том, что они сошлись по удобству не меньше, чем по намерению. Не то чтобы Гарри планирует признавать это в открытую. — Она променивает тебя на Гвеног Джонс. Шанс быть с настоящей знаменитостью, — добавляет Гарри с усмешкой. — А что касается того, почему я здесь, а не занят покраской свадебного торта во что-то кроме белого, ну, я теперь считаю тебя другом. В некотором роде. Я имею в виду, я не хочу, чтобы ты умирал. Пока Гарри говорит, каждое слово звучит всё более нелепо. Это не первый раз, когда Риддл спрашивает его, почему он продолжает приходить, и он никогда не мог объяснить это. Он не может объяснить влечение, которое чувствует к Риддлу, даже самому себе. Риддл закрывает глаза с едва заметным покачиванием головы. — Я принёс тебе Мантию-невидимку, — выпаливает Гарри, — на случай, если становление Хозяином Смерти может тебя спасти. — Становление Повелителем Смерти делает человека намного лучше в убийстве, — бормочет Риддл, всё ещё с закрытыми глазами. — Но это не надёжно защищает от того, чтобы его убили. Если бы это было так, поверь мне, я бы ограбил тебя намного раньше. — Но стоит попробовать, правда? — Он роется в карманах и достаёт переливающиеся складки, встряхивая их. — Ты планируешь злоупотребить этим? Устроить массовое убийство или что-то в этом роде? — Я не планирую, нет. — С трудом Риддл приподнимается, чтобы Гарри мог накинуть на него мантию. — И если бы я собирался устроить массовое убийство, сомневаюсь, что был бы невидимым. Сложно получить признание. — Это был сарказм? — спрашивает Гарри, пока Мантия разворачивается, её край падает к его ногам. — По большей части. Я мог бы получить признание, был бы я невидимым или нет. Гарри бросает на него взгляд. — У меня нет намерения использовать Дары Смерти, — внезапно объявляет Риддл, — чтобы причинить кому-либо боль. У Гарри захватывает дух от того, что он может услышать, как Риддл говорит что-то, и просто, безоговорочно верить в это. Поэтому он поднимает Мантию, накидывая её на голову Риддла. Риддл поджимает колени к груди, и Гарри аккуратно расправляет складки над ним, глядя, как его худое, хрупкое тело исчезает целиком. Риддл исчезает из виду. Гарри ждёт. А затем новый приступ кашля разрушает чары. Руки Риддла появляются снова, чтобы откинуть капюшон. — Я не чувствую никаких изменений, — сухо сообщает ему бестелесная голова. — Кроме того, это чрезвычайно ценный магический артефакт; ты мог бы стереть с него пыль. — Прости, — говорит Гарри не только по этой причине. Как запоздалая мысль, он взмахивает палочкой, накладывая быстрый Скоргифай. Пальцы Риддла сжались вокруг воротника Мантии, так же, как той ночью в Нурменгарде. Его глаза блестят так же, как тогда, освещённые огнём, которому Гарри не мог дать названия. — Ты выпьешь Сыворотку Правды и скажешь мне снова, что считаешь меня другом, в некотором роде, которого ты больше не хочешь видеть мёртвым? — Хотя его голос саркастичен, глаза блестят от любопытства, голодные и жаждущие. — Это бы много значило, если бы я мог по-настоящему в это поверить. После секундного раздумья Гарри выпивает остаток сыворотки. Зелье тёплое, расцветает вокруг сердца. — Почему ты здесь, Гарри? — снова спрашивает Риддл. — Почему тебе не всё равно? — Потому что я безумно влюблён в тебя. Оба замирают. Выражение лица Риддла комично искажается. Гарри щурится на флакон и поднимает его к свету, чтобы проверить, не подменили ли Сыворотку Правды на Амортенцию в какой-то момент. Не подменили. Он помнит по книгам, которые они читали вместе задолго до того, как им было положено, ещё на втором курсе. Амортенция перевернула бы его мир, раздвинула бы тучи ради одного озарения, как удар молнии. Любое приворотное зелье сделало бы так. И всё же правда в том, что он не чувствует никаких изменений. Нет внезапной влюблённости, нет новой одержимости. Это похоже на то, как если бы он наткнулся на то, что давно потерял, — крайне неудобно и крайне правдиво, основополагающая истина его мира встаёт на своё место. — Я влюблён в тебя, Том, — говорит Гарри, пробуя, как звучат эти слова. — Я хочу, чтобы ты был жив, и я хочу тебя, и мне будет разбито сердце, когда ты уйдёшь. Риддл замирает ещё на мгновение. Затем он падает на матрас, раскатисто смеясь, вся койка сотрясается от силы его смеха. Подозрительно сильный, живой звук для человека на пороге смерти. — В этом нет ни капли смешного, — протестует Гарри. Он не знает, смущаться ли, возмущаться или бояться, что Риддл вот-вот испустит дух. Сквозь всё это Риддл продолжает смеяться — громко, нахально и живо, даже когда сбрасывает мантию, как тряпку, и снова появляется в поле зрения. По какому-то чуду он ни разу не кашлянул за всё это представление. — Я не умру сейчас, — выдыхает Риддл с безумным блеском в глазах. — Боже, мы все не так истолковали проклятое пророчество, не так ли? Второе сердце в объекте — буквально, а первое — метафорично, и мы все это упустили! — Риддл, клянусь, если ты не объяснишься сию минуту, мне придётся… Риддл перебивает его, прежде чем он успевает сформулировать ультиматум. Он практически набрасывается на Гарри, вцепляясь в его мантию и заставляя его потерять равновесие. Он притягивает его к себе в поцелуй. Это целомудренное, но твёрдое прикосновение губ. Сначала Гарри слишком ошеломлён, чтобы осознать, но Риддл остаётся рядом, пока он не приходит в себя, его губы настойчивы. Мгновение спустя он отстраняется и изучает выражение лица Гарри. Глаза Риддла темны от открытого намерения поглотить. Было время, когда Гарри бежал от этого выражения. Когда он снова атакует, под немного лучшим углом, Гарри отвечает. Он начинает верить в глубине души, что это не будет последним поцелуем, и Риддл всхлипывает ему в губы не от боли, и Гарри намерен пожирать каждый из этих звуков до конца своей жизни. Если Риддл — Адское пламя, грозящий поглотить всю его жизнь и душу, Гарри будет гореть с радостью. — Мы будем жить. — Когда Риддл снова отстраняется, запыхавшийся и оживший, его руки обхватывают лицо Гарри, невероятно нежно. — Мы оба будем жить. — Я знал, что ты драматичен, — заявляет Гарри. Риддл (нет, теперь он Том, как когда-то давно) мычит в знак согласия, приподнимая одну бровь. Развалившись на спинке койки, как на троне, он изящно отпивает из своего кубка. Это его третья чаша Обезвреживателя Паразитов за три часа, потому что его магическая иммунная система ожила, и он поглощает целебные зелья так же быстро, как котлы Св. Мунго могут их производить, становясь сильнее и бодрее с каждой дозой. — Я знал, что ты любишь эффектные выходки. Ты убиваешь Тёмных Лордов, ты уничтожаешь ничего не подозревающие квоффлы, и был тот случай на шестом курсе на седьмом этаже, который нам определённо стоит теперь обсудить, — говорит Гарри, разрываясь между возмущением и смехом. — Но я не могу поверить, что ты чуть не умер, хотя мог бы просто скупить «Сладкое королевство», как все нормальные люди. Том хмурится на него. Это было бы устрашающе, если бы Гарри не видел обожания в его глазах. — Это подлинное, задокументированное медицинское состояние, — парирует Том. — Редкое, но я не первый человек, который потерял магию из-за любви, когда она казалась безнадёжно безответной. — Ты начал терять её сразу после Нурменгарда? — Когда ты хотел моей смерти, да. — Он пожимает плечами и продолжает, прежде чем Гарри успевает хоть как-то смягчить эту оценку. — Не стоит приписывать себе всю заслугу, впрочем; я предполагаю, что здесь есть сильный генетический компонент. — Почему ты так думаешь? — Так умерла моя мать, — говорит он, допивая остатки из кубка залпом. — Она умерла в родах, хотя была достаточно обучена магии, чтобы избежать этого. Для неё мой отец был стоил того, чтобы умереть. Он выплёвывает эти слова, горькие и отчаянно печальные. Гарри никогда не мог удержаться, чтобы не помочь ему, даже если Том не может попросить об этом. Поэтому он забирает пустой кубок из рук Тома и заменяет его одной из своих собственных рук. — Возможно, он стоил того, чтобы умереть, но ты стоил того, чтобы жить. Ты всегда стоил, даже если она не могла этого увидеть. Том отвечает сдержанным кивком, быстро хватая следующее зелье, чтобы выпить. Оно отвратительно-зелёное, с пеной, похожей на мох, плавающей сверху. Рассматривая его, Том кривится. Гарри думает о том уродливом яде, которым Том, должно быть, поил себя годами, в тишине своей собственной головы. Часть его переполнилась и вытекла наружу в ту ночь, после того как он помог Гарри выбрать кольцо для Джинни. Гарри не будет притворяться, что его любовь, только что открывшаяся, может мгновенно стереть эти раны. — И ты стоишь того, чтобы тебя любили, — тихо предлагает он. Глаза Тома взлетают вверх, и Гарри чувствует лёгкое прикосновение Легилименции, скользящее по самой поверхности его разума, чтобы проверить, всё ли он ещё имеет в виду, теперь, когда Сыворотка Правды перестала действовать. Он не уверен, что Том осознаёт, что вторгается таким образом. Он не сопротивляется зондированию. Он будет ждать целую жизнь, если придётся, пока Том не поверит ему. — Что ты хочешь делать дальше? — побуждает Гарри, свернувшись калачиком на краю койки Тома. Том — неудержимая сила, а Гарри — неподвижный объект, и персоналу Св. Мунго ровно три часа назад, когда закончилось время посещений, не удалось выдворить его. — Я спланировал кампанию массового истребления, — гордо докладывает Том. — Я отомщу и истреблю эту чёртову бактерию. Гарри откидывается назад, приятно удивлённый. — Это… чертовски амбициозно, и я поддерживаю тебя всем сердцем. — Сначала мне понадобится твоя помощь в другом. — В чём? — Ну, я намерен восстановить себя как ценного, если не добропорядочного, члена общества. — Том складывает руки за головой и вытягивает свои длинные ноги, касаясь пальцами ног бёдер Гарри, устраиваясь для интенсивного стратегического совещания. — Это будет хорошее начало, когда мы вдвоём выиграем для Англии Кубок мира. — То есть, после всего этого, ты всё ещё считаешь, что пророчество Гриндевальда верно? — восклицает Гарри в неверии. — О, абсолютно. Я видел его в том исполнении на пятом курсе, после того как… наткнулся на Омут памяти Дамблдора, и это пророчество — подлинное. — Том поднимает Бузинную палочку и взмахивает ею, молча наполняя свой кубок последним назначенным зельем. Гарри мог бы просто налить ему, но он не станет лишать Тома удовольствия. — Значит, ты признаёшь, что ты Тёмный Лорд. — На пенсии, — говорит он, — если только кто-то не будет настолько глуп, чтобы снова пойти против тебя. — Полагаю, ты достаточно «отметил» меня. — Гарри рассматривает свою руку с невидимой татуировкой. — Не могу поверить, что у тебя хватило наглости. — Этот знак спас тебя, — фыркает Том. — Иначе я мог бы не узнать, что нужно вмешаться в Нурменгарде. Гарри вынужден согласиться. — И это моё сердце поддерживало биение твоего той ночью, — продолжает Том. Каждый согласный звук становится жестоко отчётливым. — Гриндевальд посмел направить на тебя Смертельное заклинание, и я вернул его в его собственную грудь, и я никогда не пожалею об этом. Гарри не попросит его жалеть. Возможно, ему следовало бы ужаснуться, глядя на человека, способного убивать и ни секунды не сомневаться. Но когда речь идёт о Гриндевальде, Гарри не хочет раскаяния Тома. — Моё сердце тоже поддерживало биение твоего, не так ли? — задумчиво говорит Гарри, хмурясь. — Если бы я женился на Джинни, если бы я был кем-то другим, у кого просто не было бы способности любить тебя, ты бы… — Жалко угас бы, да. Гарри с силой выдыхает. — Я понятия не имел, совсем, какой властью я обладал над тобой. — Властью одолеть Тёмного Лорда, — цитирует Риддл. Жестокость в его голосе сменяется нежностью, столь же сырой и опасной. — Ты обладал ею годами. С тех пор, как ты столкнулся с целым кланом дементоров и озарил всё чёртово небо силой своего духа, и своей воли, и своего сердца. Он упал с неба в тот день. Том поймал его. — Как ты думаешь… как ты думаешь, мы падём? — осторожно спрашивает Гарри. — От руки друг друга, я имею в виду. — Я рассчитываю на это. Глаза Гарри расширяются от тревоги. — Ты глупец, если думаешь, что я не сделаю этого, как только выберусь отсюда, — прижму тебя к ближайшей горизонтальной поверхности. Гарри взрывается смехом и внезапной, всепоглощающей благодарностью. — Тогда я отвечу тебе тем же. Давно После «Явится тот, кому под силу одолеть Тёмного Лорда, Рождённый в роду, окутанной смертью, От отца, кому трижды семь лет, И Тёмный Лорд отметит его как равного, Ибо тот будет обладать силой, неведомой ему самому, И оба они падут от руки друг друга, Ведь сердце одного будет хранить биение другого.» Альбус Дамблдор кружит в своём кубке сладкое манговое ласси, наблюдая за счастливой парой на самой необычной свадьбе. Из-за прошлых трагедий ни с одной стороны нет кровных родственников. Одна сторона заполнила эту пустоту толпой хороших друзей, в то время как другая, похоже, выбрала компанию иного рода. Альбус насчитал не менее семи змей, ползающих по празднику и вызывающих повторяющуюся панику, сворачивающихся в цветочных букетах и под тяжёлыми скатертями. (Кстати о скатертях, они самого любопытного цвета. Почти цвета Гриффиндора, красный, роскошно вышитый золотой нитью, но алый затемнён до оттенка запёкшейся крови.) — Прекрасная пара, не правда ли? — говорит Гораций Слизнорт в двенадцатый раз за вечер, его язык развязался от обильного Огневиски. — Я говорил тебе, Альбус, я помню, когда они впервые пошли вместе? Это было на одной из моих маленьких вечеринок, ты знаешь… Во главе стола Гарри Поттер, облачённый в мантию кремового цвета, вышитую ярко-красными цветами, шепчет что-то своему новому мужу на ухо. Одетый в чистый бордовый, почти исчезающий, как тень, рядом с Гарри, он сканирует комнату эффективным, оценивающим взглядом. Затем он фыркает и произносит ответ, без сомнения, столь же острый, как рассекающее заклинание. Их взгляды встречаются, и они обмениваются заговорщическими улыбками. Прекрасная пара, признает Альбус, но странная и несочетаемая во многих отношениях. Тёмный Лорд (якобы на пенсии, и Альбус намерен сидеть сложа руки и наблюдать, пока тот не докажет, что это ложь) — не самый интуитивный выбор для одного из самых благородных молодых волшебников, которых Альбус имел честь знать. Они — силы природы, равные и прямо противоположные. Они встают из-за стола, намереваясь танцевать, но Гарри падает, прежде чем они успевают, споткнувшись о довольно экстравагантный шлейф Гвеног Джонс-Уизли. Том падает вместе с ним, не желая выпускать его руки. Так один падает от руки другого, и, как подозревает Альбус, это не в первый раз. Они почему-то становятся от этого сильнее. Альбус вспоминает то пророчество, над которым он ломал голову часами одним летним днём, когда Геллерт был ещё рядом. Забавно, правда, как всё само собой устраивается?