Consumption

После — Я заканчиваю завещание, — сообщает Риддл Гарри. Он больше не тратит времени на пустые слова. Он более-менее в сознании, но уже не притворяется, что всё в порядке: его попеременно бросает то в жар, то в холод, несмотря на все зачарованные одеяла, которыми он укутан. Он принимает питательные порошки по предписанию целителя, но они не остановили того, как с него тает вес, пока он не становится почти скелетом. — Понимаю, — почти шёпотом отвечает Гарри. — Воскрешающий камень достанется Отделу Тайн, — бесстрастно докладывает Риддл, его голос — хриплая тень прежнего себя. — Согласно самым надёжным текстам из библиотеки Отдела… — Гарри приподнимает бровь, потому что Риддл точно не должен иметь доступа к этой библиотеке. — У него ещё более жуткая история, чем у палочки. Безумие, зависимость, самоубийства… Я встречал предыдущего владельца и не пожелал бы такой участи даже тому, кого едва терплю. — Так ты отдаёшь его Министерству, — сухо замечает Гарри. Риддл пожимает плечами: — Невыразимцы — самые подходящие владельцы. Если они позволят ему себя уничтожить, это их проблема. — С тенью улыбки в глазах он тянется к Бузинной палочке, бесполезно лежащей на тумбочке. — Говоря об артефактах, которые приносят больше проблем, чем стоят, я хочу оставить её тебе. Он не отдаёт её сразу, просто переворачивает в руках, затем кладёт обратно. Гарри даже не думает брать её. Её верность, скорее всего, уже принадлежит ему, и это был бы наименее кровавый переход в истории Бузинной палочки, но Гарри не нужна эта проклятая ветка. — Можешь тоже передать её в дар, если хочешь, — бесстрастно заявляет Риддл. — Но когда возьмёшь её, придётся подписать контракт с клятвой, что ты не Альбус Дамблдор под личиной, что ты не берёшь её для Альбуса Дамблдора и что, насколько тебе известно, эта палочка не попадёт в руки Альбуса Дамблдора. Гарри странно смотрит на него, затем вздыхает: — …Хорошо. И спасибо. — У меня почти ничего больше нет, что я мог бы законно задекларировать, — бормочет Риддл, оглядывая пустую квартиру. — Остальное улажено. О, если я оставлю тебе «Молнию», обещаешь не сломать шею? — Эта штука — смертельная ловушка. — Гарри пытается рассмеяться, но из горла вырывается скорее влажный всхлип. — Значит, да? — Конечно да. — Его взгляд падает на питона, обвившего шею Риддла, как шарф. — А как насчёт… — Помнишь Рубеуса Хагрида? Он у меня в долгу. Гарри стонет, вспоминая безобидного, неуклюжего парня, который казался таким же пуффендуйцем, как и гриффиндорцем. — Пожалуйста, скажи, что ты не шантажируешь его. — Я пытался, но, кажется, он не понял угрозы. — Уголки его губ дёргаются вверх — первый проблеск настоящего юмора за много дней. — Он согласился взять моих змей. Видишь ли, я однажды помог ему вырастить акромантула в течение полугода в Гриффиндорской башне. — Ты что? — Его благодарность чиста и вечна, — говорит Риддл, каким-то образом умудряясь звучать и искренне, и с отвращением одновременно. — Он поклялся обращаться с моими змеями как с собственными детьми. Они будут жить как короли, если он случайно не сядет на одну из них. Змея шипит у его шеи, и он гладит её, начиная отвечать на парселтанге. Но его горло сдавливает спазм, он хватается за платок, промахивается и ловит кровь рукавом ночной рубашки. Змея, яростно шипя, сжимает кольца, словно пытаясь утешить его, обвиваясь вокруг шеи. Он гладит её, и взгляд Гарри приковывают тонкие, нежные пальцы; змея защитно сворачивается у ключицы Риддла. На мгновение Гарри хочется сделать то же самое. До свадьбы осталось два дня. Братья Уизли запланировали небольшую вечеринку накануне, в честь Джинни и Гарри. «Ночь ведьм», — называет это Рон, — «как девичник и мальчишник». Гарри считает, что это нормально, лишь бы там не было настоящих ведьм (одна недавно попыталась откусить ему кусок шеи на работе). Приглашения разосланы узкому кругу старых друзей по Хогвартсу, а также паре любимых коллег Джинни. — Есть кто-то ещё, кого нам стоит пригласить для тебя? — спрашивает Рон утром накануне. — Авроры не при делах, готовые повеселиться? Гарри думает о Риддле, практически прикованном к постели, едва способном проглотить миску бульона или чашку чая. — Никого для меня, спасибо. Он рассказывает Риддлу о завтрашней «ночи ведьм». — А потом свадьба, так что ближайшие два дня я буду занят. Но если тебе что-то понадобится, пришли сову, хорошо? Риддл открывает рот, чтобы поиздеваться над вкусами Уизли в алкоголе, но его накрывает такой кашель, что он теряет голос окончательно. Когда грудь перестаёт содрогаться, он пишет записку: он больше не будет хорошей компанией. Он говорит Гарри уходить. — Я могу, если ты хочешь, — отвечает Гарри, прочитав записку несколько раз. Он достаёт старое радио, магически изменённое, чтобы записывать некоторые звуки. — Но я нашёл один магазинчик, где продают старые трансляции квиддича. Действительно хорошие матчи. Один, где было семьдесят семь нарушений — я подумал о тебе. Он кладёт радио в дрожащие руки Риддла. Их взгляды встречаются, и глаза Риддла подозрительно блестят. И внезапно Гарри переполняет, прорываясь наружу — влага течёт по обеим щекам. — Я не хочу твоей жалости. Никогда не хотел, — пишет Риддл с нахмуренным лицом. Он с силой толкает бумагу в сторону Гарри, хотя его собственные глаза всё ещё красны. Гарри читает и кивает, грубо растирая щёки. У него нет названий для всех чувств, сдавивших горло, но если бы они были, жалость была бы далеко внизу списка. — Можно мне остаться ненадолго? — выдавливает он, снова ужасно неуверенный в том, где они с Риддлом. — Можем послушать начало матча вместе? Челюсть Риддла сжимается, его рука дёргается к перу, пытаясь, очевидно, выдать «нет». Гарри остаётся на месте, тихо ожидая увольнения. Риддл вздыхает и берёт перо. «Я был бы очень рад», — пишет он. Странно уходить после работы в паб вместо того, чтобы мчаться к Риддлу. — По кружке Огневиски для всех! — зовёт Фред из уютного заднего столика в «Трёх мётлах». — «Старый огневиски Огдена», если не возражаете! — Он многозначительно смотрит и на Гарри, и на Джинни. — Вы оба уже пробовали Огневиски, да? Джинни, одетая в глубокий синий цвет с элегантно уложенными волосами, кивает: — Пробовала. У Гвен традиция — пробовать все местные напитки после каждого выездного матча. — Все? — Джордж приподнимает бровь, словно впервые видя младшую сестру. Джинни закатывает глаза: — Я не покупаю всё подряд. Это Гвен делает, а я просто стаскиваю её бокалы, когда она не смотрит. — Кстати о дорогой Гвен, где она? — спрашивает Фред. — Задержалась в Министерстве, подаёт апелляцию на дисквалификацию. Глаза Рона загораются: — После того, как она сломала метлу тому парижскому вратарю? Гарри хмурится: — Я не слышал об этом. — Думаю, он хорошо заплатил, чтобы это не попало в газеты, — комментирует Гермиона. Видя его замешательство, она прочищает горло: — Другой вид метлы, Гарри. — Гвен была права, он делал неприличные комментарии о её груди на поле, — безмятежно говорит Джинни. — И если ты назовёшь её «Гвенни» в лицо, Фред, она сломает и твою метлу. Через минуту приносят стопки, и Рон встаёт с тостом: — За Гарри и Джинни. Пусть у вас будет долгая и счастливая жизнь… — И пусть ты перестанешь писать Гарри любовные стихи, — прерывает Джордж, глядя на Джинни, — теперь, когда ты наконец заполучила его навсегда. Глаза Гарри вылезают из орбит: — Любовные стихи? — Да, она писала тебе сонеты с одиннадцати лет… Все замолкают в ожидании, пока Гарри делает первый глоток Огневиски. Оно жжёт, но не так сильно, как он боялся. Он легко глотает. — Ты уверен, что ты новичок? — подозрительно спрашивает Рон, и Гарри кивает. — Неплохо, — говорит Джинни. — Большинство выплёвывают. — Затем она поворачивается к Джорджу в негодовании: — На моём дневнике было семь разных замков. — Мы знаем, ты сама напрашивалась, чтобы мы его прочитали! — Он ходит с блестящими кудрями, как дьявольские силки, — цитирует Фред, приложив руку к сердцу, — и одним взглядом превращает моё сердце в воздух. Должно было быть «лохматые кудри» для Гарри, но в остальном — поэтический шедевр. Хотя Гарри прикрывает рот рукой, он не может сдержать смех, готовый перелиться через край, как пузырьки в сливочном пиве, которое Гермиона благоразумно заказала. — Я написала это, когда мне было тринадцать, — с замечательным самообладанием говорит Джинни, — и это было не о Гарри, на самом деле. Это был год, когда я увлекалась Томом Риддлом. Гарри давится Огневиски и выплёвывает часть обратно в бокал. К счастью, Рон справляется ещё хуже — он разбрызгивает его по всему столу. — Этот злобный выродок? — восклицает Рон, вытирая разлитое. — Что вообще кто-то в нём находил, я честно не понимаю… Разговор перетекает в хвалу их старым квиддичным дням и всем победам, которые они бы одержали, если бы Слизерин не возвёл мошенничество в ранг искусства. Затем Рон начинает говорить о перспективах Британии на Кубке мира, теперь, когда война окончена и соревнование наконец-то расписано. Джинни подтверждает, что да, она планирует пробиваться в национальную сборную, а Гермиона начинает распространяться о юридических сложностях заявки Ирландии на проведение игр. Фред и Джордж начинают придумывать линейку товаров для продажи на матчах, потому что верят, что смогут полностью революционизировать индустрию шумовых устройств. Остальные морщатся, опасаясь за свои барабанные перепонки, но в целом не спорят. Энергия за столом почти осязаема, все их надежды переполняют будущее. Гарри изо всех сил пытается сосредоточиться на здесь и сейчас, выпивая одну стопку за другой и утопая в радостном шуме, строго отгоняя мысли о холодной квартире в маггловском Лондоне. Гвеног Джонс врывается через несколько часов, распахивая дверь и объявляя: «Я снова в деле!» — и мгновенно зарабатывая аплодисменты всего бара. Она вразвалку направляется к их столику, неся какой-то особый коктейль, горящий ярко-малиновым пламенем. Джинни буквально светится в этом свете, ослепительно счастливая. — Поттер, рада снова тебя видеть, — говорит Гвеног, кивая ему. — Джинни, ты выглядишь сногсшибательно, но… — не обращая внимания на огонь, она осушает свой бокал залпом. — Если хочешь попробовать «Дьявольский огненный шар», иди за своим. Это твой звёздный вечер, не таскай у меня по каплям. Джинни начинает протестовать, что она никогда бы не сделала ничего подобного, хотя её ярко-красный румянец говорит об обратном. Она и Гвеног сразу же завязывают лёгкую беседу об апелляции, болтая о тех коварных парижских рефери. Гермиона касается локтя Гарри, когда он тянется за очередной стопкой. — Гарри, — говорит она, — тебе, возможно, стоит притормозить с Огненным виски, завтра важный день. Она говорит это бодро, но в голосе чувствуется беспокойство, что он переборщил. Он полагает, она может быть права; под его лёгким настроением таится нарастающая усталость, стоит ему только позволить себе подумать о ней. Все протестуют, когда он встаёт, но он извиняется, и они понимающе бормочут о том, что ему нужно беречь силы на завтрашний вечер. После прощания, которое затягивается ещё на пятнадцать минут веселья, он выходит, аппарирует домой и изо всех сил пытается заснуть. Нурменгард Чёрное пламя погасло, стены замка застонали, и труп Гриндевальда распластался на полу. Игнорируя всё это, Гарри и Риддл смотрели только друг на друга. Лицо Риддла стало невыразимо странным — пугающим и сияющим. Он опустил обе палочки, тисовую и бузинную, и спрятал их в чёрную мантию. Затем он поднял руки в знак капитуляции. (Гарри не верил этому. Не мог. Ходили слухи, что Риддл в совершенстве овладел беспалочковой боевой магией, находил способы разрушать стены одной силой воли.) С нерешительностью, ему несвойственной, Риддл сделал шаг вперёд. — Гарри. Гарри моргнул. Риддл не называл его так, с их первой встречи в Хогвартс-экспрессе, и он знал это. Это был призыв к чувствам, просто способ смягчить его. — Я никогда не был по-настоящему верен делу Гриндевальда. Эта одна фраза скрутила сердце Гарри вспышкой надежды. Он сделал несколько шагов вперёд сам, не замечая, затаив дыхание. — Ты шпион? — …Официальная позиция была бы смертным приговором. Гриндевальд был мастером-прорицателем, так были сожжены два последних агента Дамблдора. Он изящно оправдывался. Было очевидно, что Риддл всё ещё владеет своим серебряным языком, раздвоенным языком, который привёл его товарищей-слизеринцев к гибели. И хотя он не применил явной ментальной магии, на мгновение Гарри захотел согласиться с ним, захотел поверить в раскаяние и сожаление, чётко прописанные на лице Риддла. Но война проделала дыру в сердце Гарри, и он не осмелился довериться ни тому, ни другому. — Но зверства, клянусь, меня там не было. Не пожары, не крушения… — Конечно не было, — сказал Гарри. Лицо Риддла невероятно просветлело, будто ему и вправду было не всё равно, что думает Гарри. Будто он не просто прокладывал путь, чтобы использовать Гарри для реабилитации своего образа, чтобы снова вползти в общество. Гарри сохранял нейтральное выражение. — Я ни на минуту не думал, что ты будешь выполнять грязную работу Гриндевальда, — сказал Гарри. — Ты просто помогал её планировать. Вдоль этого зала когда-то стояли статуи, пока дуэль не разнесла их в щепки. Риддл замер, словно сам превратился в статую. — Пожары, — голос Гарри, выскользнув из-под контроля, набрал жар. — Крушения. Армии инферналов, наводнившие Европу, — ты не сражался в окопах вместе с ними, ты просто поднимал их и выпускал… — Ради цели, Гарри. — Ради высшего блага, я уверен. — Ради нашего блага… — Твои руки в крови по локоть! Риддл впервые за вечер вздрогнул от этих слов Гарри. — Клятва на крови, — закричал Гарри, внезапно сорвав горло. Вся фрустрация лет войны выплеснулась, как переваренное зелье; стены замка, казалось, стонали в ответ. — Дамблдор был готов разорвать его в прошлом году, но ты украл его для Гриндевальда! — Альбус Дамблдор держал его в руках десятилетиями, — прошипел он в ответ. — Если бы он когда-нибудь был готов разорвать его, он бы уже сделал это, но его любовь сделала его слабым. Единственный способ, которым Дамблдор снова сразился бы с Гриндевальдом, — это если бы Гриндевальд разорвал пакт, и я пытался дать ему этот шанс! — Ты отдал ему и Воскрешающий камень, — выплюнул Гарри. — Ты стал его личным некромантом, ты представляешь, сколько вреда ты причинил? — Я сделал невозможное, — сказал Риддл, приближаясь, его чёрный плащ колыхался вокруг, как тени при свете свечей. — Я напугал Дамблдора, я вытащил его из укрытия. Он должен был ворваться в Нурменгард, а не ты. — Ты… — И я, — плавно перебил Риддл, — не так сильно отличаюсь от тебя, как ты, кажется, думаешь. Я принимал трудные решения, и ты волен не одобрять мои методы, но клянусь тебе, Гарри, моё сердце на правильном месте. — У тебя нет сердца, — прошептал Гарри. И Риддл искренне рассмеялся — звук, редкий, как песнь феникса. — Ты правда так думаешь? — За последние пару лет, что ты сделал правильно, Том? — вызов сорвался с губ Гарри. Имя Риддла выскользнуло случайно. — Ты всё ещё жив, не так ли? Он жив. Гарри был мальчиком, который всё ещё жил, вопреки фактам, логике и зловещему пророчеству. Гриндевальд пал, но Гарри — нет. Этот факт всё ещё не укладывался в его голове. — Гриндевальд доверял мне, поэтому я тянул время, — сказал Риддл, нет, пропел. — Я убедил его, что тебе лучше остаться в живых, я выигрывал время… — Ты наслал на меня пять Круциатусов! — И ни один не попал в тебя. Представляешь, сколько мастерства для этого нужно? — Думаю, ты не можешь попасть в цель, которую не видишь, — пылал Гарри. Ему было жарко, и он приписывал это Мантии-невидимке, всё ещё накинутой на голову. Риддл не мог его видеть, и всё же сделал ещё один шаг прямо к Гарри. Когда он успел подойти так близко? — Я всё объясню. Просто послушай меня, Гарри, — сказал он, голос его был искажён непривычной мольбой. — Как твои слизеринцы слушали, и посмотри, куда это их привело… Протест Гарри затих, когда Риддл протянул руку к его лицу. — Тебе правда не всё равно на слизеринцев? — бесстрастно сказал Риддл, его руки колебались. — На узколобых пуристов крови, слишком высокомерных и самодовольных, чтобы увидеть свою смерть? Затем он откинул капюшон мантии Гарри, осторожно, почти благоговейно. Его лицо смягчилось. — Тебе не всё равно, — прошептал он, глядя в глаза Гарри, их сознания едва соприкоснулись. Гарри показалось, что глаза Риддла стали красными, как у некромантов, и что-то в нём дрогнуло, когда он увидел, что сейчас они — тёплого карего цвета, который он помнил. — Как всегда. Так рад сражаться, даже за дураков, которые этого не заслуживают. (Каким-то образом он превратил оскорбление в нежность.) Гарри был жив, а Гриндевальд — нет. Пророчество объявило это невозможным. Гарри был жив, и Риддл тоже, и разве это не было чудом? Риддл не двигался, чтобы убить его, только пытался умаслить его своими непостижимыми причинами. Гарри не мог отодвинуться, даже если бы хотел, пока карие глаза Риддла впивались в его собственные. Пока руки Риддла всё ещё лежали на спине Гарри, всё ещё были сложены на мантии… Сердце Гарри остановилось. Риддл был жив, а Гриндевальд — нет. Риддл стоял над телом Гриндевальда, в идеальном положении, чтобы занять его трон. Риддл носил Воскрешающий камень на руке, небрежно, и Бузинная палочка была у него в кармане. Риддл смотрел прямо на Гарри, несомненно, используя тончайшую легилименцию, чтобы заморозить его и притупить рефлексы, даже когда он впился когтями в Мантию-невидимку. Он смотрел на Гарри, как хищник, словно собирался поглотить его целиком. Внезапно задрожав, несмотря на мантию, Гарри понял, что он никогда не имел значения для Риддла. — Ты, — выдохнул он. — Ты — Тёмный Лорд из пророчества. — …Что? — Лоб Риддла нахмурился той привычной морщинкой, как когда он сосредотачивался на экзамене. Он звучал искренне озадаченным. Гарри шагнул назад, вырывая мантию из его рук. — Ты не получишь свой последний Дар. — Я… — Риддл запнулся на словах; Гарри задался вопросом, когда он в последний раз попадался на лжи. — Это не то, чего я хочу! — Я не имею никакого отношения к Гриндевальду, — сказал Гарри, не слыша протестов Риддла, пока кусочки головоломки складывались в леденящую кровь картину. — На самом деле. Он убил моих родителей, но он оставил сиротами половину Европы. Он был прав, я не особенный! Я не знал его, я никогда не встречал его раньше, у меня с ним нет ничего общего! То, что я только что убил его, было чистой удачей! — Это было что угодно, но не удача… — Никогда не было причин, по которым судьба должна была связать меня с Гриндевальдом, — продолжал Гарри с непоколебимой уверенностью. — Но с тобой? Гарри замолчал. Лицо Риддла исказилось, искажённое зарождающимся ужасом. — Мы не убьём друг друга, — сказал Риддл, хотя звучал неуверенно. — Я не Тёмный Лорд, — добавил он с опозданием. — Скажи мне, — сказал Гарри, теперь сам почти умоляя, — что у тебя недостаточно крови на руках, чтобы заслужить этот титул трижды. — Комок встал у него в горле, когда Риддл не стал ничего отрицать. — Бьюсь об заклад, единственная причина, по которой мир ещё не называет тебя худшим Тёмным Лордом, — это то, что тебя ещё не поймали! — Правда? — выплюнул Риддл. — После всего, после того, как я позволил тебе жить, всё, что ты можешь мне дать, — это смерть? В ответ Гарри мог только поднять палочку. Два слова. Понадобилось бы всего два простых слова. Дамблдор признался, что жалеет, что не сказал их Гриндевальду много лет назад. И они бы сработали против него, как требовало пророчество; они убили бы Гарри вместе с Риддлом, вероятно, потому что в его распоряжении были два Дара. Риддл не прикасался к своим палочкам. Это одно заставило Гарри замешкаться — тот факт, что единственной реакцией Риддла было снова исказить лицо, ещё один грубый манёвр. Его взгляд, казалось, пронзал душу Гарри, и всё его лицо было искажено болью, тем, что незнакомец назвал бы разбитым сердцем. Пол задрожал, и затем град серебряных ножей вылетел из-за угла, прямо на них. — Протего! — крикнул Гарри. Тисовая палочка сверкнула у его лица, когда Риддл выкрикнул то же самое. Они оба оглянулись: одинаковые массы ножей посыпались на пол в дюймах от их спин, отражённые щитами друг друга. — Защитные чары замка, — рявкнул Риддл, теперь засовывая руку в карман за Бузинной палочкой. — Они почувствовали врагов. В этот момент пол застонал и обрушился, открывая пропасть между ними. Гарри отшатнулся к безопасности как раз вовремя. Риддл не успел, проваливаясь в яму. Не было шансов, что его убьёт просто падение, и на мгновение Гарри подумал прыгнуть за ним. Вместо этого, когда куски стен начали лететь ему в голову с силой, превосходящей оружие бладжеров, он развернулся и побежал, спасая свою жизнь. (Он слышал, как Риддл звал его по имени, падая. Дыра в сердце Гарри пульсировала, умоляя его обернуться.)