Когда ангелы плакали

Санкт-Петербург, июнь 1914 год.

      Дмитрий стоял на перроне Варшавского вокзала, под сводами дебаркадера, и, не отрываясь, глядел на хвост убегающего вдаль «Норд-экспресс», увозившего его драгоценную родительницу в далёкую Францию. – Брат, неужто приуныл? – игриво толкнул плечом его, Всеволод, – Напротив! Нет повода для грусти, – отозвался юноша. – Я уверен, термальные воды озера Бурже и альпийский воздух Экс-ле-Бена непременно пойдут матушке на пользу, и она вернётся к нам абсолютно здоровой. – Вот за что я не люблю вокзалы, так это за здешние оdeur, – поморщился Сева от стойкого запаха шпальной смолы, бросая взгляд на стрелки карманных часов: – Пожалуй, нам стоит поторопиться, поезд в Павловск отправляется через час с четвертью, а нам еще добираться до Царскосельского вокзала. – В таком случае, что же мы стоим, Ваше благородие? – с веселым энтузиазмом отзвался Митя, устремившись к выходу, успешно маневрируя средь снующих по перрону носильщиков и пассажиров. Всеволод последовал за ним. По окончании академии, Наврусов старший исправно служил в Царском селе, в лейб-гвардии собственного Его Императорского Величества сводного кавалерийского полка. В свою очередь Апраксин, по распределению был откомандирован в Павловск, в Отдельный Гвардейский корпус Его Императорского Величества, где вот уже четыре года нес свою службу. Оттого не было у Дмитрия возможности встречаться с братом часто, впрочем, значительно реже случалось видеть Георгия. Однако юноша жил ожиданием встречи с ним, с возрастом примечая происходящие в себе перемены. Детская непосредственность сменилась отроческой увереностью, а дружба с бывшим юнкером превратилась для него в нечто более значимое и серьезное... Он уже не сравнивал Апраксина с мифическим героем, а видел в нем теперь прежде всего мужчину! Чувствуя непреодолимую тягу к нему, будоражащее сердце и плоть желание... При этом осознавая устроением души, всю неправильность и греховность таких порывов. И все же жил ими, мучимый собственной совестью, пряча свои чувства от окружающих, от Георгия, и даже на исповеди от священника. Экипаж мчался вдоль Обводного канала в сторону Ново-Московского моста. Тёплая июньская погода благоволила настроению и долгожданной поездке за город. Щурясь от ярких солнечных лучей, в нетерпеливом предвкушении долгожданной встречи, Наврусов младший удобно расположился на потертом сиденье ландо... – Мне кажется, ты стал черезмерно угрюм и задумчив, – тронул его за колено сидящий напротив Всеволод. – Поделился бы, о чём молчишь? – Возможно, ты просто отвык от меня. А я напротив, именно теперь, вполне счастлив, открыт и весел, – по доброму отозвался Митя, и на мгновение прикрыл глаза, раскинул в стороны руки, с наслаждением подставляя лицо встречному ветру. – Наконец-то закончилась моя унылая жизнь в пансионе. К тому-же, я бесконечно рад твоему возвращению в Петербург и, каникулам в приятной компании. Право, чего ещё можно желать? Да и что может быть лучше? – Ты совершенно прав, брат, – смежив веки и запрокинув голову, согласился Сева. – Пожалуй, ничего лучше и не может быть, ведь из отпуска я вернусь женатым человеком, – он открыл глаза и подмигнул брату. – Наконец-то Катерина станет моей супругой, это ли не истинное счастье? Дмитрий усмехнулся, прищурив один глаз от играющих бликами на его лице солнечных зайчиков, что отражались от окон проносящихся мимо зданий: – Не знаю... Признаться, никакой необходимости, тем более удовольствия, в браке я не нахожу. – Что за нелепость, помилуй? – несогласно нахмурился Сева. – А как же продолжение рода? – Ну, если только это, – равнодушно пожал плечами Митя. – И все же, жениться я не намерен. Наврусов снисходительно поглядел на младшего брата и расплылся в улыбке: – Думаю, ты еще молод и многого не понимаешь, оттого рассуждаешь так. Надеюсь, с годами ты изменишь своё мнение на сей счёт. – Погоди. Как же ? – сердито отзвался Дмитрий. – Мне скоро пятнадцать. Помнится, в свои шестнадцать, ты уже был знаком с Катериной, и имел на тот момент личное мнение и представление о своём будущем. Значит, ты был серьезен в свои годы, а я, выходит по-твоему, напротив, несерьёзен и глуп? Всеволод поднялся и пересел к нему: – Я вовсе не это имел в виду, и не хотел обидеть тебя. Думаю, просто ты еще не встретил барышню по сердцу, но это непременно случится, я уверен. Потому как, ты у нас невероятно красавый и умный молодой человек, – он задорно улыбнулся, пригладив на голове брата растрепавшиеся от ветра волосы. – Я нисколько не обиделся, – с едва приметной досадой ответил Митя. – Просто мы с тобой определённо разные, хоть и родные братья. Надеюсь, ты не станешь, как наш покойный батюшка, принуждать меня делать то, чего я делать не желаю? – Не стану, – расстерянно поглядел на него Сева. – Но смею надеяться, ты не в монахи намерен постричься? – Вовсе нет, – рассмеялся юноша, – напротив, я намерен жизнь свою посвятить военному делу и служению Отечеству. Вскоре экипаж остановился на многолюдной привокзальной площади Загородного проспекта. Братья расплатились с извозчиком и, подхватив свой незамысловатый скарб, поспешили в сторону парадного входа Царскосельского вокзала. Вдоль фасада, бойкие цветочницы предлагали прохожим свежие букеты. Всеволод задержался у одной из огромных корзин, наполненной благоухающими розами. Купив самый большой розововый букет, он догнал Дмитрия в дверях здания вокзала. – Вот, купил Катеньку порадовать, – вдыхая аромат цветов, сказал он. – Да Вы как есть настоящий романтик, Ваше благородие, – иронично бросил на ходу Митя, торопливо направляясь к билетным кассам. – Барышня, будьте любезны, два билета в первый класс до Павловска, –протянул кассирше целковый Наврусов старший. – Павловск, – мечтательно вздохнул Митя и, опередив брата, в нетерпении выхватил из рук кассирши купленные билеты. – Как там у Фёдора Михайловича? – «... Да что это, здесь все, что ли, в Павловск? ...И хорошо, и возвышенно, и зелено, и дёшево, и бонтонно, и музыкально, вот потому все в Павловск», – со всей помпезностью процитировал он Достоевского и рассмеялся, ощущая каждой клеточкой своего естества, как радость долгожданной встречи, плещется в его душе безудержным счастьем. Прозвучал пронзительный свисток, затем раздался удар латунного колокола и поезд тяжело тронулся, зычно заскрипев тяжёлыми колёсами. Дмитрий расположился у окна. Отодвинув гобеленовую занавеску, он наблюдал, как перрон с каждой минутой всё стремительнее уплывает вдаль, оставаясь вместе с Петербургом в прошлом... К слову настоящее, с момента отправления поезда, тоже стало неважным. Важным теперь являлось только то, что будет через какой-нибудь час, день, неделю... То неизвестное, непознанное и оттого прекрасное, долгожданное, летнее, в котором он непременно будет счастлив, пусть и в тайне от всего мира... Из приятных размышлений о ближайшем будущем его вырвал голос брата. – Я распорядился подать холодное ситро. Или ты чаю желаешь? – поинтересовался Сева, усаживаясь на красный бархатный диван напротив и аккуратно размещая рядом купленый букет. – Пожалуй, выпью лимонада. Душно нынче, – нехотя отозвался Дмитрий, глядя на мелькающую вдоль железнодорожного полотна Купчинскую дорогу, отдалённые пролески и луга с разноцветьем трав, которые, казалось, бежали рядом с поездом. Позже, когда кондуктор принёс запотевшую бутылку холодного ситро, наполнив бокалы, Митя наслаждаясь прохладным напитком, искательно посмотрел на брата: – Сева, я давно спросить хотел, а что, Георгий Данилович из дворян? Кивнув, брат допил свой напиток и, промокнув рот белоснежной салфеткой, охотно ответил: – Как-то Георг рассказывал, что предки его, были потомственные дворяне, знатного графского рода. Ещё при императоре Петре Алексеевиче прадед его деда, боярин Пётр Матвеевич Апраксин, вместе с братом были возведены с нисходящим их потомством в графское Российского царства достоинство. Хотя, как припоминал сам Георгий, семья их жила довольно скромно и никогда не входила в великосветский круг, в отличие от предков. Во всяком случае, после гибели отца точно. Хоть и владели они прежде десятком поместий в нескольких уездах. Наврусов-старший замолчал, снова наполнив свой бокал сладким ситро. – И что же, разорились? – обеспокоенно спросил Митя, в нетерпении подначивая брата. Утолив жажду, Всеволод продолжил: – К слову, став вдовой, их матушка какое-то время старалась обеспечить семейству достойную жизнь на доход от поместий. А как она померла, дела стала вести ее младшая сестра. Но, как известно, управление требует определённых знаний, коих тетка Георгия не имела и в делах была вовсе не сведуща. Оттого во всём полагалась на управляющих, а те, по большей части, оказывались людьми нечестными. Одним словом, часть земель спустя время отошли кредиторам, часть пришлось продать, чтобы было на что кормиться, – с сожалением вещал Всеволод. – На сегодняшний день всё, что имеет граф Апраксин – это особняк в Петербурге на Николаевской набережной, да дом в Павловске с усадебным участком, куда, собственно, мы с тобой и направляемся, – печально закончил он, покрутив в руках пустую бутылку ситро. – Получается, невеста твоя бесприданница? – весело подытожил Митя. – Именно так, – радостно кивнул Всеволод и, взяв с дивана букет, в очередной раз вдохнул его божественный аромат. – Но мы, слава Богу, не мещане и не в восемнадцатом веке живем. – И то верно. Не деньгами измеряется счастье, а душевным богатством. Не зря же Господь говорил: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе...», – припомнил юноша строчки из Писания и, снова задумчиво поглядел в окно. Поезд отмерял версту за верстой, за стеклом мелькали болотистые пролески и величественные, мачтовые сосны, возвышавшиеся над изумрудной листвой деревьев своей тёмной хвоей. С запада, у самой линии горизонта, небо отливало синеватой гарью, предрекая дождь. – И всё же, я обеспокоен твоей задумчивостью, – вновь нарушил молчание Всеволод, пристально поглядев на брата. – Если тебя что-то тревожит, откройся, ты же знаешь, я всегда готов помочь. – Ну что ты, родной, – вдруг задористо рассмеялся Дмитрий, – глупости какие. Я весел. А то, что задумчив бываю, что ж в том плохого? О жизни, знаешь ли, иногда поразмышлять весьма полезно... Свистки паровозов и железнодорожные звонки мешались с патриотической увертюрой Чайковского Двенадцатого года, доносившейся из-под купола Павловского вокзала. Длинная платформа пестрела яркими дамскими нарядами и кружевными зонтиками. Тут же суетились няньки с детьми, беспокойные горничные с шляпными коробками и собачками, господа в белых летних костюмах, опекавшие своих супруг, и шустрые носильщики с багажом. Как правило, с наступлением лета в Павловск, как в некий Элизий, стремился почти весь Петербург... Дачная жизнь в этом городке кипела, здесь имели дачи знатные и влиятельные люди, а многие семьи снимали дома на летний сезон. Выйдя из вагона, прикрыв глаза ладошкой от ослепительного солнца, Митя с замиранием сердца глядел по сторонам, выискивая в толпе единственное лицо... Всеволод без спешки вышел следом и, прикурив папиросу, кивнул в сторону массивного, и весьма изящного ампирного здания вокзала. – Георгий обещал ожидать на привокзальной площади в экипаже, рядом с фонтаном, – сказал он, затянувшись папиросой. На перроне пахло вокзальной гарью вперемешку с французскими духами и сигарами. Масштабы здания вокзала и его архитектура вблизи поражали. Задрав голову, Митя оглядел шпиль на крыше. – Красиво, не правда ли? – поинтересовался его мнением брат, следуя впереди через кованую калитку, ведущую к лестнице с правой стороны вокзала, что выходила к площади. – Весьма впечатляет, – согласился юноша, торопливо спускаясь за братом по широким ступеням и мимолётно оценивая взглядом огромные витражные окна. – Поверь, внутреннее убранство этого строения более восхитительно. Чего стоит только один концертный зал с рестораном на три тысячи персон, – охотно делился знанием Всеволод. – Здесь и гостиница есть, и читальня, даже зал для игры в кегли. В своё время в этом концертном зале десять лет кряду играл на скрипке и дирижировал король венских вальсов – Иоганн Штраус, – продолжал увлечённо рассказывать он, бережно прижимая к груди охапку роз. Однако стоило им оказаться среди зелёного массива, окружающего Павловский вокзал, Митя уже не слышал брата. Волнение накрыло с головой, как только он увидел посреди вокзальной площади высокий фигурный фонтан и многочисленные экипажи вокруг. Некоторые пассажиры только устраивались в фаэтонах, другие уже отъезжали в сторону парковой дороги. Полуденное солнце слепило глаза, оттого и разглядеть знакомый силуэт среди безконечной суеты, снующих людей и пролёток было чрезвычайно сложно. Однако сквозь шум экипажей и плеск фонтана послышался знакомый женский голосок, окликнувший брата по имени. И только теперь Митя увидел в одном из припаркованных у фонтана ландо радостную Катерину. Огибая клумбы с фиалками и душистым табаком, Всеволод кинулся к экипажу, в котором его ожидала невеста. Поспешив за братом, Дмитрий с досадой приметил, что Георгия нигде не было. Сердце кольнула лёгкая досада, впрочем глаза продолжали цепляться за лица в толпе... В нескольких шагах от экипажа он внезапно вздрогнул, почувствовав, как со спины его крепко обхватили чьи-то руки, да с такой силой, что стало трудно дышать. Ощутив горячее дыхание на своем затылке и аромат знакомого одеколона, юноша тотчас услышал невозмутимый и до боли знакомый голос: – Ну что, здравия желаю, ведущий счастливец эпохи, и будущий гвардеец Императорской армии! Наврусов расплылся в улыбке и, обернувшись, встретился с насмешливым взглядом любимых синих глаз. – Георг! – радостно нараспев закричал он, даже не думая вырываться из столь желанных объятий. – Вымахал-то как, наверняка уж пуда три весишь, – засмеялся Апраксин, отпуская юношу. Митя настолько был переполнен счастьем и смущен одновременно, что не находил слов. Он просто с обожанием глядел на своего героя и улыбался. – Я, представь себе, на платформе вас ожидал, но пока высматривал в толпе, гляжу, а вы уж по боковой лестнице спускаетесь. Ну, и я следом, – как всегда обворожительно улыбнулся Апраксин. – Сева сказал, что Вы... То есть ты... у фонтана ожидать станете... – пробубнил конфузясь Митя, и не закончив фразу, осёкся... – Надеюсь, добрались с комфортом и без приключений? – не обращая внимания на оторопь юноши, похлопал его по плечу офицер, забирая из рук небольшой чемодан. Дмитрий мотнул головой, словно стряхивая с себя неуместную неловкость: – Добрались замечательно. Да мы прежде матушку провожали на Варшавском... потом вот... сами отправились... – Ну, что же вы стоите? Ехать пора, – услышали они в укор, ожидающей их Катерины. – Действительно, господа, скоро обед, – радостно поддержал невесту Всеволод. Экипаж катился по Садовой, мимо шелестящих от ветра ясеней и серебристых тополей, что смешивались с тёмной хвоей высоких елей, отбрасывающих островки прохладной тени на дорогу. Катя с блаженством вдыхала аромат подаренных ей роз и, утопая в объятиях Всеволода, в красках рассказывала о том, как проводила время на даче в его отсутствие. Расположившись напротив влюбленной пары, Митя молча слушал повествование о девичьих буднях, искоса поглядывая на сидящего рядом Георгия. Хотелось тоже говорить с ним, беседовать обо всём, глядя в глаза, как прежде мечталось в Петербурге и как планировал по дороге в Павловск. Дмитрий отчасти злился на себя за неуместную и непонятно откуда взявшуюся оторопь и робость. – Это замечательно, что Вы согласились приехать к нам вместе с Севушкой, – обратилась к нему Катя, отвлекая от самоедства. – Я благодарен Вам за приглашение, – скромно ответил Митя и снова покосился на Апраксина. – Да будет тебе благодарить-то, – хмыкнул Георгий. – Ты мне, признаюсь, большое одолжение сделал своим приездом. Видишь ли, наши голубки, – бросил он насмешливый взгляд в сторону будущих супругов, – предпочитают проводить время вдвоем, а я как неприкаянный слоняюсь в одиночестве, вот уже три дня кряду, как из офицерского корпуса вернулся. Теперь хоть порыбачить будет с кем, да вечер за партией в карты скоротать. Митя не умел играть в карты и относительно рыбалки был сущий дилетант, однако несказанно обрадовался такому предложению, как самому дорогому подарку, который преподнесла ему судьба. – Я с радостью составлю Вам... вернее тебе, компанию, – оговорившись, тут же поправил себя юноша. – Вы обратили внимание, как вырос Дмитрий? – поинтересовался Всеволод, с гордостью поглядев на брата. – Право слово, узнал я его лишь потому, что он подле тебя шёл, – согласился с ним Георгий. – Будь он один, вероятно, и вовсе не признал бы, хотя не так уж и много времени прошло с нашей последней встречи. Впрочем за это время он заметно вырос, да и повзрослел, даже возмужал местами, – хохотнул Апраксин, слегка токнув Митю локтем. – Двести сорок один день, – пожал плечами Наврусов младший. – Прости, не понял, – недоуменно поглядел на него Георгий. Всеволод с Катериной переглянулись, и с удивлением уставились на юношу. – Я имел в виду, со дня нашей последней встречи с Георгом прошёл ровно двести сорок один день. Крайний раз мы виделись на Покров, на мой день рождения, когда он был проездом в Петербурге и привозил от тебя письмо, – торопливо пояснил он брату. – Однако какая точность, – засмеялся Апраксин. – Определенно, своей замечательной детской странности, и непосредственности ты не утратил. Сева с Катей тоже рассмеялись столь бесхитростному ответу Мити. Изобразив подобие улыбки, младший Наврусов отвернулся и упёрся взглядом в убегающие вдоль обочины кусты отцветшей сирени и набирающего цвет жасмина, ругая себя за лишнюю болтливость. Было досадно и обидно оттого, что Апраксин, хоть и заметил, что он повзрослел, но всё же потешался над ним как над ребёнком. Покуда экипаж мчал вдоль Павловского парка, мимо старых величавых дубов, стройных лип и развесистых клёнов, Всеволод с Георгием, позабыв мимолетный конфуз, не обращая внимания на Митю, который, казалось, погрузился в чтение, стали говорить про увеличение денежного довольствия офицерам и введении нового Устава о Воинской Повинности. Однако Дмитрий только делал вид, что увлечён немецкой поэмой: Ihr naht euch wieder, schwankende Gestalten, Die früh sich einst dem trüben Blick gezeigt. Versuch ich wohl, euch diesmal festzuhalten? Fühl ich mein Herz noch jenem Wahn geneigt? В который раз читал он одни и те же строки, украдкой слушая каждое слово сказанное Георгием, млея от интонации и тембра его голоса... Экипаж проследовал мимо утопающей в саду Миранды, дачи инженера Штейна. Катя, прячась от ярких лучей солнца под кружевным зонтиком, вдруг стала подробно рассказывать, как седьмого дня она вместе с тётушкой и женой инженера посетили Павловский вокзал, где выступала незабвенная Анна Павлова. – Ах, вы не представляете, господа, насколько она грациозна! – обнимая подаренный букет, вещала Катерина, блаженно возведя к небу глаза. – Просто божественно исполняла «Умирающего лебедя» на музыку Сен-Санса. Право слово, публика неистовствовала, замирала и вновь взрывалась аплодисментами, – слегка похлопав в ладоши, попыталась передать она свой восторг… – Ты же знаешь, сестрица, к балету я совершенно равнодушен. И всегда отдавал предпочтение оперетте, – с отстранённым равнодушием отозвался Георгий. – А я обожаю балет, – улыбнулся Сева. – Прошедшей зимой мы с Катенькой были в Мариинском на «Сильфиде» – одно слово – восторг! Помнишь, дорогая? – поцеловал он руку невесты. – О да, это было великолепно, – с нежностью посмотрела она на Севу. Колёса экипажа прогромыхали по Большому каменному мосту. – Видишь, на том берегу пруда в кронах деревьев прячется светлое здание? – склонившись к Мите, слегка коснулся его Апраксин. – Это и есть наша дача. Юноша посмотрел, куда указывал офицер. Действительно, сквозь густые деревья проглядывал светлый двухэтажный дом. Юное сердце забилось с удвоенной силой, но вовсе не от увиденного, а от того самого мимолетного прикосновения и тонкого древесно-пряного аромата английского одеколона «Tabarome», что исходил от Георгия. Митя сделал глубокий вдох, поглядел на родинку над его губой, отчего на ум пришли строки: Они томят, как плотские грехи, На лацкан сюртука тобой пролиты, Воспламеняя чувственные мхи Твои духи! В стороне остался Паульлуст, свернув на дорогу под Дубками, они выехали на Солдатскую улицу. – Что ты читаешь? – с любопытством покосился на книгу Георг. – «Фауст» Гёте, – охотно ответил Митя. Офицер взял из рук юноши издание. – Надо же, ещё и на немецком, – удивился он. – Не ищешь лёгких путей? Дмитрий выпрямил спину и пристально поглядел Георгию в глаза. – Как пишет Гёте: «Трудности возрастают по мере приближения к цели. Но пусть каждый совершает свой путь, подобно звёздам, спокойно, не торопясь, но беспрерывно стремясь к намеченной цели», – с твердой уверенность парировал он.