Когда ангелы плакали

      Утром следующего дня, Дмитрия разбудило звонкое пение зяблика, доносившееся из едва отворённого с вечера окна. Сладко потянувшись, он открыл глаза и тотчас зажмурился от чистых солнечных лучей, заполнивших пространство небольшой комнаты. Растворяясь в счастье, Митя подумал о приятных волнениях, кои сулил ему наступающий день...Как, впрочем, и прошедший вечер, который был обычным для всех обитателей этого дома, кроме него... За ужином велись неспешные светские беседы о скорой свадьбе брата и предстоящей поездке будущих молодожёнов в Павловский Гостиный двор за покупками. Однако юному гостю это было неинтересно, главное, ему посчастливилось сесть за столом рядом с Апраксиным. Слушая упоительный, немного хрипловатый голос офицера, Митя тайком поглядывал на родинку над его губой, не спеша изучая профиль самого прекрасного в мире лица, которое в сгущающихся сумерках казалось ещё более смуглым на фоне белоснежного льняного пиджака, что обтягивал широкие мужские плечи. Молча наслаждаясь ароматом его парфюма, юноша размышлял о том, что теперь, и завтра, будет также, та же мука и то же счастье... Вспоминая минувший вечер, он потянулся, разглядывая сводчатый романский потолок с высохшими разводами на венецианской штукатурке, которые явно говорили о худой крыше графского дома. При этом, пытаясь припомнить, а был ли он прежде счастлив, как теперь? Пожалуй что нет, и не было ничего прекрасней этой маленькой комнатки с сереющими потеками на потолке, и старой кровати из карельской берёзы с бугристой, сбитой периной. Даже древний столетний комод и смешной плетёный сундук, громоздившийся в углу ему чрезвычайно нравились. Однако самым ценным во всём этом великолепии без сомнений была стена, обычная стена которая разделяла его с Апраксиным. «Всего лишь тонкая стеночка...» С этой мыслью Наврусов откинул стёганое одеяло и, вскочив с кровати, направился к окну, на ходу крестясь в сторону старинной иконы Божьей матери «Знамение», что занимала один из углов убогой комнатушки. Распахнув настежь створки, он оперся руками о подоконник, наслаждаясь утренней свежестью, и любуясь с высоты второго этажа белизной облаков, отражающихся в зеркальной глади пруда, которая проглядывалась за кронами тополей и лип. Вдохнув пропитанный утренней прохладой воздух, юноша прикрыл глаза, подставляя лицо и обнажённое тело ласковым лучам, мечтая о необыкновенных проявлениях страсти и счастья, только ему одному понятных... И уж совсем было расслабился, погрузившись в упоительные грёзы, как вдруг с улицы послышалось фривольно-весёлое насвистывание знакомой мелодии алябьевского «Соловья». И действительно, со стороны пруда по садовой дорожке, вальяжной походкой, шагал Апраксин. Атлетичный, подтянутый, с рельефными мускулами обнажённого торса, в белоснежных парусиновых штанах, офицер выглядел как Аполлон. В так своем свисту, он беззаботно размахивал белым тканым полотенцем, которое то и дело цеплялось за кусты растущего на обочине шиповника. От столь откровенной и внезапной картины обнажённого по пояс мужчины, юный гость совершенно растерялся. Словно офицер застал его за каким то неблаговидным занятием, и теперь мог распознать его греховные помыслы. Митя хотел было спрятаться вглубь комнаты, однако не успел... – Доброе утро, Ваше сиятельство. А Вы однако соня! – накручивая полотенце на руку, весело крикнул Георгий. – Доброе, – краснея, отозвался Дмитрий. – А что же никто меня не разбудил? – Так нет никого, – задрав голову и щурясь от яркого солнечного света, ответил Апраксин, вешая полотенце себе на плечо. – Всеволод с Катей уехали в местный Гостиный двор. А тётка с горничной спозаранку отправились в лес землянику собирать, вечером варенье варить станут. Так что спускайтесь, Дмитрий Сергеевич, умывайтесь и станем завтракать в одиночестве. – Есть спускаться! – пытаясь перебороть жгучее смущение, по-военному, бойко откликнулся Митя. Более не мешкая, наспех натянув брюки, он схватил висевшее на спинке стула полотенце и стремглав кинулся к лестнице. Умываясь с рукомойника, в саду, юноша с интересом поглядывал на старинный дом. В ослепительных лучах солнца, средь серебристых клёнов, вековых дубов и вязов, графский дом выделялся старинным фасадом, угловым мезонином с особенным декором, и казался главной частью какой-то живописной картины на холсте неизвестного художника, хранившей тайны не одного поколения рода Апраксиных. Воодушевлённый тем, что на даче они остались совершенно одни, появилась уверенность, что всё внимание Георгия этим утром будет принадлежать только ему. Поэтому, он пообещал себе, что ни за что не станет терять время даром, конфузиться и нелепо краснеть. Обогнув огромную клумбу с алыми французскими розами, что была разбита перед парадным входом по центру подъездной площадки, Наврусов направился в сторону веранды. Через распахнутое окно он увидел офицера, сидящего за столом в уединении, рядом с большим медным самоваром. Что-то увлеченно читая, тот подливал из серебряного кофейника в свою чашку горячий кофе, не обращая никакого внимания на появившего у окна гостя. – Приятного аппетита, – беспечно бросил Митя. – Благодарю, заходи, присаживайся, и позволь на правах хозяина поухаживать за тобой, – обыденно отозвался Георгий, удостоив его лишь мимолетным взглядом. Расположившись напротив, Дмитрий аккуратно развернул на коленях льняную салфетку. – Чай, кофе? Хотя, доложу я тебе, кофе арабский, чрезмерно крепкий, – известил хозяин дома, двигая к юноше тарелку с постным варшавским пирогом. – Пожалуй, лучше чай, – кивнул Наврусов, снова чувствуя неуместно нахлынувшее волнение. – Благодарю, – скованно принял он из рук Георгия хрупкий фарфор с горячим напитком, в очередной раз ругая себя за странную неловкость. Да и досадно было весьма от собственной неуверенности. – Прекрасные цветы, – ляпнул он первое, что пришло в голову, глядя на стоявшую на столе китайскую вазу с большим алым букетом. – О, да! Признаться, розы моя слабость, обожаю этот старинный Прове́нский сорт, право, когда-то матушка покойная любила, – вздохнул офицер. – Впрочем, не стоит об этом. Скажи мне лучше, как тебе у нас, хорошо ли спал? – листая сатирический журнал и, зачерпывая серебряной ложечкой из гранёной розетки клубничное варенье, с будничной обыденностью спросил он. – Я всем доволен, и спал замечательно, – улыбнулся Митя, прежде, чем откусить кусочек клубничного пирога. – Что ж, я рад, если наша скромная обитель пришлась тебе по душе. К слову, в доме местами крыша протекает, поэтому, как только в гостевой закончат ремонт, ты сможешь тотчас переселиться, а пока, извини, придется поютиться. – В комнату для гостей? – поперхнулся юноша. – Угу, – не отрываясь от статьи в журнале, кивнул Георгий, -Довольно просторная, и кровать там большая, правда на другой стороне дома. – Даже беспокоиться не стоит, – отмахнулся Митя. – Это совсем не обязательно, я весьма доволен той, где нынче ночевал. – Помилуй, но крыша же протекает, – усмехнулся Апраксин. – Коль дождь начнется, настоящий потоп случится, это я тебе, братец, точно говорю. Да и неловко, право, ты же гость. – И всё же я предпочту остаться в этой комнате, с твоего позволения. – Ну, как знаешь, – пожал плечами офицер, допивая свой кофе. – Однако чем же мы сегодня займёмся? – закрыв журнал и отставив в сторону пустую чашку, спросил он. – Ты прежде про рыбалку говорил, – вспомнил вчерашний разговор Митя. – Я бы с радостью порыбачил. – Э-э-э, друг мой, – криво усмехнулся Георгий, – на рыбалку нужно по первой зорьке идти, а теперь уж поздно. – Быть может, тогда просто прогуляемся? – не теряя надежды провести время наедине, предложил Наврусов. – Прекрасное предложение, в такую жару можно пойти на речку. Пожалуй, отправимся к Горбатому мосту, – хлопнул в ладоши Апраксин. – Заодно с местными красотами ознакомишься, насколько мне известно, ты впервые в Павловске? Не скрывая радости, Дмитрий кивнул, и расплылся в довольной улыбке. День опредёленно складывался удачно, даже много лучше, чем можно было мечтать. Ко всему прочему, юноша остался весьма доволен тем, что сумел отстоять комнату, потому как лишиться соседства с Апраксиным в его планы вовсе не входило... Закончив трапезу, молодые люди отправились на прогулку. Минуя металлическую калитку в высокой ограде на каменном цоколе, которая охватывала весь сад, по тропинке они вышли к парку Мариенталь. Близился полдень, воздух становился тягучим и жарким, тянуло ароматом горячей хвои, ощущалось приближение полуденного зноя. Со стороны Никольской церкви раздавался певучий перезвон колоколов, возвещавший об окончании обедни. Следуя по пятам за офицером, Митя не отрывал глаз от его статной фигуры, любуясь широкой спиной и твёрдой поступью. Он стал размышлять о предстоящем совместном купании в реке и не мог сдержать нарастающего волнения... – Видишь, поодаль границы нашего сада дом? – на ходу снимая с себя рубашку, махнул Георгий в сторону большого особняка, когда они оказались на берегу пруда. – Дача генерал-лейтенанта Трута. Сам он, правда, царствие ему небесное, преставился прошлым годом, сейчас в его доме дочь с семейством проживает. Пялясь на обнажённый торс офицера, юноша на мгновение замер, но, тотчас взяв себя в руки, с неохотой поглядел в сторону двухэтажного дома со светлыми занавесками на террасах, куда прежде указывал Георгий. – Кстати, генеральская внучка – твоя ровесница, поэтому, если изволишь, могу тебя ей представить, быть может, и подружитесь, – толи в шутку, толи всерьез участливо предложил Георг, лёгким жестом руки взъерошив на голове юного спутника волосы. – Вот ещё, не нужны мне никакие знакомства, – угюмо буркнул Наврусов, недовольно отмахнулся мотнув головой, и удрученно засунув руки в карманы брюк, побрел вдоль берега. Забавляясь его странным поведением, офицер пошел следом. – Вы, Дмитрий, мне кажется, стали слегка угрюмы. Помнится, прежде я за вами такого не замечал, – весело обронил Георгий, стараясь ни на шаг не отставать. Какое-то время Митя шел молча, однако, вскоре остановился и, обернувшись, пристально поглядел мужчине в глаза: – Я, Георгий Данилович, не для того приехал, чтобы заводить знакомства и тратить своё время на барышень, от которых одна бессмысленная болтовня и несусветная глупость. И хотел бы просить Вас, впредь подобного мне не предлагать. Казалось, офицер глядел с хмурым недоумением, но через секунду от души расхохотался, демонстративно подняв руки вверх: – Прости, сдаюсь! Более никаких подобного толка речей, тем паче о барышнях, слово даю. – едва сдержал смех Апраксин. – Однако, всё же, позволь спросить, ты со слабым полом принципиально знаться не желаешь? – задал он вопрос, стараясь придать своему лицу действительно серьёзное выражение. – Отчего же, – пожал плечами Дмитрий. – У нас в гимназии довольно часто устраивались балы, с приглашенными из женской гимназии воспитанницами, я, как принято, вальсировал и ухаживал... Но право, их ужимки, пустые речи, вызывают лишь раздражение и более ничего, – отчасти с некоторым раздражением высказался он. Больше Георгий ни о чем не спрашивал, и часть пути они шли молча. Минуя обелиск в честь основания города, молодые люди вскоре оказались рядом с деревянным береговым зданием. Митя вдруг искренне улыбнулся, словно прежде вовсе не гневался. – А это что за смешной сарай? – кивнул он в сторону неказистой, старинной постройки. – Это, друг мой, «Голландия» – пристанище императорских шлюпок, – охотно ответил офицер. Рядом с древним строением у маленькой пристани в прозрачной воде были видны кили дремавших возле берега лодок. Георгий скинул свои замшевые туфли-оксфорды, закатал белоснежные штаны и, сделав шаг, нарушил водную гладь Мариентальского пруда. – Прежде здесь находилась копия одномачтового трешкота императора Павла, венецианские гондолы, и даже турецкий каик – подарок султана Абдул-Меджида Великому князю Константину Николаевичу. – Где же всё это теперь? – без особого интереса спросил Наврусов, едва касаясь босой ногой кромки воды. – Да Бог его знает. Быть может, тут в «Голландии» и заперты, – задумчиво ответил офицер и, щурясь от яркого солнца, посмотрел на гранитную пристань у подножия Трельяжной лестницы на противоположном берегу. В воздухе юркие чижи плавно скользили над поверхностью пруда, и стремительно уносились к зарослям прибрежных кустарников. – К вечеру, должно быть, дождь будет, птицы низко летают. – Непременно будет, оттого и парит, – согласился Митя, рукой заслоняя глаза от ослепительных лучей. Берег Славянки был пуст, кругом не было ни души, звенящую тишину нарушал лишь неугомонный стрёкот цикад да снующие повсюду стрекозы. Не доходя до Горбатого моста, возле большой плакучей ивы, Апраксин остановился, бросив на траву полотенце и рубашку. – Пожалуй, в этом неприметном месте и искупаемся, – искательно оглядываясь по сторонам, сказал он, расстегивая на брюках пуговицы. Юноша, сжав в руках свои штиблеты, никак не мог справиться с волнением, и старался не смотреть на офицера, делая вид, что разглядывает торчащий над кронами деревьев шпиль и крышу бастиона Императора Павла. В горле пересохло, спина покрылась испариной, и вся надуманная самоуверенность опять летела ко всем чертям. – Дмитрий, что же ты?Раздевайся, барышень тут, как видишь, нет, поэтому можно и без купальных костюмов, – смешливо посоветовал Георгий, снимая вслед за брюками короткие кальсоны. Поглядев на зеркальную поверхность реки, Митя отвернулся и стянул с себя рубашку. Однако, услышав плеск воды, обернулся... Это было неописуемо красивое зрелище. Раскрепощенный и прекрасный во всех смыслах Апраксин, в чем мать родила, неторопливо входил в реку, демонстрируя рельеф широкой, бронзовой от загара спины, подрагивая от прохлады воды мышцами аккуратных подтянутых ягодиц, которые, как и стройные крепкие ноги, в отличии от загорелого торса, были совершенно белыми. «Без сомнений, Георг есть воплощение идеала мужской красоты», – подумал Митя, ощущая приятную тяжесть возбуждения в паху... Отбросив рубашку, он опустился на траву под развесистой ивой. Офицер остановился, постоял, щурясь от ослепительности серебряного блеска воды, и, разбив зеркальную гладь, нырнул, на мгновение исчезнув в тёмной глубине. Наврусов, поджал ноги и обхватив колени, неотрываясь, смотрел на поверхность реки, тщетно пытаясь обуздать свое разбушевавшееся желание плоти. И вот, с шумным всплеском, в окружении сотни водяных алмазных брызг, во всей своей красе, на поверхности вновь появился Апраксин с довольной улыбкой на губах: – Как, Дмитрий Сергеевич, Вы ещё не разделись? – весело выкрикнул он, плеснув в сторону берега водяными брызгами. – Непременно, возможно позже, – краснея, пытался оправдаться Митя, старательно пряча мучительное возбуждение, и ещё крепче обхватывая руками поджатые колени. – Ну, как знаешь, – бросил равнодушно офицер, снова нырнул, и поплыл в сторону моста. С замиранием сердцатДмитрий ловил каждое его движение... Любуясь, как вода мерцает на загорелой спине и упругих ягодицах мелкой стеклянной зыбью. «Какая странная любовь... А может, это и не любовь вовсе? Тогда что же это за чувство такое?» – терзался он, впиваясь глазами в обнажённого мужчину. Его охватила странная дрожь когда он вдруг понял, что выйдя на берег, Георгий предстанет перед ним во всем своем нагом великолепии. Осознав, какую муку предстоит вынести, стараясь отвлечься, юноша растянулся на траве, и лежа на животе, стал разглядывать бледно-зелёных мотыльков, что низко вились над прибрежной травой. Вскоре у самого берега вновь шумно плеснула и затихла вода, он услышал учащённое дыхание Апраксина, а через мгновение почувствовал на своей разгоряченной спине, холодные водяные брызги. – Водичка нынче – сплошное наслаждение. Что ж ты жаришься, Дмитрий? Пойди охладись, – орошая редкими каплями, тронул его за плечо офицер. – Угу, непременно, – пробормотал Митя и, прищурив один глаз, покосился на предмет своей страсти, ещё больше тревожась видом его великолепной наготы. Подняв руки, Георгий вытирал голову белоснежным полотенцем, демонстрируя тёмные подмышки и вздымавшуюся от частого дыхания могучую грудь, совершенно не стыдясь темной дорожки волос, опускающейся к мыску под животом, и мужскому началу... Растерявшись от столь зримого откровения и своего весьма форсированного положения, юноша отвернулся и, тяжело вздохнув, уткнулся лицом в траву. – Что с тобой? Ты сам не свой сегодня. – озабочено спросил Апраксин, устраиваясь рядом. Взяв себя в руки, Дмитрий повернул голову и встретился с изучающим взглядом самых прекрасных на свете глаз. Георгий лежал рядом и буквально сверлил его взглядом. – Душно очень, – вытирая рукой со лба капли пота, сбивчиво ответил Митя. – А впрочем, ты прав, надо охладиться – внезапно согласился он и, вскочив, тотчас устремился к берегу реки, на ходу, неуклюже стягивая брюки. Глядя на эту определенно комичную картину, Георгий расхохотался: – Вот что мне в тебе всегда нравилось, так это твоя добрая странность и привычка обескураживать. Однако молодой человек его уже не слышал, нырнув в спасительную прохладу, он проплыл с десяток сажень в сторону бастиона и обратно, и наконец остудив голову, испытал облегчение. Возбуждение понемногу отпускало, однако непонятно откуда взявшееся чувство стыда было неимоверно остро. Выйдя на берег, юноша схватил брюки и принялся торопливо натягивать их поверх мокрых кальсон. Он так забавно прыгал на одной ноге, пытаясь угодить в штанину, что вновь вызвал у офицера заразительный смех: – Ты бы хоть кальсоны снял, да полотенцем обтёрся, неужто в мокрых так после и пойдёшь? – Ничего, просохнут, – выпалил Дмитрий, продолжая с трудом напяливать брюки. Попытка застегнуть ширинку с первого раза оказалась тщетной, пальцы не слушались, соскальзывая с мокрых пуговиц, и это невероятно выводило из себя... Он злился на нелепость собственного положения и бессилие совладать с постыдным плотским желанием... А еще, на Апраксина за то, что тот в очередной раз потешался над ним. – В Вас, молодой человек, как мне видится, нынче все-же присутсвует некая занимательная странность, – смешливо, с нотками иронии в голосе заметил Георгий, продолжая лежать на траве. Наврусов покосился, и с облегчением выдохнул, увидев на его бёдрах полотенце. – Отчего же? – поправляя рукой сырые волосы, с серьезным видом спросил он. – Не знаю, – прикусив губами сорванную травинку и щурясь от ярких солнечных лучей, ответил офицер. – Ты словно чем-то удручен, и вид имеешь весьма рассеяный... – Это вовсе не так, – стараясь придать выглядеть беззаботно, натянуто улыбнулся Дмитрий, присаживаясь рядом с мужчиной. – Право слово, Вам показалось, Ваше благородие. Хотя, надо признаться, жара на меня плохо действует, так уже случалось прошлым летом, когда мы с матушкой в Ницце отдыхали, – зачем-то соврал он про пагубное влияние жары, и тотчас пожалел о сказанном. – Значит, Вам молодой человек, надобно оставаться на даче и отменить полуденные прогулки, – с твердостью изрек Георгий и, перевернувшись набок, прикурил папиросу. Митя вновь почувствовал неловкую растерянность: – Но мне уже лучше, честное слово, я охладился и теперь прекрасно себя чувствую. Он вновь покосился на молчаливого офицера. Тот подперев голову рукой, и смежив веки, расслабленно курил, с блаженством выдыхая папиросный дым. В желании тотчас сменить тему разговора, Митя обратив внимание на левое плечо мужчины, на котором красовались две весьма прелестные родинки, улыбнулся. – А у меня веснушки, – весело сказал он и забавно поморщился, отмахиваясь от витавшего вокруг папиросного дыма, – Веснушки? – открыв один глаз, лениво переспросил Георгий. – Ну да, веснушки, – радостно кивнул юноша, тыкая пальцем себе в переносицу. – Прям беда с ними, сызмальства никакого спасу от них нет. Хотя няня в детстве уверяла, что это оттого, что в меня солнышко влюблено, потому и веснушки. Но это же сущая нелепость, – продолжая пялиться на мужское плечо, рассуждал он. Офицер, нехотя потянулся, скользнув глазами по его лицу, шее, угловатым подростковым плечам, и остановил свой взгляд на юношеской груди, на которой в солнечных бликах переливался золотом образок Святого Георгия Победоносца. – Он всегда при мне, – тихо сказал юноша, поймав молчаливый взгляд мужчины. – Дай Бог, – держа в зубах папиросу, равнодушно выдохнул Апраксин и, с легкостью отбросив полотенце, неторопливо стал одеваться. Не в силах оторвать от него взгляда, Митя вновь ощутил, как стало тесно в сырых брюках, а сердце сжалось от досадной мысли, что их уединенная прогулка подошла к концу. – Ну, что расселся? – игриво ударил его полотенцем Георгий. – Пора, иначе к обеду опоздаем. Он застегнул последнюю пуговицу на своих парусиновых штанах и, перекинув через плечо рубашку, не спеша направился в сторону Обводной дороги. Наврусов с сожалением поднялся, подобрал с земли свои штиблеты и побрёл следом. – Что же, Дмитрий, твое намерение поступить в военную академию не переменилось? – первым нарушил молчание офицер, когда они вышли на дорогу. – Ты же знаешь, это моя заветная мечта, и кроме того, матушка меня уже благословила, – радостно ответил Митя, в душе радуясь, что Георгию небезразлично его будущее. – Впрочем, я не забыл твою философию о раздаваемых Богом талантах, – с усмешкой припомнил Апраксин, вальяжно положив руку ему на плечо. – К слову, у меня имеется к тебе предложение. Как ты смотришь на то, если я стану обучать тебя, владению боевым оружием и навыкам стрельбы? – Смею ли я надеяться, что ты не шутишь, и оружие будет настоящим? – воодушевился юноша, не веря своему счастью. – Какие могут быть шутки? Я даже доверю тебе свой личный револьвер, – иронично ответил офицер. – Это потрясающая идея, Георг, – обрадованно воскликнул Митя, и с мальчишеской ловкостью крутанулся на одной ноге. – Когда же, сегодня? – Экий ты шустрый, – хохотнул Апраксин. – Во-первых, не сегодня, а во-вторых, ей Богу, не в городе же ты станешь стрелять. – Предлагаю, завтра пораньше проснуться и отправиться в Фёдоровское. – И что же в Фёдоровском? – Видишь ли, имеется там у меня небольшое стрельбище, вот поедем, всё сам увидишь, заодно медком полакомимся. – Медком, на стрельбище? – удивился Дмитрий. – Угу, им самым, – снова загадочно улыбнулся офицер. После полудня на улице стало невыносимо жарко, казалось, что даже воздух вокруг начинал плавиться. Всеволод с Катериной ещё не вернулись. Поэтому, отобедав в компании Апраксина и Софьи Романовны, сразу после трапезы, по их рекомендации, Дмитрий отправился к себе. Так уж было заведено в этом доме – после обеда в жаркие летние дни, нагонявшие сон и негу, все расходились по своим комнатам для послеобеденного отдыха. Оставшись наедине с самим собой, Митя какое-то время лежал на кровати, и закинув руки за голову, глазел в полок, вспоминая откровенные моменты на берегу реки, о которых втайне часто мечтал... В голове возникали вопросы, на которые он никак не мог найти ответ, до конца не понимая, чего ждет от Апраксина и за что любит, если действительно любит? И вообще, имеет ли точное определение это слово и что значит такая любовь? То, о чем он читал в книгах, не совсем соответствовало тому, что доводилось слышать в вольных разговорах приятелей по гимназии. И потом, в романах было прописано о чистой бесплотной любви, тогда как он испытывал к Георгию – настоящую плотскую страсть, которая сжигала изнутри, мучила, отнимая всякую надежду на взаимность. Потому как открыться ему, по понятным причинам было невозможно, оттого, что грешно и стыдно. Повернувшись на бок, он устремил взгляд в распахнутое окно, высокие облака, тонким белым дымом, сливались с нежно-голубым небом. Митя подумал о том, что теперь, когда не нужно постоянно проживать в пансионе, определенно появится возможность видеться с Георгием чаще. Можно будет навещать его в Павловском полку, по воскресным и праздничным дням. Однако, тут же находились противоречивые доводы в придуманном им плане. Терзаясь в сомнениях, вновь задавался вопросом: «Уместно ли будет это и хорошо ли? А если нехорошо, то отчего нехорошо?» Вконец запутавшись в своих предположениях и неопределённостях, не заметил, как уснул. Пробудился он в полной тишине дома, которую нарушали лишь тиканье висящих на стене ходиков и шелест тревожемых порывами ветра деревьев в саду. Взглянув на часы, Дмитрий удивился, что проспал добрых три часа. Сонно потянувшись, он поднялся с постели и подошел к распахнутому окну. Зыбкий солнечный свет местами едва просачивался сквозь бесконечные тучи, затянувшие небо. Ветер приятно обдувал после дневной жары. Подойдя к стене, что разделяла его с Апраксиным, молодой человек остановил маятник ходиков и прислонился ухом к прохладной штукатурке. В комнате Георгия было тихо, впрочем, как и во всём доме. Пребывая в прекрасном расположении духа, Митя наскоро умылся, причесал влажные волосы, надел светлые брюки и новую рубашку ручной работы «D'Avino Napoli», что матушка привезла в подарок из Италии. В завершение обул начищенные до блеска туфли-броги и, взглянув в большое старинное зеркало, что стояло рядом с комодом, спешно вышел в коридор. В доме по-прежнему царила абсолютная тишина. Постояв мгновение у двери ведущей в спальню офицера, он довольно громко постучал, однако ответа не последовало. Но кто бы знал, как велико было желание, с того самого момента, как оказался он в этом старинном доме, отворить эту заветную дверь... Затаив дыхание, Дмитрий прислушался, едва косаясь пальцами дверной ручки, однако, так и не решившись открыть ее, направился к лестнице... К своему удивлению, юный гость застал всех обитателей дачи на веранде. Со стороны сада на приступках Георгий, помогал горничной, раскалывая ножом сосновые щепки для самовара, которая суетилась тут же, накрывая к ужину стол. Всеволод с Катей о чём-то увлечённо беседовали у распахнутого настежь окна, а тётушка, покачиваясь в плетёном кресле-качалке в дальнем углу веранды, уединенно читала газету. – Ах, Дмитрий, голубчик, – увидев его на пороге, радостно вскинулась она. – Выспались? А мы, право, уж хотели посылать Пелагею будить Вас. – Братец, да ты, как я погляжу, прифрантился. Уж часом не на свидание ли? – вместо приветствия, встретил его ироничной шуткой Всеволод. Ощутив неловкость, Митя учтиво поздоровался и, присев на плетёный стул, одарил брата укоризненным взглядом. – Ну это, я думаю, вряд ли, – раздался с крыльца насмешливый голос Апраксина,– К твоему сведению, дружище, твой младший брат категорически отвергает знакомства с барышнями. И меня, можешь себе представить, отчитал нынче по этому поводу как мальчишку. Все присутствующие, с интересом поглядели на Дмитрия. Чувствуя, как краснеют щеки от столь пристального внимания, юноша недовольно хмыкнул: – И что же в этом предосудительного? Допустим, я устал от внимания барышень и теперь хотел бы просто отдохнуть, – уверенно выпалил он. Апраксин с Всеволодом тотчас прыснули со смеху, Катерина мило улыбнулась, а Софья Романовна, взирая с удивлением, поправила на носу пенсне. Митя, пересиливая тайное довольство и в то же время лёгкую обиду, вновь с вызовом поглядел на брата. – Да, именно так, и нет в том ничего смешного. – D'une manière frappante!Позвольте, голубчик, когда же Вы успели устать от внимания слабого пола? – иронично изогнув бровь, спросила тетушка, пристально глядя на Дмитрия поверх блестящих стекол пенсне. – Допустим на балах, да мало ли где... – стараясь выглядеть беззаботно, ответил Наврусов младший, словно говорил о чём-то обыденном. – Ах, ну если на балах, тогда несомненно, – с многозначительной улыбкой одобрительно покачала головой Софья Романовна. Присаживаясь за накрытый к ужину стол, Георгий перекрестился и, не скрывая самодовольной ухмылки, поглядел на юного женоненавистника. Поймав на себе смешливый взгляд, Митя опустил глаза. Было весьма неприятно от подобных разговоров, но более досадно оттого, что Апраксин в очередной раз подтрунивал над ним, тем самым выказывая своё превосходство... Оттого и воспринимал Митя его взгляды с обидой, как указание на признак его подростковой неопытности. Когда Пелагея подала жареных налимов, Дмитрий, тоже перекрестился, и молча приступив к трапезе, пообещал себе более не глядеть на сидящего напротив офицера. Разделывая на своей тарелке кусок зажаренной рыбы, старший Наврусов по-доброму покосился на брата, однако, на этот раз обратился к своему другу: – Ты знаешь, Георгий, думается мне, только ты можешь повлиять на Дмитрия. Потому как он прислушивается к тебе, более того, именно ты являешься для него куда большим примером и авторитетом, чем я. Апраксин вопросительно посмотрел на Севу, наполняя свою и его рюмку ратафией. – Видишь ли, – продолжил Всеволод, пригубив ликёр, – вчера по дороге в Павловск, брат изволил заявить, что в будущем ни за что не станет жениться, и жизнь свою намерен посвятить лишь военному делу, то бишь, в прямом смысле, как ты понимаешь, пожертвовать собой ради служения Отечеству. С одной стороны, это несомненно похвально, и порыв такой отчасти благороден, но с другой стороны, это жертва и не иначе. Должна же быть какая-то золотая середина, – пробуя налима, спокойно рассуждал он, не скрывая недовольства по этому поводу. – Ну, это и вправду еxtrême, – согласился Апраксин, выпил рюмку ратафии и вновь неоднозначно поглядел на Митю. – Право слово, ты же не скопец какой и не монах... Хотя, – недоговорив он вдруг расплылся в доброжелательной улыбке, – все это сущий вздор. Придет время и желания твои в корне изменятся. – Действительно, господа, довольно осуждений, – решительно вступила в разговор Катерина. – Дмитрий Сергеевич молод, ему только чернадцать, а в этом возрасте о женитьбе, как правило, думать совершенно не свойственно. И потом, как известно, в юности всякая мечта в правило возводится, но всё это так переменчиво, – вздохнула она, и с одобрением поглядев юношу, продолжила трапезу. – Воистину, не будьте так категоричны к брату, Всеволод Сергеевич, – присоединилась к беседе Софья Романовна. – Нашему Георгию двадцать четыре, а о свадьбе он и не помышляет, – с укором произнесла она, воззрившись на племянника. – Моё время ещё не пришло, тётушка... – весело отозвался офицер, вновь наполняя рюмки ликером. Слушая поучетельные советы присутствующих, Митя думал о том, что всё это неверно и не может быть верным, потому как никто не знает его душу... «И юный возраст тут вовсе ни при чём, я вполне взрослый человек, чтобы мне сейчас они ни говорили», – думал он, медленно размешивая кусочки рафинада в горячем чае. В книгах прописано, что первые чувства, бывают зачастую поэтическими и весьма легкомысленными. Однако мои чувства есть настоящая драма, даже, быть может, отчасти трагедия, и никому неведомо, какое я переживаю мучительное и сложное раскрытие себя. В отличие от сверстников, увлечённых барышнями, несомненно, я чувствую нечто иное, определенно более глубокое, чем просто некие волнения в процессе отроческого взросления... С досады он вновь задался вопросом: «Что же есть любовь, а что страсть?», и забывшись, коснулся пальцами горячей чашки, резко отдёрнув руку, он вновь невольно поглядел на Апраксина. Поймав на себе взгляд гостя, мужчина посмотрел с прежней усмешкой и, медленно вынув из кармана серебряный портсигар, с позволения дам, закурил. В свою очередь, не выдержав его пронзительного-глубинного взгляда, Дмитрий, смутившись, отвернулся к открытому окну. Тонувший в темноте туч сад шумел от порывов ветра. Среди вишнёвых деревьев, за аллеей, проглядывал купол старинной готической ротонды с тёмными деревянными колоннами, которая в наступавшем вечернем сумраке казалась таинственной и загадочной, отчего притягивала взгляд, хотя при дневном свете выглядела совершенно неприглядно и обыденно. Митя придался размышлениям о вечной несовместимости его мечты с будощностью жизни и безнадёжной неосуществимости его любви, странной и полной греховной страсти, которую он испытывал к мужчине... После ужина Всеволод с Катей ушли в дом читать книгу. Горничная, затворив на веранде окна, зажигала керосиновую лампу. Тётушка, допив свой чай, принялась вслух зачитывать новости из «Петербургского листка» о летних театральных премьерах и фарсах, загодя восхищаясь дивертисментом под названием «Монстр», с участием известных московских артистов, умиляясь вариацией на тему сюжетов о Шерлоке Холмсе. Дмитрию было неинтересно, но подняться и уйти он не мог, потому как Апраксин всё ещё находился здесь... Со скучающим видом юноша наблюдал за начавшейся за окном непогодой, думая о своём, покуда его не вырвал из этого думного оцепенения Георгий: – Дмитрий Сергеевич, я гляжу, Вы совсем заскучали. Не желаете ли партейку в шахматы? – улыбнулся он и, сняв пиджак, повесил его на спинку стула. – Что ж, охотно, – радостно согласился Митя. Софья Романовна, оставив газету, ушла в дом, а Георгий, взяв с буфета шахматную доску, подсел ближе. Он умело расставил фигуры, молча поднялся, отворил одно из окон, и закурил. В это время в небе мелькнула фиолетовым всполохом молния, следом прокатился гулкий раскат грома и с улицы повеяло преддождевой свежестью. Присев обратно на стул, Апраксин закинул ногу на ногу и затянулся папиросой. – Ну что ж, Дмитрий, твой ход, – выдохнув дым, весело сказал он, показывая взглядом на шахматные фигуры. Юноша улыбнулся и сделал первый ход, белыми... Играли они стремительно, партия для Мити была рискованной и по понятным причинам волнительной. Начав атаку, он полагался на одно только вдохновение, потому как его чувства к сидящему напротив человеку не давали сосредоточиться на игре в полной мере. В то время как Апраксин, по обыкновению, долго размышлял, прежде, чем сделать ответный ход, Наврусов пристально разглядывал мужчину. А в голову снова лезли абсурдные мысли: «Вот остаться бы здесь навсегда вдвоем, добиться его расположения... И будь что будет, и пусть матушка и брат будут в изумлении, когда узнают о нас». Потом он представил негодование родных, слёзы, уговоры, крики, проклятия, лишение наследства и всю ту драму, которая могла бы разыграться, будь это правдой. «Господи, какой однако вздор порой лезет мне в голову», – подумал он, рассеяно наблюдая за тем, как партнёр по игре методично делает ход ферзём. В конечном итоге первую партию офицер довёл до глубокого эндшпиля, а во второй Митин король по рассеянности и невниманию, очень быстро оказался на краю доски... – Шах и мат Вам, Дмитрий Сергеевич, – ухмыльнулся офицер, расслабленно откидываясь на спинку плетёного стула. Юноша глупо улыбаясь, вздохнул, всем своим видом показывая, что вовсе не расстроился. – Ты, право слово, невозможно рассеян, – подытожил финал игры Апраксин, прикуривая очередную папиросу. – К слову, ты мне сейчас напомнил сына халифа Шарр-Кане из арабской сказки «Тысяча и одна ночь». Ему любовь мешала сосредоточиться на игре в шахматы. Всякий раз, когда он хотел посмотреть, как красавица, в которую он был влюблён, делает ход, глядел на её лицо. Оттого ставил коня на место слона, а слона на место коня, – рассмеялся Георгий, стряхивая пепел в пепельницу. – Но ты ведь у нас не влюблён, не так ли? Митя отрицательно мотнул головой, радуясь тому, что на веранде царит полумрак, и в блёклом свете керосиновой лампы не видно его залитого краской лица. – Как там писал Кохановский: «Фортуна лишь тому даётся в руки, кто твёрд душой и в радости, и в муке», – смеясь, бравировал офицер. – Впрочем, засиделись мы, спать пора, – лениво поднимаясь из-за стола, сказал он, снимая со спинки стула свой пиджак. Митя нехотя поднялся следом: – Скажи, если утром будет дождь, поедем ли мы на стрельбище? – обеспокоенно спросил он, спускаясь по ступеням веранды следом за мужчиной. – Ну, какая стрельба может быть в непогоду? – после долгой паузы с серьезным видом ответил Апраксин, вглядываясь в затянутое тучами небо, когда они остановились у парадных дверей особняка. – Станем, значит, в шахматы играть или в карты. А ливень будет, непременно будет, – утвердительно сказал он и шагнул в освещённое фойе. Прощаясь с гостем в коридоре второго этажа, пожелав ему спокойных снов, офицер, словно в шутку, обронил: – Ну, коль заливать станет, приходи ночевать в мою комнату, уж как-нибудь уместимся, – и, одарив напоследок его обворожительной улыбкой, скрылся за дверьми своей спальни. Войдя к свою комнатку, не зажигая света, Митя сел на кровать и, застыл взглядом на темном квадрате окна: «Можно ли относится к словам Георга серьёзно или это была очередная шутка?» – размышлял юноша, замечая, как небо всё чаще озаряется яркими бело-голубыми всполохами. – А что если и в самом деле пойти? – задался он вопросом, подходя к распахнутому окну. Прислушиваясь к небесным раскатам, Дмитрий во все глаза смотрел на грозовые вспышки. Моментами тёмная комната до неправдоподобной видимости озарялась молниями, в яркости которых воистину было что-то неземное. Его обдало резким порывом ветра, со стороны шумевшего сада, и тотчас послышались редкие удары капель дождя по карнизу. Он упал на постель, с наслаждением слушая звуки усиливающегося ливня. С надеждой глазея в потолок, ожидая, когда же худая крыша даст о себе знать. В темноте потолок плохо просматривался, оттого пришлось зажечь свечу. Встав на стул, он поднял над головой подсвечник, пытаясь разглядеть долгожданные разводы. Однако, посчитав этот жест чересчур нелепыми, вернулся в постель. «А стоит ли ждать, когда начнет заливать? – подумал он. – Не лучше ли взять и пойти без промедления? Не выгонит же он меня, в конце концов, всё же я гость». Митя поднялся и, приоткрыл дверь. На первом этаже горела тусклая лампа, блёклая полоса света, проникнув в дверной проём, осветила часть его обнажённого торса. «Прилично ли идти в одних кальсонах?» – задался он очередным вопросом и, схватив со стула рубашку, на цыпочках вышел в коридор. Снизу из гостиной доносились тихие голоса горничной и Софьи Романовны. Проследовав к комнате офицера, Дмитрий остановился у заветной двери. Чтобы не привлечь внимание домашних, решил обойтись без стука и с замиранием сердца толкнул тяжёлую дверь, которая тут же отозвалась тихим скрипом. Затаив дыхание, он проскользнул в проём и, сделав пару робких шагов, остановился, остро чувствуя аромат дождя из отворённых в комнате окон. Вокруг царил непроглядный мрак, поэтому пройти дальше он не решился... – И снова здравствуйте, Ваше сиятельство, – раздался из темноты насмешливый голос офицера. А через мгновение спальню озарил мягкий свет лампы. Осветив растерянного босого гостя, который переминаясь с ноги на ногу, нервно теребил в руках свою рубашку: – Ты прежде сказал, если дождь начнется, я могу прийти, – выпалил виновато он и, опасаясь посмотреть на хозяина дома, с растерянны видом стал разглядывать книжные шкафы из тёмного дуба, между которыми висел барометр, и стояли огромные часы из красного дерева с медным диском неподвижного маятника. – И что же, заливает? – иронично спросил мужчина, приподнявшись на кровати и облокачиваясь на многочисленные подушки. – Нет, но дождь усиливается, – пробормотал Наврусов, поглядев исподлобья на огромную дубовую кровать, на которой лежал, укрытый по пояс белоснежной простынёй, во всём своём великолепии, предмет его страсти. Над изголовьем кровати почти во всю стену красовалась старинная картина с потемневшим лаковым фоном. На которой, средь зеленоватых поэтических деревьев, были едва заметны дымчатые облака. На переднем плане в натуральную величину блистала, точно окаменевший яичный белок, дородная нагая красавица. Она стояла вполоборота, развернувшись обнажённой спиной и округлым задом, соблазнительно прикрывая одной рукой пышную грудь, и низ живота, другой. – Ну что же, Ваше сиятельство, устраивайтесь, – сделав жест, Георгий слегка стукнул рукой по лежащим справа от него подушкам. – Как говорится, в тесноте да не в обиде, – смешливо, добавил он и, взяв с консольного столика портсигар, прикурил папиросу, освещая свое лицо крохотным пламенем спички. Стараясь дышать ровно, Наврусов направился к кровати, присел на край, и вновь смущённо взглянул на отуровенную картину, висевшую на стене. Поймав его взгляд, Апраксин усмехнулся. – Вас смущает сие произведение искусства, Дмитрий Сергеевич? – обыденно поинтересовался он, затягиваясь папиросой. – Вовсе нет, просто я отчего-то представлял твою комнату иначе, – улыбнулся одними уголками губ Дмитрий. Оба окна были отворены, между ними на стене виднелась целая галерея выцветших портретов в овальных рамках. Тут же стоял письменный стол дедовских времен, из орехового дерева, покрытый тёмным сукном, на котором возвышалась белая фарфоровая ваза с огромным букетом алых роз. Рядом лежали военный бинокль, подзорная труба, стопка бумаг, и хрустальная чернильница. Рядом располагалось глубокое кожаное кресло с небрежно перекинутым через спинку клетчатым шотландским пледом. – Видишь ли, с недавних пор мой кабинет стал ещё и спальней - в доме ремонт, к слову, продвигается он довольно медленно, но, впрочем, грех жаловаться, мне здесь весьма удобно, – сказал Апраксин, туша в пепельнице окурок. – А теперь ложись, впрочем, если станет холодно, окна можно затворить. Хотя я могу распорядиться, чтобы тебе принесли пуховое одеяло, ночи нынче студеные. – Не стоит беспокоиться, – пряча свое волнение, и стараясь казаться раскрепощенным, отмахнулся Митя. – Мне холодно не будет. Он лег на край кровати разбитый стыдом и счастьем, и робко потянул на себя часть простыни, которой был укрыт офицер. – Я думаю, тебе всё же стоит взять плед, – решительно бросил Георгий, поднимаясь с постели. Мягкий свет лампы заливал его идеальное обнаженное тело расплавленным золотом, превращая в живое и не менее прекрасное воплощение сошедшего с Олимпа мифического героя... Гость замер, усилием воли стараясь не смотреть на мужчину, он поднял глаза и только теперь заметил в переднем углу, меж книжных полок, старинную икону Спасителя, перед которой висела незажжённая красная лампада. – Укройся, а то озябнешь, – не смущаясь своей наготы, протянул ему плед, офицер. И погасив свет, лёг. Комнату вновь залила кромешная темнота, шум ливня за окном, казалось, только усилился, и это стало для Дмитрия настоящим спасением, иначе хозяин дома непременно услышал бы его сбивчивое и необузданное дыхание. «Для чего всё это? Зачем напрасно мучить себя, если между нами ничего невозможно? Зачем это сумасшествие? Господи, да разве счастье может быть таким беспокойным?» – закрыв глаза, размышлял он. А в памяти снова и снова возникала загорелая спина, мускулистые руки, упругий живот с рельефами мышц, тёмная дорожка волос, мужская плоть... Мите вдруг сделалось невыносимо жарко от распаленного воображения... – Все ли хорошо, Дмитрий? Мне показалось, или тебя знобит, – озабоченно спросил лежащий рядом Апраксин, коснувшись его плеча. – Нет, всё в порядке, – дёрнулся юноша и, подскочив, сел, спустив босые ноги на пол. – Мне, пожалуй, в уборную надобно, – запинаясь проговорил он, и пулей кинулся вон из офицерской спальни. Влетев в свою комнату, заперся изнутри на ключ, и затих, прислонившись спиной к двери. Было неловко даже перед самим собой за то, что не устоял перед соблазном и отдался на откуп изнывающей плоти... Образ обнажённого Георгия не оставлял, приспустив кальсоны, он дрожащей рукой дотронулся до своего естества... Хватило нескольких рваных движений, чтобы голова пошла кругом, а тело содрогнулось от томного наслаждения, ноги в мгновение предательски ослабли, и он едва успел закусить губу, чтобы не издать позорный стон... После, присев на кровать, и наблюдая, как на потолке, темнея расползаются дождевые разводы на потолке, никак не мог решить, стоит вернуться в спальню офицера или всё же разумнее остаться у себя? С минуту Дмитрий колебался... Однако, в очередной раз укоряя себя за слабоволие, все-же вернулся в комнату Георгия. В офицерской спальне по-прежнему горел свет, окна уже были затворены, а сам Апраксин, спокойно покуривая, листал толстую книгу. – Я, наверное, докучаю тебе своим присутствием? – виновато спросил юный гость, едва переступив порог. – Глупости не говори, – недовольно отозвался Георгий, одарив его хмурым взглядом, – ложись давай, небось продрог... Дмитрий не стал спорить, забравшись под плед, он стал молча разглядывать висевшие на стенах портреты мужчин в старинных бархатных сюртуках, батистовых галстуках-краваттах с кружевами, и чудными бачками на скулах. А вот портреты почтенных дам в платьях галантного века с элегантными эгретками в замысловатых причёсках, вызвали у него улыбку. – Это род Апраксиных? – спросил он, кивнув на старинные изображения. – Так точно, – по-военному ответил офицер, – мои далекие предки, не одним поколением верой и правдой служившие России. Когда-то сам император Пётр поручил заботам родного брата моего прапрадеда город Архангельск, единственный в те времена русский порт, – охотно вещал Георгий. – Вместе с городом предок мой получил от государя ещё и дружеское прозвище: «Мейн герр губернатор Архангел». К слову, именно под его началом был построен первый казённый торговый корабль «Святой апостол Павел»... Однако позно уже, спать пора, – зевнув, неожиданно прервал он свой рассказ и, отложив книгу на столик, погасил свет. – Мне Сева прежде говорил, что ты знатного княжеского рода, – прошептал в темноте Митя. – И что с того? – хмыкнул офицер. – Титул только и остался. – Георгий, ты знаешь, бедность – не беда, бывает и в богатстве люди пропадают. Я думаю, состояние не есть самое важное в жизни. Главное – быть честным человеком и служить преданно своему Отечеству, – благородно закончил свою мысль Дмитрий. – Совершенно согласен, – зевнул Георгий. – А теперь давайте спать, Ваше сиятельство.       Утром следующего дня Митя проснулся в полном одиночестве. Дождь продолжал однообразно шуметь по саду, а в едва приоткрытые окна тянуло свежестью мокрой зелени. Оказалось, Георг чуть свет отбыл в полк по военной надобности. За завтраком в просторной столовой было мрачно и скучно. Сева и Катя вновь обсуждали с тётушкой их скорую свадьбу. Тем временем, как Митя без всякого настроения с неохотой ел кашу, думая о том, насколько отсутствие одного человека сказывается на атмосфере всего дома и меняет всё вокруг, навевая адскую тоску. Закончив трапезу и поблагодарив, он тихо удалился. Пройдя через гостиную, вошёл в уютную, пропахшую папиросным дымом диванную комнату, напоминавшую больше библиотеку, где под полками с книгами, что занимали всё пространство стен, стояли кожаные диваны, а у окна, на низком круглом столике, красовалась высокая ваза с букетом всё тех же алых роз. Не спеша рассматривая корешки старинных чудесно переплетённых книг, он неожиданно обнаружил на одном из диванов семиструнную гитару. Присев, юноша взял инструмент в руки, потрогал потёртый гриф, медленно провел пальцами по гладкой деке. «Всё же Апраксин загадочная и непостижимая личность, сколько в нём, должно быть, скрыто талантов, возможно только догадываться», – перебирая холодные струны, с улыбкой размышлял он, когда нарушив его одиночество, в комнату, бурно обсуждая что-то, вошли Всеволод и Катерина. – Дмитрий, прекрасно, что ты здесь, – обрадовался, увидев его, брат. – Сейчас Катя станет читать вслух Карамзина. Составишь мне компанию как слушатель? – предложил старший Наврусов, присаживаясь на диван напротив. Невеста брата взяла с полки издание с полки и, расположившись рядом с со своим женихом, раскрыла книгу на месте закладки. С того момента как Митя прибыл в Павловск, всё происходящее без конца держало его в неизменном напряжении, а теперь вот ещё и в мучительном ожидании... Однако, несмотря ни на что, каждым часом он был несказанно счастлив. «И что с того, что я никогда не испытаю его объятий и не коснусь своими губами его прекрасных губ? Счастье состоит уже в том, что я нахожусь в его доме, и могу в любую минуту взять и заговорить с ним, наслаждаясь его обществом...» – вновь погряз он в размышлениях, наблюдая как невеста брата, бегло читая, быстро перелистывает книжные страницы. – «Безрассудный молодой человек! Знаешь ли ты своё сердце? Всегда ли можешь отвечать за свои движения? Всегда ли рассудок есть царь чувств твоих?» – донёсся до него выразительный голос Кати, вырывая из круговорота мыслей. От услышаных строк Дмитрию стало не по себе. Словно прочитанная Катериной фраза была адресована именно ему... Молча отложив гитару на диван, он извинился и тихо вышел. Меньше всего сейчас хотелось слушать повествование Карамзина о несчастной любви бедной Лизы. К обеду Апраксин не вернулся, оттого аппетит у юного гостя вовсе пропал. За трапезой, с безразличием ковыряя ложкой в постных щах, он был безучастен в разговорах и раздражался от вопросов брата. После обеда, изъявив желание прогуляться в одиночестве. Он взял из комнаты Георгия подзорную трубу, в лакейской прихватил большой зонт, и отправится в сад. В хмуром небе над качающимися вершинами деревьев, средь лиловых туч проглядывалась тёмная металлическая лазурь. Прислушиваясь к шуму отвесного ливня, Митя шагал по той самой тропе, где минувшим днём они проходили с Апраксиным. Миновав кованую калитку, остановился на возвышенности, откуда хорошо просматривался Каменный мост и часть Садовой улицы на той стороне пруда. Стоило на дороге появится случайному экипажу, он тут же пристально разглядывал в окуляр сидящего в коляске пассажира. Прежде, еще в Петербурге, ему казалось, что приехав в Павловск, он окажется в мире бесконечно приятных чувств, о которых в тайне мечтал... По наивности полагая, что пребывание в этом доме станет вихрем непрерывного, уже осуществлённого счастья или, по крайней мере, вот-вот готового осуществиться. Ведь когда кого-то любишь, совсем не хочется верить, что тебя может не любить тот, кого любишь ты... И от этого в душе всё больше росло чувство обречённости. Холодным рассудком юноша понимал, что мечты его абсурдны. Но именно они властвовали над ним, и чем мечты были неосуществимее, тем пленительнее, а чем пленительнее, тем неосуществимее... Оттого надежды таяли, а бороться с чувствами не было сил и желания, оттого приходилось лукавить. Хотя, сама мечта была куда большим грехом, чем лукавство. Погрязнув в своих думах, он вскоре перестал следить за проезжающими по мосту пролетками, и теперь бесцельно бродил по берегу, наблюдая, как крупные дождевые капли растворяются в жидком стекле пруда. И лишь окончательно продрогнув и замочив ноги, вернулся на дачу. Оказалось, Апраксин уже с полчаса как вернулся и, отобедав, сел играть с Севой в карты. Митя сменив вымокшую одежду, спустился на первый этаж, застав брата и Георгия в гостиной. Молодые люди расположились на широком диване, покрытом туркестанской тканью, о чём-то бойко беседовали, играля в вист. Когда младший Наврусов вошёл в гостиную Георгий лишь приветливо кивнул и вновь сосредоточился на роббере. Юноша понял, что его не ждали, поэтому, скромно усевшись в кресло, стал молча наблюдать за предметом своей тайной страсти. Но вскоре переключил скучающий взгляд на внушительных размеров портрет, висевший справа от изразцовой печи. В палисандровой раме, масляными красками был изображен прадед Георгия, граф Апраксин. В нижней части портрета, под золотой коронкой, запечатлён собственноручный вольный росчерк художника. Периодически бросая взгляд на сосредоточенное лицо Апраксина, в сердцах Дмитрий злился на него за откровенное невнимание, чувствуя страшную несправедливость по отношению к своему уязвленному самолюбию. Вскоре на пороге появилась Пелагея, она вкатила в гостиную столик, сервированный серебряным чайником на спиртовке, двумя фарфоровыми чашками, сахарницей, галетами и вазочкой с земляничным вареньем. – Дмитрий Сергеевич, простите великодушно, я не знала что Вы здесь, – виновато улыбнулась она поправляя оборки на своём белоснежном фартуке.– Я сейчас и Вам чашку подам. – О нет, благодарю. Не стоит беспокоиться, – поднимаясь с кресла, торопливо бросил Митя, – я не стану пить чай. Он снова поглядел на Апраксина, и сердце дрогнуло от мысли, что вот сейчас он остановит его и попросит остаться. Но увы, офицера куда больше интересовали буби и крести, чем гостивший в его доме подросток. Он вышел в диванную комнату и запер за собой дверь. Без особого интереса бродил вдоль полок с книгами, читая на корешках переплетов названия, пока не наткнулся на роман «Наоборот» французского писателя Гюисманса Жориса Карла. Именно об этом романе он не раз слышал от приятелей по гимназии довольно странные и неоднозначные отзывы, поэтому, взяв с полки книгу, тотчас погрузился в чтение. За ужином юноша был молчалив, и старался не смотреть на Георгия. Быстро перекусив, Дмитрий тотчас поспешил удалиться, а на предложение фицера, сыграть партию в шахматы, ответил отказом, со всей ответственностью сознавая дерзость своего поступка. «Вот и поделом, – с обидой подумал он. – Пусть впредь знает, как мной пренебрегать». Ополоснувшись холодной водой в туалетной комнате, Митя принёс увлекательную книгу с собой в спальню хозяина дома, включил лампу и, удобно устроившись на кровати, продолжил чтение весьма необычного романа. Георгий явился ближе к полуночи, по пояс обнажённый, с мокрыми волосами и полотенцем на бедрах. Застав своего гостя за чтением, он не скрывая сарказма, был удивлен выбором книги: – Хм... занятно. Однако понятна ли Вам, молодой человек, подобного рода литература? – Скажи честно, ты считаешь меня ребёнком? – недовольным тоном, вопросом на вопрос отозвался Наврусов. Офицер улыбнулся: – О, простите, Ваше сиятельство, если чем огорчил, однако, я и мысли не допускал, усомниться в Вашей зрелости. Словно подтверждая правдивость своих слов, он перекрестился в сторону образа Спаса Нерукотворного, бросив на спинку стула полотенце, спросил: – И все же, позвольте узнать, что Вы думаете о герое романа месье Эссенте, его странных и, прямо скажем, довольно отвратительных удовольствиях? – Ничего не думаю, – недовольно ответил Митя, по-прежнему глядя в книгу и не смея поднять на мужчину глаз. – Я только сегодня начал читать. Вот прочту, тогда, быть может, поделюсь мыслями... – Ну что ж, – устраиваясь на другой стороне кровати, снова усмехнулся Апраксин, – будет любопытно узнать твое мнение. К слову, роман этот был в своё время одной из самых резонансных и модных книг, – пояснил со знанием дела он. – Явный декаданс, так сказать, гимн силам деструдо, который однажды покорил Оскара Уайльда, после чего он пропел ему своего рода хвалу в «Портрете Дориана Грея». Митя ничего не ответил, продолжая хранить молчание и обиду. Георгий тоже взял было в руки книгу, которую читал прежде, но полистав, отложил. Пожелав гостю спокойной ночи, он с безразличием отвернулся и через какое-то время уснул. Разглядывая в полумраке спину мужчины, и слушая его ровное дыхание, под аккомпанемент доносившегося с улицы лейтмотива дождя, он вновь придался мечтам...На этот раз о совместном путешествии в какие-нибудь дальние и неведомые страны, и необыкновенных проявлениях своей страсти... Ему снился странный сон, в котором он видел своего дядьку, иеромонаха Нафанаила, в черном клобуке и развевающейся по ветру мантии, с горящим кадилом в руке. Там же присутствовал Георгий форме полковника, ещё какие-то незнакомые офицеры с оружием и табун диких лошадей в красном зареве... Пробудился Митя оттого, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза он увидел добродушное лицо Пелагеи. – Просыпайтесь, Дмитрий Сергеевич. Велено Вас будить, – шептала горничная. – Георгий Данилович на веранде ожидают-с. – А что случилось и который час? – ничего не понимая, испуганно спросил юноша, сонно озираясь по сторонам. – Да всё слава Богу, – таращась на него, перекрестилась Пелагея. – Уж четверть шестого. Барин с первыми петухами поднялся, в Фёдоровский посад поедут-с, вот и Вас велел звать, так Вы уж поспешайте. Оказалось, дождь за ночь перестал, небо очистилось, за окном светило яркое солнце, а из сада доносился малиновый звон зарянки. Наскоро умывшись, и причесав торчащие после сна волосы, Митя надел летний костюм и, стараясь ступать тише, чтобы не потревожить сон остальных обитателей дома, вышел на улицу. Апраксина он нашёл на веранде. На пару с Пелагеей они суетились возле стола, о чём-то бойко переговариваясь. Горничная укладывала в большую, плетеную корзину завернутые в бумагу продукты, а Георгий пересыпал из жестяной коробки в льняной мешок сухой табак. – Газет побольше клади, – услышал Митя обращение офицера к горничной, переступая порог веранды. Девушка тотчас принялась торопливо перевязывать лыковой веревкой стопку старых газет. – Доброе утро, – растерянно поздоровался Дмитрий, наблюдая за происходящим. – Доброе, Дмитрий Сергеевич. Ну что, к походу готовы? – обезоруживающе улыбнулся Апраксин, завязывая узлом мешок с табаком. – Вполне, – озадаченно ответил юноша. – Однако почему так внезапно, и отчего такая спешка? – Что же тут внезапного? Договаривались же прежде, вот дождь закончился,– подхватывая со стола увесистую корзину со снедью, всё с той же самодовольной улыбкой ответил Георгий. – Я слово своё держу, поэтому едемте. Он шагнул за порог, стремительно сбежал по ступенькам веранды, и направился через сад мимо ротонды, в сторону флигеля. Митя с недоумением поглядел на Пелагею. – Ну что, же Вы стоите, Дмитрий Сергеевич? Догоняйте, – весело сказала она, махнув рукой в след уходящему офицеру. Наврусов побежал через сад. Оказалось, у флигеля их уже ждал экипаж. Офицер с невольным фатовством уселся в лёгкую коляску на резиновом ходу, запряженную резвой караковой двойкой, которой правил пожилой кучер. Митя без раздумий забрался в экипаж и устроился рядом. Прохладную тишину утра нарушало лишь сытое квохтанье дроздов средь кленовых крон, да дребезг колёс по аллее. Дмитрий молчал, и изредко косился на Апраксина, который, откинувшись на спинку сиденья, сонно прикрыв веки, наслаждался ласковыми утренними лучами. Юноша вдруг ощутил тот простой, спокойный и родной мир, центром которого являлся любимый человек, сидящий так близко, что можно было повернуться и коснуться губами его щеки. Вчерашняя обида, забылась, потому как это утро до основания стирало из памяти прожитый день, в котором он чувствовал себя обделённым и отчасти даже жалким. Проехав по Звериницкой улице, минуя круглый пруд, коляска выехала за пределы Павловска, на Пограничную Фёдоровскую дорогу. – Почему же мы сегодня едем, а, к примеру, не завтра? – не скрывая любопытства, поинтересовался Дмитрий, не в силах более выносить молчания. – Потому как завтра воскресение, и Михаил непременно приедет к нам в гости, – с леностью ответил офицер. – А в понедельник у нас по плану рыбалка? – радостно спросил Митя. – Так точно, пусть будет рыбалка, – все так же лениво отозвался Георгий, не открывая глаз. Кучер гнал двойку во весь опор, по едва просохшей, ещё не укатанной после дождя дороге. По обочинам в ясную даль убегали телеграфные столбы, с сидящими на проводах ласточками, которые на фоне чистого неба напоминали знаки на нотных листах. Меж частых перелесков раскинулись поля, покрытые молодой травой, словно лёгким изумрудным покрывалом. Наслаждаясь видами и свободой, Дмитрий дышал полной грудью, ощущая прилив небывалого вдохновения и радости. Настроение его не омрачал даже тот факт, что крышу в доме не сегодня-завтра починят и ему, возможно, всё же придётся переехать в комнату для гостей. Главное, что впереди был долгий день, который они проведут наедине и сейчас этот день представлялся ему бесконечным счастьем, сравнимым с целой жизнью. Оттого думать о дне завтрашнем совершенно не хотелось, главное – теперь... Он снова покосился на дремавшего рядом офицера. – Георг, – вдруг о чем-то вспомнив, встревожился юноша, слегка коснувшись плеча офицера, – а как же оружие? Ты револьвер взял? Апраксин нехотя поморщился и открыл глаза: – Ну, а как же, – и, приподняв край рушника, покрывающего корзину с продуктами, указал на торчащую сбоку рукоятку револьвера. – И патроны про запас имеются, две коробки по четырнадцать штук в каждой, – зевнув сказал он и снова смежил веки. Наврусов довольно хмыкнул, продолжая всю оставшуюся дорогу разглядывать лицо дремавшего мужчины. Через время вдали замаячило село, однако у околицы, кучер резко дёрнув поводья, лихо свернул на объездную дорогу. Проехав еще с полверсты вдоль берега Ижоры, экипаж съехал на узкую колею, ведущую в лес. Лошади лёгкой рысью побежали средь поросли молодого орешника, через листву которого пробивались слепящими проблесками солнечные лучи, а вдали выщёлкивали свои трели пересмешники, бойко перекликаясь друг с другом.