Когда ангелы плакали

      Не спеша прогуливаясь по набережной, они дошли до Марсова поля, побродили вдоль Лебяжьей канавки и всё говорили и говорили о разном, не замечая часов, словно вырывая у времени для себя эти убегающие моменты безмятежного мира и счастья. Чтобы потом, в неизбежной разлуке, их хватило надолго для дорогих сердцу воспоминай. Вдоль набережной раздавались изысканно-певучие крики разносчиков, слитный треск экипажей, гул вечерних колоколов... В часы надвигающегося вечера Петроград жил своей привычной, шумной, мирной жизнью, даже не верилось, что где-то гремела война... На обратном пути, нервно теребя в руках картуз, Митя вдруг с каким-то тоскливым отчаянием сказал: - Ты знаешь, Георг, мне отчего-то всегда казалось, что судьба когда-нибудь все же будет благосклонна и ко мне, и вплетет в мою будничную жизнь такое необычайное событие, которое навеки оставит в моей душе неизгладимый след. - И что же, случилось в твоей жизни подобное? – поправляя перчатку на своей руке, обыденно поинтересовался Апраксин. - Случилось... теперь... – смутился Дмитрий и поглядел вдаль на легкие серые людские силуэты, что медленно двигались на противоположном берегу набережной. – Бессмертная любовь к тебе. Ты – мое событие... – он замялся, с силой сжал в кулаке картуз и с опасением произнес: – и вечер этот и... – однако снова осекся и замолчал, словно был поглощен непрестанным ожиданием какого-то внимания от полковника на свое очередное и, оказалось, вновь неуместное признание. Но Георгий промолчал, лишь с неким роковым удивлением поглядел на него и продолжил свой неспешный шаг в сторону Александровского сада. Юнкер последовал за ним. От затянувшейся паузы на юное сердце легла необъяснимая тяжесть, он ругал себя за несвоевременное откровение, уверяясь в том, что, чем больше придавался мечтам о счастье, тем расплывчатее оно становилось, а в перспективе на будущее, очертания его казалось и вовсе стремительно таяли. Полковник остановился у входа в парк рядом с табачным павильоном, купив пачку папирос, он обернулся. - Предлагаю выпить мятного лимонада, Дмитрий Сергеевич, как Вы на это смотрите? Митя, погруженный в собственные мысли, согласно кивнул, и через вертящийся турникет, они вошли в парк. На скамейках бульвара, что располагались у главного фасада Адмиралтейства, сидели кормилицы, качающие в колясочках младенцев. Рядом, на прогулочных дорожках, под пристальным вниманием своих нянек, играли дети постарше. У чайных и кофейных домиков, павильонов со сладостями толпились юные курсистки и юноши. Играл духовой оркестр, сыпал прохладной пылью высокий, раскидистый фонтан. В бодром, остывающем вечернем воздухе пахло осенью и цветами. Офицер и юнкер остановились у киоска с прохладительными напитками, где приобрели пару стаканчиков мятно-лимонного лимонада и здесь же, под крышей маленькой веранды, присели за круглый столик. Молча листая истрепанные юмористические журналы, каждый думал о чем-то своем... От этого молчания Дмитрию становилось весьма неловко, и эту неловкость подтверждали его пылающие уши, однако он не знал, как нарушить гнетущую тишину, и стоит ли? Рядом, по бульварной дорожке, пробежал мальчик лет семи в коротких твидовых штанишках, который катил впереди причудливое колесико. Время от времени с его правой ноги сползал чулочек, то и дело останавливаясь, он кое-как поправлял его и бежал дальше, не обращая внимания на беспокойные стенания следующей по пятам за ним няни. Георгий, глядя на этого мальчугана, широко улыбнулся. - Помню Вас, Дмитрий Сергеевич, вот в таком же нежном возрасте. Вы были на удивление внезапны в своей прямолинейности, – он сделал маленький глоток лимонада и поставил стакан на стол. Проводив ребенка задумчивым взглядом, юнкер вдруг с твердостью произнес: - Видимо, с тех пор мало, что изменилось, не так ли, Ваше высокоблагородие? Полковник от души рассмеялся, стягивая с рук перчатки. - Ну, что же, в этом, наверное, и есть твоя неповторимая уникальность. Никогда не знаешь, что от тебя ожидать... – он пристально посмотрел юнкеру в глаза: – В этом ты и прекрасен... Митя с облегчением выдохнул и искренне улыбнулся в ответ. - Однако я не ребенок, – иронично парировал он. - Согласен, ты – мужчина и воин, – весьма серьезно произнес Апраксин, допивая свой напиток. На что юноша одобрительно хмыкнул и несколькими глотками опустошил свой стакан. После они расположились на лавочке у фонтана. Наврусов, придавшись воспоминаниям, рассказывал о всяких забавных случаях из своей жизни в пансионе, тем самым стараясь рассмешить полковника. Иногда словно невзначай касался его руки, обтянутой черной лайковой перчаткой. Юное сердце в эти мгновения сжималось от несказанно-сладких и отчасти горестных чувств. И так они сидели рядом, переглядываясь и обмениваясь странными улыбками. В какие-то мгновения Дмитрию вновь начинало казаться, что Георг втайне прибывает в согласии с ним на что-то самое дивное... Вечерело, парк понемногу покидали юные курсистки, гимназисты, няньки тащили домой своих воспитанников, а на бульварных дорожках теперь появлялись барышни в пышных вечерних платьях под руку со своими кавалерами. В воздухе витал крепкий и нежный, похожий на запах хорошего вина, аромат ожидающих своего увядания кленов и дорогих духов. Темнели деревья на бульваре, шумел фонтан, всюду было много народа. Откуда ни возьмись появились цветочницы, под звуки духового оркестра в ярких фартучках с огромными корзинами на перевес они сновали между прохожих, любезно предлагая свой благоуханный товар. Юнкер, не мешкая, достал из кармана гривенник и купил у мимо проходящей кокетки-цветочницы, бутоньерку – маленький бутон розы малиново-алого цвета. Не спрашивая дозволения, он дерзновенно прикрепил её к одному из орденов на кителе Апраксина. - А вот это не по уставу, рядовой, - наиграно возмутился полковник, даже не пытаясь сопротивляться. - Ну и пусть, – без тени смущения рассмеялся юнкер. Зато от всего сердца. - Вы, право слово, весьма романтичная натура, Дмитрий Сергеевич. Как говаривал незабвенный Оскар Уайльд: «Хорошо подобранная бутоньерка – единственная связь между искусством и природой», – сказал Георгий, поправив на своей груди милый подарок. После поднялся, жестом предлагая своему спутнику пройтись. Они неспеша брели в сторону Английской набережной. Митя с едва заменой улыбкой, загадочно поглядел на подаренную им любимому человеку бутоньерку и вдруг стал декламировать стихи: Тебе случалось – в роще темной, В траве весенней, молодой, Найти цветок простой и скромный? Ты был один – в стране чужой. Начал он с выражением, замедлив шаг: Он ждал тебя – в траве росистой Он одиноко расцветал… И для тебя свой запах чистый, Свой первый запах сберегал. И ты срываешь стебель зыбкой. В петлицу бережной рукой Вдеваешь, с медленной улыбкой, Цветок, погубленный тобой. И вот, идешь дорогой пыльной; Кругом – все поле сожжено, Струится с неба жар обильный, А твой цветок завял давно. Он вырастал в тени спокойной, Питался утренним дождем И был заеден пылью знойной, Спален полуденным лучом. Так что ж? Напрасно сожаленье Знать, он был создан для того, Чтобы побыть одно мгновенье В соседстве сердца твоего. С какой-то тихой грустью закончил он и, пожав плечами, добавил: - Иван Сергеевич Тургенев 1843 год. - Браво, Ваше сиятельство, Вы еще оказывается и поэтическая натура, – не снимая перчаток, слегка поаплодировал полковник. - В каждом стихе, прочитанном к месту и в нужное время, есть свой потаенный и глубокий смысл, Вы не находите, Георгий Данилович? – с едва заметной ухмылкой поинтересовался Митя и с разбега запрыгнул на высокий поребрик, что отделял Неву от набережной. Расставив руки в стороны, словно канатоходец, он быстро зашагал по узкой гранитной полосе, напевая на французском языке марш Тореадора: «Я возвращаю тебе твой тост» из оперы Жоржа Бизе. На что полковник лишь весело рассмеялся. На столицу надвигалась ночь, вдали уже чисто блестели фонари. Где-то позади мелькали стальные части автомобилей, эффектно сверкая в золотых лучах заходящего солнца. А в вышине черно-синего неба Петрограда белели пухлые облака, освещенные снизу искусственным городским светом и мерцающей позолотой куполов храмов. В этом блеске проезжающий по мостовой извозчик хлестнул свою лошадь, и, казалось, совсем как-то по-летнему трещат колеса по мостовой... Во всей этой безмятежности чувствовалась безотчетная томная грусть и одновременно счастье, от которого сердце сжималось медленной и сладкой болью. После позднего ужина все разошлись по своим комнатам. Митя тоже поднялся к себе. Он умылся, привел себя в порядок, надел французскую мужскую сорочку из белого шелка, льняные светлые брюки и модные кожаные туфли в тон. Оценив свой образ в зеркале, юноша пригладил слегка торчащие волосы, взял со стола карманные часы, открыл крышечку и сел на диван. - Десять, одиннадцать, двенадцать, – шептал он, проводя пальцем по римским цифрам, будто отсчитывал минуты или часы до своего решения... С момента возвращения с прогулки он постоянно ловил себя на вожделенных мыслях, и теперь уже не мог совладать с потребность юношеской души и плоти. Это чувство необузданной животной страсти бессознательно мешалось с чувством какого-то бешенного восторга, стремительного счастья и всепоглощающей любви к одному единственному человеку. Закрыв глаза, он представил, как целует Георгия в шею и грудь, от которых исходит аромат знакомого с детства английского одеколона, и вот они впервые соединяются в самой тайной и блаженно-смертной близости. И эта необыкновенная ночь принимает их в свое непостижимое царство, в этот радостный ужас темноты и отсутствие уже всяких преград между ними... «Ах, если бы только это свершилось», – размышлял он. – «Тогда уже ничем в мире не могло бы быть расторгнуто, и я навеки унес бы это с собой». Чувствуя дикое желание, Дмитрий вскочил с дивана и, испытывая странную радость от происходящего, с силой крутанулся вокруг своей оси, изобразив что-то вроде пируэта. С размахом распахнул окно, вдохнул осеннюю прохладу. Приметным образом голова его пылала, и холодный осенний воздух ощущался палящим зноем. Казалось, он готов умереть в восторге своей любви и погибели... От большой висевшей в небе луны вечер был совершенно светлым. С той стороны Невы раздавались звуки проезжающего по Николаевской набережной автомобиля, из особняка отставного гвардии поручика Чернова, что напротив, едва доносилась рулада Шопена. А под окном устало цокала подковами гнедая, которой управлял ночной извозчик. Юноша постоял у окна в надежде охладиться, однако желание не отпускало, и воображение снова рисовало безумное сладострастие перед лицом этой прекрасной осенней ночи... Он все же решился и шагнул в длинный коридор, тихо спустился на первый этаж, дабы убедиться, что все домашние спят. Прошел ровным шагом по звучному паркету освещенной одною лампой столовой, по ковру темной гостиной, в которой свет отражался только на большом, сделанном совсем недавно портрете брата, висевшим над диваном. Поднялся по другой лестнице на второй этаж, минуя библиотеку и не освещенный рыцарский кабинет, впотьмах, едва не наткнулся на бронзового рыцаря, и подошел к комнате, в далеком прошлом принадлежащей его дяде, брату покойного отца, ныне настоятеля Псково-Печерской обители, в которой на эту ночь расположился его желанный гость. Юнкер замер, стараясь не дышать, прислонился горячим лбом к холодной двери и с щекочущей неуверенностью едва коснулся дрожащими пальцами дверной ручки. - Господи, ну, почему он выбрал именно комнату дядьки? – досадливо думал он оттого, что это пристанище всегда ему напоминало скорее келью монаха, чем спальню. – И отчего так, что для ума является позором – для сердца сплошное наслаждение? Впрочем, шаг этот не из тех, который обдумывается, а из тех на который решаются. Он настойчиво постучал и, не дождавшись приглашения, с силой толкнул дверь... Заливаясь тонким румянцем, Дмитрий с простосердечной улыбкой застыл на пороге, покоренный увиденным. Словно нормандский викинг, по пояс обнаженный Апраксин, уютно развалился в глубоком кресле с бокалом вина, на него едва падал свет стоявшей у окна высокой лампы под темно зеленым абажуром. Они уставились друг на друга пристально, бессмысленно, выжидательно... - Ну что, так и будешь стоять столбом? – первым нарушил молчание офицер, опуская недопитый бокал на пол возле кресла, рядом с опустошенной на четверть бутылкой Лафита. Юноша в нетерпеливом движении затворил за собой дверь. - Завтра ты уедешь на войну, позволь нынче побыть с тобой? – с какой-то мальчишеской неловкостью произнес он и, вновь не дожидаясь разрешения, проследовал по вытертому ковру в глубь комнаты, присев на край стоявшей вдоль стены оттоманки, над которой темнела копия картины Бейдемана «Монах». - Отчего ты решил остановиться здесь, ведь в комнате Севы тебе было бы гораздо удобнее? – спросил он и небрежно перекрестился, бросив отчасти виноватый взгляд на святой угол, где перед изобилием и многообразием золоченых и серебряных окладов икон, горела красная лампада. - Слишком жива боль потери друга. Мне невыносимо быть там... Тяжело вздохнув, Наврусов понимающе кивнул. - Да, но ведь в доме довольно и других комнат, – не понимающе пожал плечами Митя. - Мне эта по душе... – поглядев на множество икон, твердо ответил Апраксин. - Георг, так ты позволишь мне остаться? – понуро глядя на свои ладони, тихо повторил юнкер свой вопрос. - Где? Здесь? – указал взглядом на крохотный диван полковник. - Угу, – поглядев исподлобья, ответил юнкер. - Да помилуй, как же мы уместимся? – усмехнулся Георг. Дмитрий растеряно оглядел неказистую оттоманку и вдруг подскочил с нее, в очередной раз обескуражив своим нелепым порывом офицера. - Ну как же, я вспомнил, ведь на чердаке есть перина, расстелем ее на полу и довольно, – радуясь своему, столь своевременно найденному решению, и, готовясь тотчас его исполнить, предложил Митя. - Время позднее, ты как есть всех домашних перебудишь, – конфузясь, развел руками Георгий. - Не стоит и беспокоиться, мы с Лукьяном быстро управимся, он-то полушничает небось как обычно, всегда за полночь ложится... – протараторил хозяин дома и тотчас скрылся за дверью. Через время он вновь показался в дверном проеме уже со скруткой огромной перины, в сопровождении растерянного лакея, облаченного в ночную рубаху и стоптанные на босых ногах башмаки. Они с трудом втащили пыльный пуховой тюфяк в комнату и бросили его на пол. - Премного благодарен Вам, Лукьян Ильич... Вы уж простите, ради Христа, что обеспокоил в столь поздний час, – очередной раз извинился Митя, на что старик лишь услужливо поклонился, перекрестился и, на ходу отряхивая от пыли свою мятую рубаху, поспешил удалиться. - Ну вот, – расплылся в улыбке юнкер, глядя на озабоченного происходящим мужчину. - Ей Богу, ты необъяснимый чудак, – с сарказмом вздохнул Георгий и нехотя принялся помогать расстилать перину по полу. Дмитрий ничего не ответил, он ощущал какое-то мирное счастье от всего происходящего, от запаха этой старой перины, сумерек за окном, сладкого томления, присутствия Георга, его существования возле него и разрывающей душу муки любви... Когда свет погас и легли, Митя тотчас почувствовал как все под ним закружилось и понеслось в пропасть... Он вспыхнул при первом мимолетном касании их тел под одним одеялом. Так живо и чувственно ощутив это особенное, тайное и жадное любопытство к каждому движению офицера, и эту темноту и отсутствие преград между ними... Юноша слышал, как громко стучит его собственное сердце, и чувствовал своими озябшими босыми ногами горячие ноги полковника. - Ты знаешь, иногда я мечтаю: прислониться к дому на чётной, теневой стороне Невского и стать атлантом, держащим балкон. А ты такой красивый, станешь всю свою жизнь ходить мимо меня... И однажды в какой-нибудь год и день, тебе станет так грустно, что ты проходя по нечётной, солнечной стороне Невского нескорым стариковским шагом, поймёшь, что невыносимо устал. Тогда ты тоже прислонишься к дому напротив, на нечётной стороне, и сделаешься атлантом, держащим балкон. И будем мы так стоять друг против друга, разделяемые проспектом, бегущими экипажами, проезжающими автомобилями, снующими нарочными, мальчишками газетчиками и господами. И тогда, я смогу любоваться Вами, господин офицер целую вечность... - Да Вы действительно, Дмитрий Сергеевич, как есть, непревзойденный философ, – расхохотался Апраксин. - Георг, – шепотом продолжил он, весь дыша простосердечием и какой-то детской доверчивостью. – Ты мне так бесконечно дорог, если бы ты только знал... – он не договорил и, приподнявшись на локте, склонился к мужчине. С милой мальчишеской неловкостью поймал его губы своим влажным ртом и тут же отстранился, испытав то крайнее бесстыдство, которое вызывало ужасную неловкость в самом себе... Он упал на спину и напрягся всем телом, словно натянутая струна. В следующую минуту в полумраке он увидел, как Георгий приподнялся и заглянул ему в глаза, горячо дыша в лицо винным запахом. В его неестественно ласковой улыбке и холодном взгляде больших глаз читалась то ли какое-то жалкое сострадание, то ли любовь... - Мой нежный, крепкий цветочек на гибком стебельке, – услышал Митя его гармонично изысканный голос. – Ты еще так молод... слишком молод, чтобы совершать подобный шаг... Дмитрий с силой зажмурил глаза и, отвернувшись, зарылся лицом в подушку, тотчас почувствовав, как Апраксин нежно погладил его по голове, поцеловал в затылок, а после поднялся и зажег абажур. - Ты меня осуждаешь? – все еще пряча лицо, пробурчал юноша, не решаясь поглядеть на офицера от неловкости своего положения. Полковник спокойно закурил, затушил горящую спичку и, бросив ее в пепельницу на восточном столике возле пуфа, сел на перину, одной рукой взяв его за плечо, тем самым принуждая повернуться к себе. - Я старше, и хочу уберечь тебя от греха, в котором в последствии ты станешь раскаиваяться, возможно, всю свою жизнь. Когда ты будешь в совершенных летах, мы поговорим с тобой об этом. Но теперь не время... Митя открыл глаза, и взгляд его упал на освещенный светом абажура ореховый гренер, на котором стояли два пожелтевших от времени фотографических портрета: на одном был изображен его дядя, безбородый молоденький семинарист со строгим проницательным взглядом; на втором – его отец, выпускник военной академии, совсем юный Сергей Федорович Наврусов. Дмитирию стало вдруг невыносимо стыдно и горько, он поглядел на икону Христа Спасителя в святом углу и снова зажмурился, пряча голову под подушку. - Ты мне по-своему дорог, и я люблю тебя, но я не в праве, пойми, – с какой-то добродушно угрюмой насмешливостью, смешанной с отчаянием, обрывисто сказал Апраксин и замолчал, стряхнув дрогнувшей рукой пепел мимо пепельницы. Огромные напольные часы в углу пробили полночь. Когда они затихли, с особой отчетливостью послышались наводившие тоску свистки финляндских пароходиков, сновавших по Неве в ночи, как светлячки. Сейчас эти свистки показались Мите дикими вскриками всполошившихся ночных птиц. - Я совсем один, – вдруг обреченно прошептал он, отбросил подушку, сел и уронил голову на согнутые колени. - Не говори так, ты не один, мы всегда будем вместе, вот закончится война... - И ты никогда не покинешь меня, обещаешь? – с надеждой спросил юнкер. - Слово чести! Георгий потушил окурок, следом погасил абажур и лег рядом. Лунный свет воздушно-серебристой полосою падал через окно, озаряя офицера своей бледностью. Все остальное было в сумраке, в котором медленно плавал папиросный дым. Нащупав под одеялом его ладонь, юноша крепко сжал ее, едва слышно, словно про себя прошептав: Меж нами дремлющая тайна... Душа душе дала кольцо... Вскоре полковник уснул, а Наврусов, глядя в полутьму, смешанную с рассеянным лунным светом, с не разрешающимся недоумением мучился мыслью: «Как это может быть, что утром они расстанутся?» Потом долго думал над словами Георга, испытывая в душе немалую благодарность к его благородству. «Ну и пусть, – не унимаясь, продолжал размышлять юнкер, – ведь важно совсем неплотское. Важно жить его жизнью, мучиться его думами, плакать над бедами его слезами. В случайных движениях и словах его, просто быть... Так тесно и навсегда соединиться с его существованием». Ранним утром за господином полковником прибыл военный «Руссо-Балт», чтобы отвезти его на Николаевский вокзал, откуда он отбывал в 8-й корпус, 9-й армии Румынского фронта, под командование генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина. Дмитрий уезжал немногим позже, на Балтийский вокзал, откуда следовал в Красное село. Полковника и юнкера вышли провожать все домашние. Тетушка по-своему обыкновению безутешно плакала. Катерина, кутаясь в черную вдовью шаль, была молчалива и строга, лишь бледный цвет лица и красные глаза выдавали ее скрытую печаль. Митя от душевной измученности был немногословен и сдержан. Покуда Софья Романовна прощалась с племянником, он отчужденно стоял в стороне, словно боясь нарушить ее горькие причитания. Расцеловав на прощание сестру, полковник подошел к юнкеру, с особой чуткостью положил руки ему плечи, посмотрел грустным, непритворно любящим взглядом с высоты своего роста и поцеловал в лоб. - Храни тебя Господь! – едва слышно произнес он, вкладывая в ладонь юноши свернутый в четверо бумажный листок. - Я буду молиться за тебя, – дрожа всем телом от утренней прохлады, робко вымолвил Митя, сдерживая слезы. Офицер элегантным движением поправил волосы, надел на голову фуражку и, отдав честь, быстрым шагом направился к ожидающему его автомобилю. И покуда «Руссо-Балт» удалялся по набережной в сторону Сенатской, юнкер замер, отдавая честь и провожая его затуманенным от слез взглядом... Он вдруг почувствовал такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без Георгия, что его охватило отчаяние. Вскоре был подан экипаж. Не желая долгих прощаний, Дмитрий спешно поцеловал Катю в щеку, торопливо обнял тетушку, от чего та громко всхлипнула: - Ну, Христос с тобой, поезжай, – махнула она зажатым в руке платочком. Юнкер вскочил в кривую извозчичью пролетку, ежась от утренней сырости, сел на влажное потертое сиденье. Извозчик, держа во рту потухшую цигарку, что-то беззаботно напевая себе под нос, с мучительной неспешностью понукнул лошадь. Дмитрий растеряно поглядел на него: «Как можно так спокойно сидеть на козлах, петь и вообще быть теперь беспечным, и равнодушным? Вероятно, только я один так страшно несчастен...» Спохватившись, он вспомнил о зажатом в руке послании. Он развернул листок, и сразу узнал знакомый почерк: Когда торжественный Закат Царит на дальнем небосклоне И духи пламени хранят Воссевшего на алом троне, Вещает он, воздев ладони, Смотря, как с неба льется кровь, Что сказано в земном законе: Любовь и Смерть, Смерть и Любовь! И призраков проходит ряд, В простых одеждах и в короне: Ромео, много лет назад Пронзивший грудь клинком в Вероне; Надменный триумвир Антоний, В час скорби меч подъявший вновь; Пирам и Паоло… В их стоне – Любовь и Смерть, Смерть и Любовь! И я баюкать сердце рад Той музыкой святых гармоний. Нет, от любви не охранят Твердыни и от смерти – брони. На утре жизни и на склоне Ее к томленью дух готов. Что день, – безжалостней, мудреней Любовь и Смерть, Смерть и Любовь! Ты слышишь, друг, в вечернем звоне: «Своей судьбе не прекословь!» Нам свищет соловей на клене: «Любовь и Смерть, Смерть и Любовь!» Прочел он на одном дыхании уже знакомую раннее балладу Брюсова, грустно улыбнулся и, аккуратно свернув послание, бережно спрятал в карман. Глаза вновь наполнились слезами, с какой-то сжигающей тоской воспринималось сейчас все вокруг: дома, улицы, церковный дух увядающих тополей, стук подков по булыжной мостовой, раздающийся каменным эхом по набережной. И осеннее хмурое небо подмазанное бледной синевой дождевых облаков, готовое вот-вот разрыдаться... Все говорило о невыносимой горечи разлуки, но в глубине души, все же таилась сладость надежды на встречу...

***

Звон тишины хрустальный Прогонит сон невинный. Спешу на зов печальный, На сладкий запах винный. Туда, где звезды ярче, Где лунный свет бледнеет. Там Ангел тихо плачет И эхо каменеет...

***

К обеду Дмитрий вернулся в казарму и по распорядку направился в столовую, где за трапезой ожидающие его приезда товарищи поведали Мите о недавнем происшествии... Оказалось, позапрошлой ночью, испугашись отправки на фронт, из лагеря бежал прапорщик Удин, при этом обокрал своих однокашников, прихватив с собой их папиросы и съестные припасы. Наврусов сразу вспомнил суетливого мужика с мешком на перроне вокзала, аккурат в то утро, когда они с Георгием отбывали в Петроград. Теперь стало понятно, отчего фигура странного пассажира казалась столь знакомой. Однако друзья быстро сменили тему разговора, расспрашивая о столичных новостях, не переставая благодарить друга за привезенные из столицы гостинцы. Сменялись дни и ночи, вскоре начались длительные учебные походы и бивуаки, однако Митю не покидала тайная боль разлуки с Георгом и чувство неуклонной потери чего-то безвозвратно ушедшего... Последние недели октября, новобранцы проводили в походных учениях, под руководством нового батарейного командира. Теперь стрельбы велись не на классной доске мелом, а из настоящих трехдюймовок шрапнелью и гранатой по щитам на полевом стрельбище, что весьма радовало юнкеров, это было уже не иначе, как настоящее военное дело! Не пугал их холод и дождь, что день ото дня лил как из ведра, закрывая мишени плотной пеленой. Холодные капли просачивались за ворот юнкерских шинелей и сапог. Приходилось стрелять по одной и той же цели, именуемой: «блиндаж с наблюдателем», что более отчетливо проглядывалась через дождевую пелену, оттого стрелявшие уже знали все данные наводки и не ошибались. Несмотря на непогоду, курсанты прибывали в хорошем расположении духа, оттого, что отчасти считали себя почти полноправными артиллеристами. А по вечерам, как уже нюхнувшие пороху и без пяти минут выпускники военного училища, бывало самовольно бегали в поля, за картошкой и пекли ее на костре, до рассвета засиживаясь за долгими разговорами. Однако по утру бодро, с песнями выходили на переднюю линейку и занятия. На сером небе, глядящем сквозь дырявое полотнище старой двухскатной палатки, бродили бурые тучи. Сыграли утреннюю побудку и бивуак ожил, закопошился… Слышалась беготня, сдержанные сердитые голоса, лязг винтовок, ржанье обозных лошадей. Ежась от холода, Митя выполз из-под шерстяного одеяла, которое сверху стало совсем мокрым от ночной росы. Рядом с палаткой, на импровизированном костре из соломы, тоже дрожа от холода и торопливо глотая горячий чай, сидел сонный Юрка, облокотившись спиной о высокую спину Штельмахера. - Ну, вот, Дмитрий, закончился, слава Богу, свинцовый сон и эта вечная «па-а-льба шеренгою», – смешно пробасив, ощерился он, отхлебывая из кружки горячий напиток. Наврусов поежился и, пристегнув к портупее ремень с патронной сумкой, молча присел рядом. - Ты, Юрий, не забывай, нас еще ожидает тридцативерстный переход, – зевнув, потянулся Александр. - Ерунда, – довольно отозвался Митя, – главное, что теперь, в скором времени мы отправимся на фронт. Вокруг суетливо мелькали юнкерские фигуры в белых рубахах, с серыми скатанными шинелями через плечо. Наспех умываясь холодной водой, курсанты приводили себя в порядок, готовясь к долгожданному возвращению в лагерь из двухнедельного похода. Вскоре объявили построение, и роты, бряцая оружием, одна за другой выстроились в ровный пеший строй. Возвращались по размытой дождями дороге и унылому пейзажу Кавелахтской равнины, вдоль которой, вопреки холодному ветру и дождю, неслась бодрая юнкерская песня: Плюс низких – три, нормальных– два и незамеченный один… Кого-то нет… Чего-то жаль, Куда-то сердце мчится вдаль... В полдень юнкера прибыли в лагерь. Застигнутые в пути дождем, насквозь промокшие, изнеможённые и измученные дальней дорогой, они все-таки не теряли силы духа, подбадривая друг друга, шутили и радовались возвращению в корпус. После переклички, когда ротный отдал приказ, и все дружно направились в баню, неожиданно прибежал дежурный. - Наврусов! Нет ли здесь Наврусова? – почти задыхаясь от бега, выпалил он. - Здесь. Что нужно? – обернулся Митя. - Ступай скорее в дежурную. Прибыли-с господи полковник, тебя знать требуют, – быстро проговорил он, зачем-то махнул рукой и, затопав сапогами, побежал обратно в сторону офицерского собрания. Ошеломленный таким известием, Дмитрий встал как вкопанный, в полной мере не осознавая сказанного дежурным курсантом. - Георг... Да как же это? Да разве такое возможно? Надеялся на письмо, а тут он сам пожаловал... – пульсировало в его голове. И уже через мгновение, не ощущая тяжести влажной шинели и отсыревших сапог, он рванул следом за дежурным, в душе предвосхищая столь неожиданную и желанную встречу... Стремительно влетев в здание собрания, Митя остановился перед дверью дежурной комнаты. Переводя сбившееся дыхание, одернул складку своей забрызганной дорожной грязью шинели, поправил поясную медную бляху с изображением двуглавого орла и, сорвав с головы круглую барашковую, сырую от дождя шапку, громко постучал в дверь и тотчас в нетерпении распахнул ее. Однако сердце разочарованно рухнуло, стоило ему только переступить порог. В одно мгновение, водрузив шапку обратно на голову, как положено по уставу, он отдал честь господину полковнику. - Здравия желаю, Ваше высокоблагородие. Это был Михаил, друг Апраксина и покойного брата. К слову, Дмитрий не сразу узнал его. Голова офицера была наискось перевязана тонкой черной повязкой, плотно закрывающей правый глаз. Хотя Югович- Ярский не изменял себе, как всегда статный с серьезный и аккуратно выбритыми полубачками. Только теперь как и Георгий в звание полковника. - Здравствуй, Дмитрий, – шагнул к нему на встречу друг брата. - Михаил, как ты здесь? Откуда? Полковник покосился на дежурного, который, открыв рот, с нескрываемым любопытством глазел на происходящее. - Выйдем, пожалуй, – хмуро предложил он, сжимая в руке небольшой сверток. Оказавшись на воздухе, они неспеша пошли вдоль офицерского собрания в сторону сада. - Ты что же, прямо с фронта? – в нетерпении повторил свой вопрос юнкер. - В отпуск, по ранению, впрочем, через неделю отбываю обратно. - А здесь как? – глядя на ряд Георгиевских крестов на мундире, продолжал засыпать его вопросами юноша. - Георгий писал, что ты теперь здесь, – не меняя серьёзного выражения лица одними уголками губ улыбнулся Михаил. – Собственно, я приехал отдать тебе некоторые вещи Всеволода... Митя остановился и обреченно уставился на сверток. Офицер молча протянул его юнкеру, и тот дрожащими руками принял, с трепетом прижимая к груди как настоящие сокровище. - Я весьма признателен тебе. Ты видел как он... погиб? – почти заикаясь, задал свой вопрос Наврусов, стараясь не смотреть на полковника, чтобы не показывать выступивших на глазах слез. - Да, – тихо произнес мужчина, – я расскажу тебе об этом когда-нибудь... только не теперь. Дмитрий вновь поглядел на сверток, согласно кивнул, еще крепче прижав его к груди. Какое-то время они еще бродили по лагерю, говорили о войне, вспоминали прошлое, а когда пришло время прощаться, юнкер вызвался проводить полковника до ворот. Когда подъехал экипаж, Митя вдруг спросил: - Ты что же, не заедешь к нам? Катерина была бы очень рада, да и тетушка тоже. Офицер, с задумчивой неспешностью поочередно натянул на руки тонкие лайковые перчатки. - Я не вправе, – утвердительно ответил он. - Отчего же? – с недоумением спросил Дмитрий, совершенно не понимая причины. - Ты уже довольно взрослый, надеюсь поймешь меня. Видишь ли, я безответно люблю Катерину Даниловну, и всегда любил, – не скрывая своего волнения от столь откровенного разговора, Михаил достал из кармана галифе портсигар, вынул папиросу, хотел было закурить, но передумал и, смяв ее в руке, выбросил. – Я очень уважал твоего брата и дорожил его дружбой. Оттого я не имею права теперь даже видеться с Катей, чтобы не предавать памяти друга. Я так решил и надеюсь ты меня поймешь. - Сева знал? – грустно спросил юнкер. - Нет! – обрывисто ответил офицер. – И надеюсь, Катерина Даниловна тоже никогда не узнает о моих чувствах. - Безусловно, – понуро кивнул Митя, понимая важность и святость хранящейся тайны. Возвращаясь в казарму, он думал о том, насколько нужно быть сильным и волевым человеком, чтобы вот так, как Михаил, всю жизнь любить человека, хранить эту любовь в себе, не выдав свои чувства ни взглядом, ни словом. Какое благородство и уважение нужно иметь к своему другу. Когда прозвучала команда: «Отбой», и изморенные долгим переходом курсанты тихо сопели на своих койках, Митя вынул из прикроватного шкафчика сверток и, подойдя к окну, освещенному с улицы фонарем, неспеша развернул его... На него смотрел деревянный Крест, тот самый, который, будучи ребенком, он собственноручно вырезал из березовой чурки и подарил своему старшему брату на Рождество. Юноша взял распятие в руки и, целуя его, сквозь подступавший к горлу ком сдавлено прошептал: - Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего Всеволода, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная... – кончиками пальцев погладил лежащий в свертке портсигар и карманные часы покойного брата. С особой аккуратностью завернул дорогие сердцу вещи обратно и, убрав сверток под подушку, лег, укрылся с головой и дав волю слезам. В первых числах декабря 1917 года Дмитрий Сергеевич Наврусов в звании прапорщика вместе с остальными выпускниками Владимирского военного училища отбыл на Северный фронт в Лифляндскую губернию, 12-ю армию под командование генерала Владислава Наполеоновича Клембовского, защищать подступы к российской столице Петрограду.