Когда ангелы плакали

1920 январь

Апраксин стоял на заснеженной просеке посреди векового псковского леса, и все еще не верил в происходящее, думая лишь об одном: «Неужели этот молодой монах и есть его Митя?» Дыхание перехватывало оттого, что каждое слово теперь давалось ему с большим трудом. Эта мука расставания с дорогим сердцу юношей была настоящей пыткой. Георгию хотелось одного, поскорее оборвать это затянувшееся прощание, чтобы молодой монах, не дай Бог, не увидел его слез. - Прощай, родной, – с трудом выговорил он, и более не в силах сдержать себя, пошел прочь... Слезы градом катились по мужскому лицу, - Вот и все, милый мой мальчик, – прошептал он в звенящую ночную пустоту, чувствуя пронзительный взгляд за своей спиной. Хотелось обернуться, чтобы посмотреть на него в последний раз, но не было сил, оттого он ускорил шаг. Георгий не мог точно вспомнить, в какой момент понял, что любит этого необъяснимого и во всех смыслах невероятного юношу, хотя уже было совершенно неважно, когда это случилось... Он подумал о своих прежних планах на жизнь, что строил по дороге в монастырь, и которые умерли, потому как теперь не могли принадлежать им двоим. Ему вдруг показалось, будто и сам он умер, ведь все теряло смысл... Всё, что осталось, это маленький деревянный ангелочек в кармане его галифе и воспоминания... Вот Митя совсем мальчик, веселый и краснощекий от мороза, скатывается с заснеженной горки, забавно поправляет заснеженную, съехавшую на глаза меховую шапку и задорно смеется. А вот Дмитрий юноша, кадет, глядит с улыбкой, щурится от солнечных лучей, смешно морщится, поправляя сползающий на глаза картуз, от чего его прекрасные веснушки кажутся еще более милыми. И вот уже перед ним строгий молодой монах Герман, кажется до невозможности серьезный, но в тоже время как прежде родной, поправляет свой клобук и глядит сурово, но все также по-мальчишески. «Возможно, ты и прав, мой мальчик, ты там, где должен быть, и твоя чистая душа нашла свое место на этой грешной земле... Пусть Господь убережет тебя от всякого зла в святой обители». Заснеженный лес, дорога со следами совсем недавно проехавших по ней саней в лошадиной упряжке, в самой этой ночи было что-то беспокойное, тяжкое, враждебное и бессмысленное… Вскоре недалеко от зимника он приметил освещенное крохотное окно сторожки. Рядом с ней сновали едва различимые силуэты. Подойдя ближе, Георгий понял, что это были сани, запряженные двойкой лошадей, вокруг которых суетились люди, и мерцал едва приметный огонек света. Генерал насторожился и на всякий случай предупредительно вынул из внутреннего кармана пальто мандат, подписанный Луначарским. Однако стоило ему поровняться с обозом, как от саней отделились две темные фигуры и направились навстречу. - Стоять, руки вверх! – услышал он строгий приказ. Апраксин остановился и, бросив лыжи в снег, поднял руки. К нему подошли двое солдат в папахах с криво нашитыми на них полосами кумача. - Кто таков и куда путь держишь? - Следую в Ревель, – честно ответил Георгий. – Собственно, у меня имеется мандат, – он протянул одному из солдат бумагу. Второй служивый тут же вынул из кармана спички, чтобы подсветить своему товарищу, покуда тот будет изучать документ. Внимательно прочитав, солдат отдал мандат владельцу. - Что там у вас? – вдруг раздался недовольный картавый голос со стороны сторожки, и невысокий тучный человек в кожанке с кровавым бантом на лацкане, шаркающей революционной походкой направился в их сторону, держа в руке керосиновую лампу. - Товарищ комиссар, да вот, тут гражданин с мандатом, – отозвался на голос служивый. Георгий сразу узнал его... Это был бывший прапорщик, а ныне комиссар губЧК Удин. - Какой еще мандант? – с интересом спросил красный комиссар, вплотную подошел к генералу, и поднял вверх керосиновую лампу, осветив его лицо. - Здравия желаю, ваше высокоблагородие, – язвительно заорал он, вращая своими рыбьими глазами. Апраксин лишь усмехнулся. От чего Удин затрясся и, выдернув из кобуры наган, брызгая слюной, заорал еще громче: - А ну, вяжите эту контру белогвардейскую! Солдаты разом навалились на офицера пытаясь его скрутить. Однако Георгий изловчился и нанес комиссару сокрушительный удар в нос. - Это тебе за Митю, сволочь. Красный комиссар взвизгнул и, отлетев на несколько шагов, упал в снег. - Я сказал, вяжите его! – утирая кровь на своей физиономии, неистово заверещал он. Повалив генерала на снег, солдаты сорвали с него тулуп и пальто, после чего связали руки. Комиссар обшарил одежду арестванного, вынул из внутреннего кармана генеральские погоны и довольно щерясь, шмыгая кровавыми соплями, подбежал к Апраксину и с размаху ударил сапогом в лицо. - Ну что, встали? – снова заорал он на солдат. – Бейте! Георгия избивали ногами, долго и изощрённо. Лишь когда его лицо стало похоже на кровавое месиво, палачи остановились. - Грузите его на телегу, – скомандовал Удин. - Товарищ комиссар, может, пристрелим и дело с концом, к чему возиться то с ним? – обыденно бросил один из солдат. - Это же белый генерал, дурья твоя башка, я его в Изборск отвезу. Мне, может, за него «Орден Красного Знамени» дадут, – мечтательно проговорил Удин и снова завизжал: – Я сказал, грузить эту контру. Георгия подняли. Чувствуя нестерпимую боль во всем теле, он сплюнул на снег окровавленные зубы и потерял сознание. Очнулся он много позже от жуткого холода. В сумрачном помещении, где пахло конским навозом и старой соломой, генерал едва различал сквозь щелки заплывших глаз силуэты находящихся рядом людей. - Где я? – пересиливая боль, с трудом пошевелил он разбитыми в кровь губами. - В конюшне, а, значится, в тюрьме, батенька, – услышал офицер тихий мужской голос. Рядом в углу ютилась женщина, она сняла с головы шаль и накинула поверх окровавленного мундира офицера. - Совсем озяб, пади, сердешный, - едва слышно прошептала она. Георгий попробовал пошевелиться, но почувствовал острую боль в сломанных ребрах. Он попытался приподняться, чтобы опереться спиной о стену, но осознав, что самостоятельно не сможет, попросил помощи у сидящего рядом мужчины. Через какое-то время со стороны ворот конюшни раздались громкие голоса и привычная ругань красных тюремщиков, но вскоре все снова стихло. На краткий миг затуманенному болью сознанию Апраксина показалось, будто он слышит Митю, но когда на конюшню опустилось пронизанное человеческой безысходностью безмолвие, он решил, что ему, должно быть, просто почудилось. Однако вскоре он вновь услышал родной голос, на этот раз более отчетливо, и это уже не могло быть ошибкой. Превозмогая невыносимую боль, Георгий подполз вплотную к двери денника и вслушался в неразборчивый разговор. Действительно, это был Дмитрий, его голос он узнал бы из тысячи других голосов. Молодой монах тщетно пытался говорить с бестолковым стражником о Боге. Слушая их диалог, Апраксин попытался улыбнуться окровавленным ртом, испытывая в душе неимоверную гордость за любимого человека. Позже, когда беседа сошла на нет, он, шепелявя из-за выбитых зубов, попросил сердобольную женщину, отдавшую ему шаль, позвать стражника. Вскоре, не утруждая себя торопливость, появился толстый мужик в длинном тулупе и отперев дверь с недовольством, процедил сквозь зубы: - Ну, чё надо? Апраксин, совершенно не обращая внимания на адскую боль во всем теле, спешно сорвал со своей шеи цепочку с образком Святого Георгия и протянул стражнику. - Прошу Вас, отпустите монаха. Возьмите, это настоящее золото, стоит больших денег, – тихо прошептал генерал, стараясь, четче выговаривать слова. Стражник жадно схватил грязной лапищей цепочку и, сунув ее в карман засаленных штанов, снова запер дверь денника. Через грузный топот сапожищ по проходу, генерал слышал, как Митю, пытавшегося задавать вопросы, с руганью и угрозами, красноармеец выгнал из конюшни. И лишь когда ворота за ним затворились, и стало тихо, Георгий, благодаря Господа, с трудом подняв руку, перекрестился. На следующий день генерала Апраксина отправили обозом в Изборск, а оттуда поездом доставили в раздираемый кровавой большевицкой расправой Петроград. 2 февраля 1920 года Печоры и Псково-Печерский монастырь отошли Эстонии по условиям Тартуского мирного договора с красными. 1 марта 1920 года в Петропавловской крепости, в районе левого фаса Головкина бастиона, между крепостной стеной и Кронверкским проливом была вырыта глубокая яма, у которой расстреляли белых офицеров... Одним из них был генерал-лейтенант Апраксин Георгий Данилович. Когда прострелянное бездыханное тело Георгия рухнуло в братскую могилу, его рука все еще крепко сжимала маленького деревянного ангелочка... «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит»                                (1 Кор. 13:47) ___________________ С годами вскрываются все новые материалы о русской катастрофе 1917 г. О подрывных технологиях революционеров, об их финансировании из-за рубежа, об участии в разрушительной работе иностранных правительств и спецслужб — германских, британских, американских. Знаем мы и о том, чем обернулся для нашей страны революционный обвал. Разрухой, чудовищными жертвами, уродливыми социальными экспериментами, торжеством хамов и «воинствующих безбожников»… Но неужели кучка заговорщиков, даже располагая огромными денежными суммами, сумела бы запросто обвалить могучую державу, взбесить многомиллионный народ? Конечно, не смогла бы. Однако к началу трагических переломных событий Россия уже оказалась тяжелобольной. Гибельная хворь охватывала ее постепенно, в течение нескольких столетий. Вольнодумство, «свободные» нравы, разврат, теории атеизма и либерализма. Причем в первую очередь ими заражались аристократия, дворянство, интеллигенция. Еще в XVIII–XIX вв. они привыкали ориентироваться на Европу, зарубежные взгляды и оценки становились образцами для подражания, воспринимались как «общепризнанные». А уж потом, с «головы», гниль поползла на простонародье. В данном случае выглядит показательным пример с помещиком Иваном Петровичем Костомаровым, отцом известного историка. Увлекшись французским «просвещением», он принялся учить своих крепостных, что Бога нет и загробной жизни нет. Преуспел настолько, что дворовые в 1828 г. убили его и ограбили. Рассудили: если за гробом «ничего нет» и никакого наказания на том свете не будет, то зачем себя ограничивать? Впрочем, духовные устои крестьян в ту пору были прочнее, чем у образованной части общества. Убийц замучила совесть, они вышли на церковное крыльцо и покаялись перед «миром». Увы, Иван Петрович был не единственным энтузиастом «просвещения», а главное, в России утвердилась и развивалась западническая система образования. За основу брались все те же европейские стандарты и теории — и наряду с гуманитарными, техническими науками интеллигенция получала иные «добавки». Проникалась комплексами «национальной неполноценности», привыкала считать зарубежное «передовым», а свое, родное — «отсталым». Необходимость кардинальных реформ по чужеземным образцам даже не обсуждалась, виделась прописной истиной. Вовсе не случайно очагом либерального духа становилась профессорско-преподавательская среда. Она пополняла образование в германских, французских, британских университетах. А дальше сеяла в душах молодежи семена импортных учений. Эти семена соединялись с обычным юным фрондерством и давали буйные всходы. Соблазны «свобод» кружили головы похлеще вина. Очернительство власти, законов, традиций становилось признаком хорошего тона. Внедрилось деление всех теорий, явлений и организаций на «прогрессивные» и «реакционные». Причем революционное, разрушительное относилось к «прогрессивному». А все, что служило стабилизации государства, получалось «реакционным». Студенты, проникнувшись подобными идеями, становились учителями — и несли их ученикам. В 1870-х годах кружки народников сунулись было открыто «будить народ». Но агитаторы ничего не добились, они были для русских людей чужеродными смутьянами. Их без долгих разговоров вязали и сдавали властям. Зато в сельскую земскую школу приезжал не агитатор. Приезжал учитель, начитавшийся атеистических книг Ренана, восторгавшийся «великой французской революцией». Он выглядел для ребят куда более авторитетным и знающим, чем родители, чем скромный деревенский священник. Такие же учителя приходили в рабочие вечерние школы… Болезнь России углублялась. В катастрофическом 1906 г. была созвана Государственная Дума, началась эпоха парламентаризма. Но первое, чего потребовали «народные избранники», — всеобщей политической амнистии! По стране лилась кровь, террористы нагло убивали государственных служащих, мирных граждан, а депутаты с пеной у рта голосовали за освобождение тех преступников, которых удалось изловить! А гимназисты, студенты, интеллигенция аплодировали таким «избранникам». Зачитывались оппозиционными газетами. Восхищались революционерами, на судебных заседаниях устраивали им овации. Прятали их, снабжали документами. С гневом обрушивались на патриотов, обливали презрением полицейских и казаков… Поветрие либерализма охватило и высшие эшелоны руководства. Министры и губернаторы заигрывали с «общественностью», во всем шли на уступки, стыдясь прослыть «реакционерами». Даже в Церкви пастыри пытались согласовывать проповеди с «прогрессом». Синод и церковные иерархи внушали терпимость к явно антироссийским (и антихристианским) учениям. Устои православия расшатывались и слабели. Оцените сами: весной 1914 г. из 16 выпускников Иркутской духовной семинарии лишь двое решили принять сан священников, из 15 выпускников Красноярской семинарии — ни одного! Остальные выбрали работу учителями, чиновниками. Интеллигенция стала считать веру в лучшем случае «красивой народной традицией». В худшем относила к «пережиткам», тормозящим «прогресс». В наши времена принято восхищаться «Серебряным веком русской культуры» — однако забывается, что и культура начала ХХ в. была насквозь больной! Она погрязла в декадентстве, эротике, темных душевных надломах. Кумирами молодежи становились сатанист Валерий Брюсов, Федор Соллогуб — отвергший Бога и взывавший к нечистому, Андрей Белый — теософ и антропософ, Александр Блок — член ложи розенкрейцеров. Они владели умами, над их фотографиями рыдали поклонницы, их стихи переписывали друг у друга… Ну а среди простонародья разрушение духовности проявлялось разгулом эгоизма. Рабочие вроде бы числили себя патриотами. Но ничуть не считали зазорным бастовать во время войны, требуя повысить зарплату. Хотя зарплата у них была самой высокой по сравнению с другими воюющими государствами — а день забастовки на одном лишь Металлическом заводе в Питере недодавал фронту 15 тыс. снарядов. Крестьяне числили себя законопослушными и православными людьми — но жадно обсуждали «аграрный вопрос». Приглядывались, а как бы переделить чужую собственность? Эти недуги разъедали фундамент империи и предопределили ее падение. А.И. Деникин впоследствии писал: «Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала послужили большевики, я протестую. Россию развалили другие, а большевики — лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках ее организма». Он был прав. Обычная, отнюдь не большевистская интеллигенция в подавляющем большинстве бурно приветствовала Февральскую революцию, вполне одобряла аресты и убийства полицейских, офицеров, жандармов. Цепляла красные банты, выходила на демонстрации, запевала: «Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут». Правда, в скором времени хлынули иные демонстрации, полезли на трибуны иные ораторы. А учителя с профессорами и предпринимателями вдруг с удивлением узнали — под «вихрями враждебными» и «темными силами» теперь понимают их самих. Но… кто в этом был виноват? Кстати, представляется любопытным обратиться к великолепному произведению Михаила Булгакова «Собачье сердце». Разве можно забыть столь колоритные образы? С одной стороны, умные, талантливые, высококультурные профессор Преображенский, доктор Борменталь. С другой — тупой наглец Швондер, хам Шариков… Но если сопоставить повесть с историческими реалиями, необходимо отметить: она полностью соответствует действительности! Только упускает очень важные моральные аспекты. На самом-то деле именно Преображенские, Борментали и прочая интеллигенция были в России главными носителями радикальных взглядов! Именно они вовсю ратовали за «свободу, равенство, братство». За гражданские права якобы ущемленных Швондеров. Кого же было винить, что «свободы» оказались не только для них самих — свободы крушить «реакционеров», царя, правительство? Пришли свободы и для Швондеров — свободы оскорблять и третировать вчерашних ниспровергателей. Свободы отбирать собственность, гадить по подъездам и горланить революционные песни. Вот оно и есть, «равенство и братство»! Получили то, к чему стремились. Только представляли себе это иначе. Да и Шариковых действительно создали наши интеллектуалы! Разумеется, создали не из собак. В собачьей аллегории выразилось оскорбленное самолюбие автора. Шариковых создали из простых русских людей — которые прежде были честными, добрыми, богобоязненными… Напомним, первый заряд атеизма и «прогрессивных» взглядов детишки получали еще в школах. Ну а потом эти же мальчики и девочки взрослели. Вступали в отряды Шариковых, брали винтовки, чтобы «все взять и поделить». Из особо рьяных безбожников формировались когорты палачей, развернувших кампании «красного террора», массовые казни «буржуев» — то есть интеллигенции. Той же самой интеллигенции! Учителей, журналистов, чиновников. Но ведь и в Евангелии сказано: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы ему повесили мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мф. 18,6; Мр. 9,42; Лк. 17,1). Так оно и случилось — с соблазнителями… В древние времена, описывая те или иные бедствия, русские летописцы не искали виновных где-нибудь на стороне. Причину они формулировали однозначно: «по грехам нашим». Для объяснений катастроф ХХ века подобное определение тоже оказывается самым точным. Россия фактически отреклась от царя. Его поливали грязью и сплетнями, рассуждали, как чудесно жилось бы без его «гнета». А кто-то думал иначе, но спорить не стал. Во всяком случае, никто не выступил в поддержку государя. Даже среди белогвардейцев монархистов было очень мало. Ну что ж — если не захотели законного царя, попали под власть узурпаторов. Вынуждены были терпеть такой гнет, какого раньше и представить себе не могли. Образованная часть российского общества брезгливо кривилась от отечественных порядков, мечтала жить, «как за границей». Эта мечта также исполнилась. 2 млн человек очутились в эмиграции, получили заграничный «рай» со всеми «свободами» и «прогрессом». Правда, до революции русские интеллигенты и предприниматели видели Европу из окон комфортабельных отелей, пансионатов, через призму книг и газет. А теперь им пришлось зарабатывать на хлеб грузчиками, судомойками, чернорабочими, проститутками… Но темная сторона западной жизни существовала и раньше! Значит, мечтали как раз об этом, только для себя предназначали иную роль. Крестьяне с энтузиазмом громили помещичьи и «кулацкие» хозяйства, захватывали чужую землю, имущество. А в итоге сами подверглись раскулачиваниям и коллективизации. Палачи, расплескавшие по России дикий террор, через пару десятилетий попали под репрессии. «Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф. 7,2; Мр. 4,24; Лк. 6,38). В 1922–1923 гг. большевики нанесли сокрушительный удар по Православной Церкви. Закрывали и грабили храмы, монастыри. Казнили 15 тыс. священников, монахов, мирян. Тысячи людей разослали по тюрьмам… Но Церковь одной из первых отреклась от Царя, Помазанника Божия, своего защитника! Получается — сама на такое напросилась. Впрочем, основная-то масса прихожан, миллионы людей, к антицерковной вакханалии руку не прикладывали. Но только меньшинство пытались защищать свои храмы, своих батюшек. Большинство прикинули, что их хата с краю. Зато в июне 1941 г. в армии оказались солдаты 1922–1923 гг. рождения. Ровесники разгрома Церкви! Дети, появившиеся в свистопляске кощунства, от блудных невенчанных связей, некрещеные. А командовали ими вчерашние активисты, взрывавшие и закрывавшие храмы, забрасывавшие камнями крестные ходы. Именно это поколение попало под первый, самый страшный удар врага и было стерто почти полностью. Как видим, все закономерно. Отвечать пришлось и Преображенским — за то, что произвели Шариковых, и Шариковым — за все, что они натворили...