Цепи чакр

«Я знаю, что некоторые из вас все еще возмущены… или не уверены в этой ситуации». Голос Таджимы слегка дрожал, однако каждое слово вибрировало от гравитации. Но выслушайте меня внимательно. Я принял этот союз не из слабости, а чтобы предотвратить резню наших детей, наших женщин, наших стариков. Сенджу обладали силой, способной сокрушить нас в тот момент. Если бы я отказался, вы бы все сейчас хоронили своих близких, вместо того чтобы слушать меня. Тяжёлое молчание. Ропот. Взгляды. Многие оставались ожесточёнными, но никто не мог опровергнуть эту истину. Мадара шагнул вперед, его молодое лицо было суровым, глаза сверкали. «Отец взял на себя бремя, которое никто из нас не хотел бы нести. Если вы назовёте его предателем, вы оскорбите и меня. А я не потерплю оскорбления своей семьи». По толпе пробежала дрожь. Голос Изуны повысился, чёткий и твёрдый: «Я тоже его поддерживаю. Отец действовал, чтобы защитить нас. Да, это больно… но он предпочёл пожертвовать собой, чем увидеть нашу смерть». Встал старший Учиха, с белой бородой и суровым взглядом. «Это принудительный брак… унизительный. Но если он гарантирует выживание наших детей, мы должны дважды подумать, прежде чем отвергать этот путь». Постепенно разногласия сменились более спокойными дискуссиями. Некоторые оставались в ярости, другие смирились. Но зерно принятия уже было посеяно. Сака, до сих пор молчавший, шагнул вперёд, стукнув тростью по деревянному помосту. Его взгляд остановился на сыне, затем на внуках, стоявших рядом. «Тадзима принял решение… которое я никогда не хотел видеть. Но он принял его ради клана». Он помолчал, его темные глаза обвели толпу. «Итак, нравится вам это или нет, мы пойдём по этому пути. Ведь лучше согнуться, чем сломаться». По толпе пронёсся ропот. Это был не восторг и не радость. Но молчаливое признание. Таджима глубоко вздохнул. Впервые после возвращения он почувствовал, как напряжение спало. Самое трудное было ещё впереди — сожительство с Сенджу, официальное бракосочетание, — но шаг уже сделан: клан не откажется от него. Он закончил серьёзным голосом: «Готовьте свои вещи. Через два дня прибудет эскорт Сенджу. Я хочу, чтобы вы были готовы… вместе». В последний момент воцарилась тишина, а затем семьи начали вставать: некоторые смирились, другие уже обсуждали приготовления. Таджима спустился с платформы, Мадара и Изуна шли рядом. В их глазах пылала неистовая преданность. Несмотря на стыд и унижение, он больше не нес это бремя в одиночку.   --- Карета тронулась с места, лошади тихонько ржали, дерево скрипело под неровностями дороги. Внутри стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь цокотом копыт и сдержанным дыханием. Тобирама, невозмутимый, снова уткнулся в книгу, время от времени поглядывая на Изуну, с тонкой иронической улыбкой на губах. «Вижу, ты еще жив… зять», — бросил он ранее, и насмешливый тон все еще звучал в голове Изуны. Изуна крепко обнял себя руками, его взгляд был ядовитым, готовым укусить. «Не называй меня шурином». Его слова прозвучали словно удар кнута, но Тобирама не дрогнул. Мадара, сидевший рядом с братом, крепко положил руку ему на бедро, чтобы удержать его от дальнейших действий. Его темные глаза пристально смотрели на Тобираму со смесью подозрения и ледяного любопытства. «Мы здесь не для того, чтобы поднимать ваши детские ссоры, — сказал он тихим, твёрдым голосом. — Приберегите свои колкости для поля боя… или для вашего отца». Тобирама поднял взгляд от книги и изогнул бровь. «Твой отец теперь связан с моим. Нравится тебе это или нет, мы живём под одной крышей. Тебе придётся к этому привыкнуть». Изуна почти вскочил, но рука Мадары сильнее надавила на его бедро, прижав его к земле. «Изуна», — пробормотал он в знак предупреждения. Стоя рядом с ними, Таджима на мгновение прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Напряжения между его кланом и Сенджу будут бесконечно переплетаться, и ему придётся стать их оплотом. Он знал: один неверный шаг, и хрупкий «мир», установленный Буцумой, рухнет. Его отец Сака, не говоривший ни слова с момента отъезда, тихонько кашлянул. «Вы ворчите, как щенки», — презрительно бросил он. «Посмотрите на себя: не можете держать язык за зубами в экипаже, а сами считаете себя достойными представлять свои кланы?» Сразу же воцарилась тишина. Даже Тобирама захлопнул книгу, и его лицо снова стало бесстрастным. Дорога тянулась всё дальше, и каждый толчок повозки нагнетал напряжение в воздухе. Таджима с горечью подумал: если даже в повозке они не могут ужиться, что же будет, когда целым кланам придётся делить одну землю?   --- Наконец экипаж проехал под высокими резными деревянными воротами, обозначавшими въезд во владения Сенджу. Воздух здесь казался чище, напоенный ароматами сосны и влажной земли. Дома с широкими крышами стройными террасами располагались вокруг обширного центрального двора. Перед главным крыльцом уже ждала небольшая группа. Трое мальчиков, каждый из которых носил черты Буцумы, наблюдали за прибытием с любопытством, смешанным сдержанностью. Хаширама, старший, стоял, вытянувшись, его карие глаза были полны застенчивой, но осторожной теплоты. Рядом с ним маленький Итама смотрел на экипаж с едва скрываемой враждебностью. Каварама, младший, вцепился в рукав брата, широко раскрыв глаза от неуверенности. Карета остановилась со скрипом колёс. Тобирама первым вышел из вагона, резким жестом поправив пальто. Не говоря ни слова, он открыл дверцу и протянул руку, чтобы помочь Таджиме спуститься. Тот, затекший от долгой поездки, молча принял поддержку, ступив на чужую землю, которая теперь принадлежала ему. Сака последовал за ним, и Тобирама тоже помог ему, сдержанно, но вежливо. Затем, не взглянув и не показав ни жеста, он повернулся спиной к Мадаре и Изуне, всё ещё сидевшим внутри. Намеренное пренебрежение было настолько очевидным, что даже Хаширама слегка нахмурился. Мадара спустился вниз один, его взгляд был суров, а чёрный плащ скользил по пыли. Изуна последовал за ним, его взгляд метал искры в спину Тобирамы. «Добро пожаловать в поместье Сенджу». Первым раздался мягкий, но отчётливый голос Хаширамы. Он почтительно поклонился Таджиме, а затем нерешительно улыбнулся молодому Учихе. «Я Хаширама, старший сын Буцумы-самы». Итама сжал кулаки, глядя на прибывших со сдержанной враждебностью. Каварама полуспрятался за брата, хотя в его глазах мелькнуло любопытство. Таджима глубоко вздохнул. Шаг, который он только что сделал, был шагом не просто мужчины… но целого клана. И он уже чувствовал на себе тяжесть детских взглядов – детей, которым теперь предстояло стать его пасынками.   --- Таджима на мгновение замер, разглядывая детей перед собой. В каждом из них он видел отголосок Буцумы. Словно предводитель Сенджу раскололся на части, и каждая из них несла в себе частичку себя. Тобирама, холодный и резкий, пожалуй, больше всего напоминал ему мужа, несмотря на внешность альбиноса. Умный, снисходительный, порой хитрый. Его жесты выдавали те же привычки: он поднимал бровь с неторопливой иронией, скрещивал руки с притворной отстраненностью, судил без слов. Да, в его жилах текла кровь Буцумы. Хаширама унаследовал большую часть телосложения и внешности. Каштановые волосы, загорелая кожа, крепкое телосложение, несмотря на молодость. Почти идеальное отражение отца… но без его жёсткости. В его глазах Таджима уловил теплоту и доброту, которых не было у Буцумы. У Каварамы, младшего, были волосы того же цвета, что и у старшего брата, но в его взгляде горел другой блеск: озорной, игривый, дразнящий. Чертами лица он напоминал Буцуму… но с более лёгкой, детской злобой, резко контрастировавшей с серьёзностью отца. А потом Итама. На его лице появились знакомые черты. Этот хмурый взгляд, эта искривление губ, словно бы означающее: «Я считаю тебя идиотом»… Таджима слишком хорошо их знал. Это были черты Буцумы, в совершенстве воспроизведенные сыном, слишком юным, чтобы осознать всю их значимость. В тишине Таджима почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Клан Сенджу был не просто враждебным кланом… теперь он стал семьёй. Семьёй, в которой повсюду, в каждом взгляде, каждой улыбке, каждом жесте, он находил частички человека, связавшего его.   --- Алая ткань кимоно ниспадала на Таджиму, словно водопад шёлка, тяжёлого и богато расшитого. Золотые узоры плясали на свету, переплетённые фениксы и замысловатые круги. Ткань облегала его широкую фигуру с тревожной элегантностью, но что-то в ней казалось странно неуместным. Хаширама первым нарушил молчание. Искренняя улыбка озарила его лицо. «Это кимоно, которое выбрал для вас отец, Таджима-сама. Красный цвет вам очень идёт». Глаза Каварамы заблестели от любопытства, и он слегка наклонился вперёд. «И эмблема тоже… смотри, она как будто светится на тебе». Губы Тадзимы плотно сжались. Комплименты или нет, но одежда висела на нём, словно вторая кожа, которая ему не принадлежала. Затем Итама нахмурился, долго разглядывая вышивку и покрой наряда. Его тон стал резким. «Почему это именно женское кимоно?» Сердце Тадзимы сжалось, взгляд на мгновение скользнул в пол. Он сам этого не заметил… или не посмел поверить. Раздался приглушённый смешок. Тобирама, небрежно прислонившись к ближайшей колонне, скрестил руки на груди, его бледные глаза сверкали ледяной иронией. «Мне это… забавно», — признался он. «Я мог бы сказать это раньше, но…» — хищная улыбка расплылась по его лицу. «Гораздо приятнее было ждать, наблюдать, как ты гордо идёшь весь путь, не подозревая об этом». Повисла густая тишина. Лицо Тадзимы залилось краской, смесью гнева и стыда, хотя выражение его лица, как главы клана, осталось неизменным. Однако внутри он кипел. Шёлк скользил по его коже слишком мягко, слишком нежно. Каждое слово детей Сенджу звенело в его ушах, словно пощёчина. Женское кимоно. Буцума выбрал это намеренно. Сценическая постановка. Тонкий способ напомнить всем, даже собственным детям, что Учиха больше не военачальник, а пленённый муж. Он хочет меня унизить. Свести меня к роли… женщины. Украшение мира, украшение союза. Ничего больше. Его сердце колотилось, разрываясь между яростью и стыдом. Но ни один мускул не подвёл его. Теперь его задача — выстоять. Если он сломается на глазах этих детей, он сломается на глазах всего клана. Наконец раздался его голос, тихий, но твёрдый: «Одежда не имеет значения. Лидер остаётся лидером, какую бы одежду он ни носил». Его багровые глаза на мгновение задержались на Тобираме, горя угрожающим блеском. Смейтесь сейчас… но я этого не забуду.   --- Дети тут же затихли, словно по двору пробежала тень. Таджима мгновенно почувствовал это: чакру Буцумы. Глава Сенджу появился в конце каменной дорожки, ступая тяжело и уверенно. Его внушительная фигура выделялась на фоне света, а тёмный взгляд сразу же остановился на Таджиме, облачённом в красное кимоно. Тонкая, волчья улыбка изогнула его губы. «Тебе это очень идет», — просто сказал он, и его глубокий голос был острым, как лезвие. Таджима сжал кулаки под широкими рукавами. Каждая его частичка кричала о желании сорвать с себя одежду, бросить вызов этому человеку перед его сыновьями. Но он оставался неподвижен, встречая взгляд Буцумы с ледяным спокойствием. Буцума медленно двинулся вперед, его взгляд перемещался с золотой вышивки на замкнутое лицо Таджимы. «Я хотел, чтобы весь клан это увидел», — продолжил он. «Красный феникс — символ обновления. Единения. И ты воплощаешь это обновление, Таджима Учиха». Таджима молчал, хотя его терзало чувство унижения: Буцума разговаривал не с лидером… а с мужем. Позади него Хаширама выпрямился, словно поддерживая слова отца. Каварама смотрел широко раскрытыми, полными любопытства глазами. Итама нахмурился ещё сильнее, насторожившись. Тобирама, скрестив руки на груди, довольно ухмылялся, словно вся эта пьеса была поставлена ​​специально для его развлечения. Буцума наконец остановился перед Таджимой, так близко, что их дыхания смешались. Его улыбка стала чуть шире, ровно настолько, чтобы только они могли заметить жестокость его слов: «А скажите мне... что может быть забавнее воина Учиха, закутанного в шелка жены Сенджу?» Снова повисла тяжелая тишина, и Таджима почувствовал, как его сердце бешено колотится в груди.