Цепи чакр

Прошло почти три недели с тех пор, как Учиха пытались выжить в лагере Сенджу. Три недели они ходили на цыпочках, притворяясь, что всё хорошо, убеждая себя, что да, да, можно ужиться с людьми, возведшими ненависть в ранг боевого искусства. Огненный клан, честно говоря, не знал, что и думать. Сенджу казались… довольными? Даже обрадованными тем, что их предводитель нашёл себе супругу после этой нелепой «охоты за любовью». Они не были так злы или расстроены, как можно было бы ожидать. Были любопытные взгляды, сдержанные улыбки, пожилые женщины, разносящие сплетни по коридорам, словно пчёлы, торгующие мёдом. Так и хотелось крикнуть им: «Но вы понимаете, что это значит, а? Вы понимаете, что такое стыд?» Некоторые, что ещё хуже, завидовали. Да, завидовали. Они считали Таджиму великолепным – и, видит Бог, он действительно был великолепен, с его бледной кожей, тёмными волосами, его ростом, с манерами прирождённого лидера. Сенджу явно питал слабость к опасной красоте. Некоторые даже осмеливались флиртовать с членами клана Учиха, беззастенчиво, ради всего святого! Двое Сенджу были замечены препирающимися из-за того, кто будет «помочь» Изуне нести корзины. Другой подошёл слишком близко к Мадаре, чтобы поправить воображаемый ошейник. «Отойди», — сказал Мадара, не повышая голоса. «Небольшой совет». Сенджу нервно рассмеялся и ушел, насвистывая, словно только что поиграл с клинком. Таджима получил множество подношений в честь помолвки. Корзины риса, ткани, ленты, ароматические масла, свитки бумаги, свечи, лакированный чайник, церемониальный вакидзаси с выгравированными сосновыми листьями. Скоро свадьба должна была состояться. Скоро это дело станет официальным в глазах обоих кланов — и от этого не будет спасения. Таджима готовил свадьбу вместе с ними, лавируя между обрядами Учиха и Сенджу. Буцума всегда был рядом. Он позволил Таджиме добавить обряды Учиха, и, к всеобщему удивлению, многие Сенджу приняли это с радостью. Некоторым нравилось, когда их учили, показывали, слушали древние слова, произносимые перед алтарем. «Наша новая семья», — говорили они, и их рты были полны этого слишком милого выражения, от которого хотелось выбросить что-нибудь в окно. Сыновья Буцумы были не такими уж плохими. Хаширама был немного глуповат, скажем так… наивен. Добр до раздражения. Но с Мадарой он ладил, что само по себе было чудом. Они проводили дни, сравнивая планы орошения, обсуждая лекарственные растения и деревянные конструкции. Хаширама легко смеялся, возлагая свои большие руки на предметы, словно благословляя их. Иногда Мадара смотрел на него так, как смотрят на огонь: заворожённо и яростно одновременно. Каварама и Итама были вежливы и озорны – это сочетание, которое одновременно заставляет улыбаться и поднимать руку. Они втягивали Кагами в свои шалости: погони по коридорам, ловушки с верёвками, сушёную рыбу, спрятанную под татами. Старый Сенджу и старый Учиха ругали их, хмурясь точно так же – доказательство того, что некоторые вещи, например, старость и терпение, не поддаются клановым войнам. Тобирама… Тобирама был гениален. Проницателен. Его тайным удовольствием было подразнить Мадару и Изуну. Изуна же начал видеть в нём… кто знает, кем. Лучшим другом? Любимым врагом? Назначенным соперником? Имя не имело значения. Таджима не решался вставить слово. Оно ему и не было нужно: у него были глаза сына, и эти глаза говорили всё. Новый свет. Вызов. Радость, почти постыдная. Пока его сын был счастлив, Таджима закрывал на это глаза. А потом появился Сака. Старый Сака, отец Тадзимы, который угрюмо ворчал, ворчал, ругался, но нашёл себе компанию в кругу старых Сенджу, которые слушали, как он преподносит свои славные воспоминания. Они полушутя называли его «красавцем дома престарелых». Он расхаживал, дергал себя за рукав, проводил рукой по волосам, и бабушки хихикали. Тадзима закатил глаза; было приятно немного посмеяться, пусть даже это было нелепо. Буцума и Таджима… ах. Это была другая история. История без прямой линии. Однажды Буцуме было всё равно, его лицо было закрытым, отстранённым, как несокрушимая гора. На следующий день он стал заботливым. Он стал нежным, цепким, собственническим. Он поставил тарелку супа рядом с Таджимой, не говоря ни слова, поправил складку кимоно, кончиками пальцев провёл по его рукаву. На следующий день он схватил за горло какого-то идиота, потому что тот пытался вытолкнуть Таджиму из окна. Буцума не кричал. Он сжимал. Он смотрел, холодный как зима. Потом отпустил. А другой рухнул, бледный как рыба. Собственный темперамент Тадзимы лишь подливал масла в огонь. Он быстро злился, слишком быстро. Он хлопал дверями. Он кусался словами. Он не терпел жалости, не говоря уже об унижениях. Буцума, этот ублюдок, находил это забавным. Да, ему это нравилось — это было видно по его слегка прищуренным глазам, по тому, как губы лениво тянулись к улыбке. Спокойное, полное ненависти удовольствие. Одним пасмурным утром Таджима руководил установкой фонарей для обручальной процессии. Было холодно. В воздухе пахло мокрой землёй и сосной. Верёвки, красная бумага, медные колокольчики. Изуна держала список, Мадара сверял размеры. «Нет, там», — сказал Таджима, тыкая пальцем в план. «Северный коридор. Три фонаря на равном расстоянии. Хочу, чтобы он дышал». «Оно дышит», — повторил Хаширама, обрадованный, словно слово было новой игрушкой. «Хорошо, пусть дышит». Тобирама, поодаль, отмечал расстояния кистью, натягивая нить от столба к столбу. Он бросил взгляд на Изуну – один из тех взглядов, что пробирают до глубины души. «Ты держишь веревку криво», — резко сказала Изуна. «Ты слишком часто моргаешь», — ответил Тобирама. «Если ты продолжишь в том же духе, я тебе глаз выколю навсегда». — Сделай это, зять, — пробормотал Тобирама, забавляясь. Изуна поднял руку. Мадара жестом оттолкнул руку брата, даже не повернув головы. Хаширама кашлянул, чтобы скрыть смех. Таджима вздохнул. И тут грохот. Плохо пригнавшаяся раздвижная панель соскользнула под сквозняком. Она упала. Никто не успел даже охнуть. Дерево понеслось в сторону Таджимы, словно топор. Звука удара так и не раздалось. Буцума был там. Откуда-то, неизвестно, его тень прижалась к тени Тадзимы, словно всегда была там. Он вытянул руку, подняв указательный и средний пальцы, и панель замерла, расколовшись посередине, две дрожащие половинки, всё ещё держащиеся на раме каким-то нелепым чудом. Наступила тишина. Колокольчики тихонько зазвенели на нитке. И по тому, как Буцума сомкнул руку на шее Таджимы, Мадара понял, что мог бы оторвать голову человеку, уронившему эту панель, на секунду раньше. «Кто это подстроил?» — спросил Буцума очень спокойно и очень медленно. Привели мастера из Сенджу. Он дрожал. Буцума лишь мельком взглянул на него. У него подогнулись колени. «Я... я исправлю это. Прямо сейчас, Буцума-сама». «Почини. А завтра вернёшься и покажешь мне, как ты это делаешь», — сказал Буцума без гнева и жалости. Он отпустил шею Таджимы, но его пальцы задержались на мгновение дольше, чем требовалось, и Таджима ощутил холод своей кожи, а связь между ними затрепетала под его головой. «Ты в порядке?» — спросил Хаширама, побледнев. «Я в порядке», — ответил Таджима. «Твой отец любит строить из себя героя у себя дома». «Всегда», — выдохнул Мадара так тихо, что его услышал только Таджима. Буцума уже уходил, разворачивая приказы, словно знамена. Ученики разбежались. Тобирама, не говоря ни слова, подошёл к Таджиме и жестом поправил ему волосы. Таджима замер, затем полуобернулся, его красные глаза заметили бледность молодого человека. «Не трогай меня без предупреждения, Сенджу». «Как пожелаете, Таджима-сама», — ответил Тобирама с вежливой улыбкой, которая ранила его. Изуна прорычала что-то очень грубое позади них. Дни текли в таком ритме: моменты затишья, внезапные вспышки угрозы, шёпоты, разносящиеся по коридорам. Старший Сенджу принёс рисовые лепёшки. Молодой Сенджу принёс вопросы. Учиха отвечали так, словно орудовали мечом – скупо. Каждый вечер Таджима сидел перед свитком обрядов. Он добавлял строку, убирал другую. Он установил огненное шествие: три факелоносца Учиха возглавляли, Сенджу следовали за ними с вёдрами воды. Огонь и вода встречались у порога, не угасая, не угасая – вот что имело значение. Он установил подношение клинка: вакидзаси Учиха с чёрной плетёной рукоятью, подаренный Мадарой. Взамен Сенджу преподносили резную деревянную табличку с именем Таджимы для входа в брачный павильон. Он установил молитву, песнопение на древнем языке, произносимое шёпотом, которое некоторые Сенджу неловко повторяли, радуясь тому, что искажали что-то священное. Буцума наблюдал. Он не сопротивлялся. Иногда он поправлял какую-нибудь деталь сэндзю, способ завязывания верёвки, угол марша. Иногда он подходил слева от Тадзимы и бормотал, не глядя: «Тебе холодно». «Мне не холодно». «Ты дрожишь». «Это твой голос вызывает у меня мурашки, Сенджу». Он улыбнулся, поставил чашку чая рядом с рукой Таджимы и ушёл, словно кот, довольный собственной проказой. Ночью, в своих покоях, Таджима чувствовал, как вторгается слабый шум, словно насекомые копошатся под татами. Связь вибрировала. Иногда усталость Буцумы разливалась по его груди, словно камень по воде, и он вдруг чувствовал себя старым, очень старым. Иногда тяжёлое тепло пробегало по его руке – нетерпение Буцумы, его голод, его гнев. Иногда же совсем ничего – детский смех, голос Хаширамы, резкий ответ Тобирамы – всё это задевало связь, и Таджима вдруг ловил себя на том, что улыбается, а потом вспоминал, что не хочет этого делать. Он ненавидел его. Ненавидел за это. За эти вторжения, эти вспышки, за то, как он гнездился в его дыхании. Каждое утро он клялся вырвать это ощущение, словно нитку из-под кожи. Но так и не смог. Однажды вечером он распахнул павильон, где готовили кимоно. Его снова ждал красный феникс. Таджима положил на него руку. Шёлк скользнул по его ладони. Он посмотрел на себя в полированное зеркало. Свой внушительный силуэт, затылок, плечи. Да, это одеяние его преображало. Но он не хотел быть украшением. Он был вождём. Он был клинком. Он был отцом. «Можно было бы сменить пояс», — мягко предложила швея из Сенджу. «Ниже. Более мужественно». Таджима повернул голову. Его взгляд на мгновение смягчился. "Спасибо." «Это нормально», — сказала она, не глядя на него. «Ты же не кукла». Она опустила ремень ниже. Он вдруг стал похож не на нарядную безделушку, а на… себя. Он хотел отблагодарить её подарком. Но забыл. Тобирама, всегда крадущийся где-то поблизости, просунул голову в дверной проем. «Опасная кукла, — прошептал он. — Прекраснейшая из кукол». «Убирайся», — сказал Таджима. «Да, тесть». «Я задушу тебя этим ремнем, Сенджу». «Не сегодня», — обрадованно ответил Тобирама. В то утро, когда должны были объявить дату свадьбы, пролился дождь из тонких нитей. Дождь из нитей, длинный, безмолвный, упрямый. Волосы у всех были слегка прилизанными, рукава слегка тяжёлыми. Барабаны были покрыты тканью. Дети Сенджу прыгали через лужи. Учиха шёл прямо, терпя, как боль в ноге. В большом дворе с расчётливой медлительностью появился Буцума. На нём была тяжёлая тёмная куртка. Высоко завязанные волосы свободно спадали на висок. Справа от него шёл Таджима в красном кимоно – пояс ниже, отвороты более нейтральные – с чёрным ожерельем на шее и кольцом чакры, мягко мерцающим на пальце. Мадара шёл позади, Изуна тоже, Сака – чуть позади, опираясь на трость, как на копьё. Кланы были там. Сенджу – коричневые, широкие, лесные и горные. Учиха – бледные, ажурные, каменные и огненные. Взгляды сталкивались и отталкивались. Буцума остановился под крышей. Он положил руку на центральную колонну, ту, что видела всех детей в этом доме. Его голос, когда он раздался, был простым. «Через семь дней, — сказал он, — свадьба будет отпразднована в присутствии обоих кланов». Семь дней. Число упало, как опрокинутая чаша. Семь дней, чтобы смириться. Семь дней, чтобы сдаться. Семь дней, чтобы держать голову высоко. «Обряды будут смешанными, — продолжил Буцума. — Мы будем следовать обычаям Учиха и нашим. Факелы, вода. Клинок, дерево. Древнее песнопение. Начертание имени». Он замолчал. Его взгляд очень медленно встретился с взглядом Таджимы. Связь между ними дрожала, словно натянутая струна. «И», сказал он, «следующая ночь станет ночью последней печати». По двору пронёсся гул, дрожь зверей и деревьев. Таджима не двигался. Он почувствовал, как пальцы Изуны сжались в пустоте позади него. Он услышал, как Мадара вздохнул – долго, глубоко, словно перед битвой. Он увидел, как Сака одобрительно кивнул, едва заметный кивок, который никто не заметил, если только не знал его лично. «До тех пор, — сказал Буцума, — наши люди будут жить вместе. Не будет поединков. Не будет крови. Того, кто попытается унизить мою супругу, я унизлю трижды. Тому, кто поднимет на него руку, чтобы причинить вред, я оторву руку. Тому, кто попытается нарушить наши обряды, я прерву голос». Тишина сгустилась. Сенджу на краю толпы сглотнул так громко, что было слышно. Старый Учиха едва заметно кивнул. Буцума повернул лицо к Таджиме так близко, что их мокрые от дождя ресницы почти смешались. «Таджима Учиха», - сказал он, - «предложишь ли ты сегодня этим свидетелям подношение своего клана?» Таджима шагнул вперёд. Он не дрожал. В левой руке он держал вакидзаси, завёрнутый в тёмную ткань. Он положил свёрток на подушку перед колонной. Развязал верёвку. Появился клинок – простой, красивый, остро заточенный. Он заговорил, и голос его был ниже обычного, словно дождь придавал вес его словам. «Сенджу, — сказал он, — я дарю клинок, обнажённый лишь для защиты. Если его обнажат, чтобы унизить, пусть он разобьётся. Если его обнажат, чтобы убить мой народ, пусть он обратится против руки, которая его держит». Сенджу пробормотал что-то невнятное. Старый мастер-кузнец позади склонил голову. Буцума едва заметно улыбнулся. Хаширама шагнул вперёд, неся резную деревянную табличку. Имя Таджимы было написано на ней жирными мазками, глубокими, насыщенными, пахнущими свежей сосной. Хаширама наклонился слишком низко, поддавшись порыву энтузиазма. Он выпрямился, тихо смеясь. Мадара, вопреки своим желаниям, на секунду улыбнулся. «И мы, — сказал Буцума, — вырезаем его имя на наших дверях. Тот, кто оскорбляет его, оскорбляет наши стены. Тот, кто пачкает его, пачкает наши руки». Тобирама, стоявший позади, с насмешливым интересом наблюдал за Таджимой. «Наслаждаешься видом, да?» — прошептала Изуна ему на ухо. «Наслаждайся». «Я снимаю мерки, зять», — прошептал Тобирама. «Подойди ближе, и я столкну тебя в пруд». «Сделай это, пожалуйста», — сказал Тобирама с убийственной серьёзностью. «Я всегда хотел узнать, удаляет ли грязь Сенджу пятна Учиха». Изуна разразился сдавленным смехом, заслужив взгляд убийцы от старой тётушки. Он замолчал, но глаза его заблестели. Позже, когда толпа постепенно рассеялась, Таджима спрятался под галереей, подальше от дождя. Он хотел пять минут уединения. Пять минут, чтобы его не трогали, не смотрели, не взвешивали. Буцума, конечно же, присоединился к нему. Он стоял рядом, молча. Дождь висел, словно занавес, тонкий и непрерывный. «Семь дней», — сказал Таджима, не глядя на него. «Семь дней», — повторил Буцума. «Можно было сказать десять. Или пятьдесят». «Ты бы сбежал тридцать шестого», — ответил Буцума, спокойный до невыносимого спокойствия. «Я не убегаю, Сенджу». «Знаю», — пробормотал Буцума. «Вот почему я выбрал тебя». Связь завибрировала. На мгновение Таджима ощутил чувство, которое Буцума никогда не показывал: застарелую усталость, бремя лидерства, которое ничто не снимет. Оно пронзило Таджиму, оставив привкус железа на языке. «Стой», — прошептал Таджима. «Остановить что?» «Показываешь мне это. Открываешь. Заставляешь меня поверить, что ты… человек». Буцума повернул голову. Его лицо было близко, взгляд почти нежный. Почти. «Я человек, Таджима». «Ты — ловушка, — сказал Таджима. — Ловушка, которая ходит. Ловушка, которая дышит. Ловушка, которая называет меня „супругой“ и издевается надо мной, когда я стискиваю зубы». Буцума слабо улыбнулся. «А ты, — сказал он, — огонь. Даже под дождём». «Не строй из себя поэта, Сенджу. Тебе это не к лицу». «Я не играю». Снова тишина. Дождь, далёкий шум шагов, ребёнок поскользнулся и его поймали, бабушка ругается. Жизнь, короче говоря. «Сегодня вечером, — сказал Буцума, — ты пообедаешь со мной. Наедине». "Нет." "Да." «Ты мне приказы отдаешь?» «Да», – сказал Буцума с тем сокрушительным апломбом, который заставил замолчать целую толпу мужчин. «…Потому что ты мало ел последние три дня. Потому что я чувствую остроту твоего голода под ребром. Потому что, если ты заболеешь раньше, чем через семь дней, я буду убивать по одному целителю в день, и тогда у нас не останется никого, кто мог бы заботиться о старой тёте, которая любит ругать Изуну». Таджима уставился на него. Ему хотелось смеяться, но сил не было. «Хорошо, — наконец сказал он. — Но ты будешь носить кимоно с высоким поясом. Ты будешь похож на мешок, когда сбросишь его на бедро». Буцума моргнул. Затем он рассмеялся — коротким, почти тёплым смехом. «Как пожелаешь, супруг». «Не называй меня так на людях», — прорычал Таджима. «Тогда наедине». «В частной жизни вы можете называть меня Таджима». «Тадзима», — повторил Буцума, словно пробуя редкий фрукт. На мгновение связь завибрировала, и возникло нечто похожее на умиротворение. Вечер быстро опустился, окутывая крыши запахом влажной древесины. На кухнях кипела работа. Жареная рыба, горячая лапша, грибы, зелень. Таджима подошёл к павильону, где его ждал Буцума. Он вошёл без стука. Он никогда не стучал. Буцума надел только куртку и ремень, высокий. Таджима сжал губы, чтобы сдержать улыбку. «Счастлив?» — спросил Буцума. «Я видел и похуже», — ответил Таджима. Некоторое время они ели молча. Тепло миски в руках, дым, медленные жесты. Таджима сквозь связь ощутил простое удовлетворение Буцумы: накормить. Насытиться. Он резко отвернулся. «Стой», — сказал он. «Я ничего не делаю». «Ты всё делаешь. Ты всегда всё делаешь». Буцума отложил палочки. Он долго смотрел на Таджиму, не пожирая, не толкая, не беря. Просто смотрел. «Через семь дней, — сказал он, — у нас будет ночь. Она будет вашей, как пожелаете. Огонь или снег. Мягкость или железо. Но она будет нашей». Таджима почувствовал, что его дыхание стало медленнее и тяжелее. Он поставил миску на стол. Он положил руки на стол, не отрывая взгляда от дерева. «Через семь дней, — сказал он, — я не дрогну». «Ты никогда не дрожишь», — ответил Буцума. «Да», — сказал Таджима. «Внутри». Буцума поднялся. Он обошёл стол. Остановился позади Таджимы. Его руки не соприкоснулись. Они застыли, так близко, словно держали невидимый груз. «Тогда, — сказал он очень тихо, — трепещи во мне. И я удержусь». Таджима закрыл глаза. Он хотел ответить, но ответа не последовало. На улице дождь внезапно прекратился. Как будто небо затаило дыхание и наконец решило отдать воздух. Семь дней. Огонь и вода. Клинок и дерево. Древнее напев. И ночь.