somnia

Идиллия, как и положено идиллии, оказалась хрупкой. Ее разбило не громоподобное известие, а обычное электронное письмо, пришедшее на рассвете. Минхо, потягивая первый утренний кофе, механически открыл его и почувствовал, как пол уходит из-под ног. "Уважаемый Ли-сси, в связи с изменением графика издательства вынуждены перенести дедлайн на три недели вперед. Окончательная рукопись должна быть сдана 15 числа. В случае невыполнения условий контракт будет расторгнут". Три недели. У него было три недели, чтобы дописать почти половину романа, который не двигался с места уже несколько месяцев. Финансовая пропасть, в которую он смотрел все это время, внезапно обрела конкретные, безжалостные очертания. Он попытался работать в обычном режиме. Включил видеосвязь с Джисоном, как делал это каждое утро последние недели. Но сегодня его взгляд был пустым, а мысли вихрем крутились вокруг одной даты — 15 числа. — …и я подумал, что мы можем добавить здесь еще один уровень, — голос Джисона, полный энтузиазма, пробивался сквозь пелену его тревоги. — Минхо? Ты меня слышишь? — Что? — Минхо вздрогнул, оторвавшись от экрана с текстом редактора. — Да, да, конечно. Еще один уровень. Прекрасно. — Ты даже не посмотрел на скетч, — мягко заметил Джисон. — Что-то не так? — Все в порядке, — отрезал Минхо, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. — Просто продолжай. Они вернулись к обсуждению, но напряжение нарастало с каждой минутой. Джисон предлагал идеи, а Минхо отвергал их одним-двумя словами, не вникая. Он не видел красоты в новых эскизах, не слышал поэзии в предложенных сюжетных поворотах. Он видел лишь одно — эти обсуждения крадут его время. Время, которого у него почти не осталось. — Подожди, — Джисон нахмурился, глядя на него через экран. — Ты уверен, что хочешь просто вырезать всю эту сцену с воспоминаниями Хана? Она важна для его мотивации. — Мотивация? — Минхо резко рассмеялся, и звук вышел горьким, язвительным. — У меня сейчас своя мотивация есть. Она называется «не остаться на улице». Хватит уже этих бесконечных рефлексий! Иногда нужно просто принимать решение, а не ковыряться в двадцать пятом варианте одной и той же чертовой стены! Глаза Джисона расширились от шока. Наступила тяжелая, гулкая тишина. — Я просто хочу сделать это хорошо, — наконец произнес Джисон, и его голос дрогнул. — В отличие от тебя, мне не все равно, что мы создаем. И это стало той последней каплей, что переполнила чашу. Все его страх, его паника, его отчаяние нашли выход в одном, отравленном ядовитом выдохе. — Тебе не все равно? — его голос стал низким, опасным шепотом. — Сидеть целыми днями в своей уютной комнатке и возиться с пикселями — это не работа, Джисон. Это дорогое хобби. Благодати. У меня же есть реальные обязательства, долги, сроки! А не… не детские фантазии вроде этой твоей сомнии! Он видел, как лицо Джисона на экране побелело. Как исчезло всякое выражение, оставив лишь маску ледяного спокойствия. — Понятно, — голос Джисона был тихим, ровным и острым, как лезвие бритвы. — Значит, наши два месяца совместной работы, наш мир, наши разговоры до рассвета — это просто детские фантазии. Благодарю за прояснение. Я больше не буду отвлекать тебя от твоих реальных дел. Связь прервана. Минхо сидел, тяжело дыша, глядя на пустой экран. Гнев, жгучий и оправданный, еще пылал в нем, но ему на смену уже подползала первая, холодная волна осознания. Он встал, и его рука сама потянулась к компьютерной мыши. Он швырнул ее в стену с такой силой, что пластик треснул с сухим, громким хрустом. Он нашел телефон, его пальцы дрожали. Он набрал сообщение, полное той же ярости, что клокотала у него внутри. — Я не могу сейчас, не звони и не пиши, пока не разберусь с этим чертовым романом. Ответ пришел почти мгновенно. — Не беспокойся, больше не побеспокою. Он отшвырнул телефон на диван. Тишина в комнате, такая знакомая и когда-то комфортная, обрушилась на него с новой, невыносимой тяжестью. Он остался один. Как и хотел. Как и просил.

***

Прошло четыре дня. Четыре дня ада. Минхо пытался писать. Он сидел перед белым экраном по двенадцать часов подряд, выжимая из себя безжизненные, деревянные фразы. Каждое слово давалось ему с кровью, каждое предложение казалось уродливым и фальшивым. Его роман, его "реальная работа", была мертва. Он убил ее сам, позволив чему-то другому — кому-то другому — стать важнее. Он зашел в их общий рабочий чат, как отчаянный наркоман, ища хоть крупицу того, что разрушил. Активность Джисона прекратилась в день их ссоры. Последний скетч, тот самый, что они обсуждали, висел незавершенным. Набросок, полный надежды, который он так яростно отверг. Минхо смотрел на него, и стыд сжигал его изнутри. Он не просто поссорился с напарником. Он взял и плюнул в душу человеку, который доверил ему свои самые сокровенные, самые уязвимые творческие порывы. Он назвал это баловством. На пятый день терпение лопнуло. Он не мог больше. Тишина сводила его с ума. Он набрал номер Джисона. Трубку взяли только на пятнадцатом гудке. — Чего ты хочешь? — Голос Джисона был плоским, безжизненным. В нем не было ни гнева, ни упрека. Была лишь пустота. И это было страшнее всего. Минхо закрыл глаза, цепляясь за спинку стула, как утопающий за соломинку. — Я был сволочью, — его собственный голос прозвучал хрипло, сорванно. — Полноценной, законченной сволочью. Я знаю, что не имею права ничего просить. Но я должен был это сказать. Я… я испугался. До паники. И я набросился на самое дорогое, что у меня было, лишь бы убедить себя, что оно не имеет цены. Что я могу без этого обойтись. Ты вложил в этот проект всю свою душу. А я плюнул на нее. Прости. Он умолк, ожидая. Готовый к гневу, к справедливым упрекам. Но в ответ была лишь тишина. А потом — тихий, сломанный звук, похожий на всхлип. — Я три дня не мог подойти к планшету, — прошептал Джисон. — Я смотрел на экран и видел, как ты отворачиваешься. Ты не просто назвал мое творчество баловством, Минхо. Ты назвал баловством меня. Все, что я есть. Минхо сжал веки так сильно, что в глазах зарябило. Эти слова ранили глубже, чем любая физическая боль. — Ты — самый талантливый и одержимый человек, которого я знаю, — выдавил он, чувствуя, как ком в горле мешает ему говорить. — И наша вселенная… она единственное, что имеет для меня значение по-настоящему. Я… я разрушаю все, к чему прикасаюсь. И я так испугался, что разрушу и это. Еще одна пауза, но на сей раз в ней было меньше льда. Слышалось лишь неровное дыхание Джисона на другом конце. — Закончи свой роман, — наконец сказал он, и в его голосе появилась слабая, уставшая нота. — Сомния никуда не денется. Она… она ждала тебя и раньше. — Он сделал паузу. — Я… я никуда не денусь. Щелчок. На этот раз звонок оборвался мягко. Минхо сидел в полной темноте, опустив голову на руки. Стыд, жгучий и всепоглощающий, боролся в нем с хрупким, едва зародившимся облегчением. Они не обнялись. Не помирились. Рана была слишком свежа и глубока. Но самый страшный кошмар — что мост сожжен дотла — не сбылся. Один пролет рухнул, опоры задымились, но они устояли. И в этой ситуации это было все, на что он мог надеяться. Впервые за пять дней он сделал глубокий, по-настоящему полный вдох и не почувствовал, что задыхается.

***

Прошла неделя. Семь дней молчания, которые дались Минхо тяжелее, чем любые дедлайны. Он работал над романом механически, словно робот, выполняющий программу. Слова ложились на страницу ровными, правильными, но безжизненными рядами. Он писал, но не чувствовал ни радости, ни боли, ни страсти — лишь пустоту, зияющую там, где раньше бился творческий пульс. Он больше не заходил в их общий чат. Боялся. Боялся увидеть, что Джисон продолжил работу без него. И еще больше боялся увидеть, что Джисон не продолжил. Однажды вечером, когда он в очередной раз уставился в экран, пытаясь заставить себя дописать главу, его взгляд упал на кофеварку. Ту самую, что он купил после того, как Джисон в десятый раз пожаловался на его растворимый кофе. "Хоть немного цивилизации в твое варварское существование", — сказал он тогда, и Минхо слышал улыбку в его голосе. Теперь кофе, сваренный в этой машине, горчил точно так же, как и растворимый. Он отодвинул кружку и провел рукой по лицу. Он не просто разрушил их рабочие отношения. Он отравил все — каждую вещь в его квартире, каждую привычку, каждую мелкую деталь напоминала ему о Джисоне. О том, что он потерял. Его телефон завибрировал, заставляя вздрогнуть. Неизвестный номер. Сердце екнуло с иррациональной надеждой. Он сглотнул и принял вызов. — Алло? — Это Банк К., — раздался безразличный женский голос. — Напоминаем о просрочке по кредиту... Он прервал звонок, не дослушав. Давило все — финансовые проблемы, творческий кризис, одиночество. И над всем этим — гнетущее чувство вины. Он встал и подошел к окну. Город жил своей жизнью, мигал огнями, и все в нем казалось ему чужим и бессмысленным. Единственный смысл, который он нашел за последние месяцы, он сам же и уничтожил. Его пальцы сами потянулись к телефону. Он не звонил. Он открыл галерею и нашел скриншоты. Первый концепт-арт сомнии. Эскизы персонажей. Смешные рисунки кота Бина, которые Джисон иногда делал во время перерывов. Их общий мир, запечатленный в пикселях. Он смотрел на них, и боль становилась почти физической. Он не просто потерял соавтора. Он потерял друга. Единственного человека, который понимал его без слов. Который видел те же краски в сером мире. Внезапная ярость на самого себя захлестнула его с новой силой. Он швырнул телефон на диван и, схватив со стола первую попавшуюся ручку, с силой запустил ее в стену. Ручка отскочила и закатилась под кровать. Глухой, беспомощный звук. Он рухнул на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл лицо руками. Дышать было трудно. Слез не было — лишь сухая, разрывающая грудь пустота. Так он просидел несколько часов, пока за окном не начало светать. Первые лучи солнца упали на экран его ноутбука, подсветив незавершенную главу. И в этот момент его осенило. Он не может писать, потому что пытается писать не о том. Он пытается вернуться к тому, кем был до Джисона. А этого человека больше не существовало. Он поднялся, подошел к ноутбуку и безжалостно выделил все написанное за последнюю неделю. Палец завис над клавишей Delete. Сердце бешено колотилось. Это был акт творческого самоубийства. И единственный шанс на воскресение. Он нажал клавишу. Пустая страница. Чистый лист. Такой же, как в тот день, когда он впервые увидел арт Джисона. Он положил пальцы на клавиатуру и начал печатать. Не о вымышленных персонажах. Не о придуманных мирах. Он начал писать о страхе. О пустоте. О сером городе, в котором он жил, и о единственном луче цвета, который он нашел и сам же попытался погасить. Он писал о двух творцах, которые создали вселенную и чуть не разрушили ее из-за глупости и гордыни одного из них. Он писал о себе. О Джисоне. Он превращал их историю в роман. Слова лились сами, легко и свободно, будто их не нужно было выжимать из себя, а лишь позволить им течь. Он не думал о дедлайнах, о контрактах, о деньгах. Он думал только об одном — сказать правду. Единственную правду, которая имела для него значение. Когда он поднял глаза, за окном снова стояла ночь. Он просидел за компьютером почти сутки. Он посмотрел на счетчик слов. Он написал больше, чем за все предыдущие недели, вместе взятые. И он понял. Он нашел свой голос. Тот самый, который искал все эти годы. И нашел он его только благодаря Джисону. Благодаря их миру. Благодаря той боли, которую причинил, и тому прощению, на которое все еще надеялся. Он сохранил файл и откинулся на спинку кресла. Силы покинули его, но на душе было странно спокойно. Он знал, что должен сделать. Закончить роман. И тогда... тогда он попробует заслужить свой шанс. Не на прощение. На возможность начать все сначала. Он посмотрел на темный экран телефона. До дедлайна осталось две недели. Две недели тишины. Самое долгое ожидание в его жизни.