«Дипломатия и стратегия: переговоры на грани конфликта»

В комнате царила тишина, освещаемая лишь красноватым сиянием медленно угасающих углей. Таджима лежал на футоне, не смыкая глаз. Он хотел закрыть глаза, но каждый раз перед внутренним взором возникал один и тот же образ: рука Буцумы на затылке, тот жестокий, но завораживающий поцелуй, который лишил его самого себя. Он провел пальцами по все еще чувствительным губам, словно пытаясь стереть невидимую отметину, но тепло мгновенно вернулось, навязчивое, нежное. «Почему я это допустил?» – подумал он, терзаемый стыдом, но в глубине души уже понимая, что не мог сопротивляться. «Почему мое тело застыло?» Гнев на себя кипел в его груди. Учиха Таджима, сын клана, превратился в безмолвную марионетку в руках врага. И все же… несмотря ни на что, его сердце забилось чаще при одном воспоминании о том, как чужие губы прижались к его, как жар прошел по венам. Он сжал простыню в руках. Это было не унижение. Это было нечто иное, нечто, что он не мог осознать. Желание владеть, сломать… эти слова казались такими простыми, но не отражали всей сложности его чувств. Но его терзала другая, более коварная мысль: «А что, если я запомню этот поцелуй на всю оставшуюся жизнь?» Рядом с ним уже лежал Буцума. Массивное тело пошевелилось, и вскоре чья-то тяжелая рука обняла его, прижимая к широкой, теплой груди. Таджима застыл, затаив дыхание. Разум кричал ему, чтобы он отошел, но тело оставалось в плену, наслаждаясь этим неожиданным теплом. Воздух наполнился ароматом мужчины, и отголосок поцелуя снова нахлынул на него, еще сильнее, пробуждая неведомые ему желания. Таджима наконец закрыл глаза, но не для того, чтобы уснуть: лишь чтобы сбежать от внутренней бури, разрывавшей его между отвращением, стыдом и странной, сладкой лихорадкой, которую он не смел назвать. Сквозь стены пробивался серый свет рассвета. Таджима с трудом открыл глаза – он почти не спал, терзаемый лихорадкой и смятением. Рука Буцумы все еще обнимала его, тяжелая и властная. Он слегка пошевелился, пытаясь высвободиться. Хватка тут же усилилась. «Ты плохо спал», – раздался глубокий голос, все еще хриплый после пробуждения. Таджима напрягся. Он хотел промолчать, как обычно, но слова вырвались наружу помимо его воли: «Как… я могу спать спокойно после того, что ты вчера сделал?» Повисла тишина. Буцума повернул голову и пристально посмотрел на него. Таджима почувствовал, как у него сжалось горло, но он не отвел взгляда. «Этот поцелуй…» – продолжил он дрожащим голосом. – «Ты не имел права». Буцума оставался бесстрастным. Затем он большим пальцем коснулся нижней губы Таджимы, как и накануне вечером. «Ты думал об этом всю ночь». Таджима резко ахнул, уязвленный правдой. «Я ненавидел это, да! Каждую секунду мне хотелось стереть это из памяти». Но пылающие щеки и отведенный взгляд выдали его. Губы Буцумы изогнулись в едва заметной ухмылке. «Ненавидел – может быть. Но забыл? Нет». Таджима сжал кулаки и невольно повысил голос: «Ты думаешь, что знаешь меня, но ты ничего не знаешь! Я не твой». Дыхание Буцумы приблизилось, обжигая ухо. «Тогда докажи это». Эти слова повисли между ними, наполненные вызовом, выходящим далеко за рамки простой провокации. Таджима, тяжело дыша, понял, что раскрыл гораздо больше, чем хотел. К его удивлению, Буцума не отреагировал гневом. Напротив, в его темных глазах блеснула слабая искорка. Наконец, его рука отпустила, и он сел, поправляя кимоно. «Наконец-то», – спокойно сказал он. – «Ты нашел свой голос». Таджима ошеломленно моргнул. Он ожидал выговора, нового унижения. Но Буцума, непреклонный, добавил: «Я предпочту это твоему покорному молчанию. Продолжай говорить. Даже если это будет означать вызов мне». Сердце юного Учихи сжалось. Он не мог понять, угроза это или поощрение. Через несколько мгновений Буцума протянул ему чистое, светлое кимоно – опять же, не его собственное, но, бесспорно, элегантное. «Одевайся. Мы идем». Таджима нахмурился. «Идем? Куда?» Легкая улыбка тронула губы Сенджу. «Увидишь. Считай это наградой за честность». Они вышли из дома, пересекли переулки лагеря Сенджу. На них обращали взгляды – одни украдкой, другие задержались, все взгляды были полны любопытства и страха. Таджима шел скованно, с трудом, прекрасно понимая, что его выставляют напоказ как трофей. Буцума привел его в деревянный павильон, где обычно обедали несколько высокопоставленных Сенджу. Но в этот день место было зарезервировано. Их уже ждали тщательно сервированные блюда с дымящимися яствами. «Сядь», – приказал Буцума, указывая на место – прямо рядом с собой, конечно. Таджима сидел, напряженный, а запах риса, жареной рыбы и горячего чая щекотал его нос. Буцума сам наполнил его чашу, почти с церемониальной точностью. «Ты хорошо говорил сегодня утром. Продолжай в том же духе. Твой голос заслуживает того, чтобы его услышали». Таджима смотрел на него, разрываясь между уязвленной гордостью и странным проблеском гордости. Часть его хотела возразить, что он не ребенок, которого можно награждать за произнесенное вслух слово. Но другая, более глубокая часть трепетала под этим серьезным взглядом, призывая его жить, даже под владычеством врага. Между ними повисла тишина, нарушаемая лишь стуком палочек. Таджима замер, сжав пальцами миску. Слова обжигали горло, но задать вопрос означало переступить опасную черту. И все же он поднял глаза. «…Почему я?» Его голос, все еще тихий, все еще вибрировал в воздухе. Буцума замер на месте, пристально глядя на него. «Там были мои братья, сильнее, полезнее. Ты мог бы взять любого из них. Но ты выбрал меня. Почему?» Сенджу спокойно отложил палочки для еды, слегка откинулся назад и посмотрел на него так, словно каждое слово было для него важнее самой еды. «Потому что именно тебя они от меня спрятали». Таджима вздрогнул, не ожидая столь прямого ответа. «Твой отец счел нужным скрыть тебя, словно ты был его самой драгоценной тайной. А то, что не имеет ценности, никогда не скроешь». У Таджимы перехватило горло. Он хотел ответить, но Буцума продолжил размеренным, почти педагогическим тоном: «Забытый сын… вот что меня интересует. Я хочу увидеть, что ты скрываешь за своим молчанием и гневом». Он снова наполнил чашу Таджимы, словно скрепляя свое заявление. «Продолжай задавать вопросы, Таджима. Каждое слово, которое ты осмелишься сказать, – это победа над твоим отцом – и над собой». Таджима опустил глаза на дымящуюся чашу. Странное тепло, не похожее на стыд, разлилось по его груди. Таджима вновь обрел мужество. Его губы разжались, и слова вырвались наружу, несмотря на тяжесть стыда. «Чего вы на самом деле от меня хотите?» – спросил он более ровным голосом, чем ожидал. «Я что, ваш пленник? Ваш слуга?» Он замолчал, сердце бешено колотилось. «Или… что-то еще?» Вопрос повис в воздухе, тяжелый и вибрирующий. Буцума пристально посмотрел на него, но ничего не сказал. Он просто снова взял палочки и проглотил полный рот риса, словно его ни о чем не спрашивали. Это молчание потрясло Таджиму сильнее любого ответа. Он опустил глаза, сжав кулаки под столом. Почему он не отвечает? Мысли сталкивались в его голове. Если бы ему нужна была рабыня, он бы обращался со мной как с рабыней. Если бы ему нужен был трофей, он бы запер меня. Если бы ему нужно было… больше… он бы уже забрал меня. Каждая такая возможность сжимала его желудок всё сильнее. Он пытался есть, чтобы сохранить самообладание, но каждый кусочек имел горький привкус. Наконец Буцума спокойно поставил миску, вытер пальцы о ткань и сказал только: «Ешь. Ты слишком много думаешь». Вот и всё. Ничего больше. Таджима стиснул зубы, сгорая от разочарования, смешанного с мучительным любопытством. Его разум, не находя покоя, прокручивал сценарии, в которых он превращался из пленника в ученика, в сообщника – или даже… в подмену. И, возможно, это было самое жестокое: незнание. Ночь опустилась на лагерь, принеся с собой пронизывающий холод, проникавший даже под футоны. Таджима молча последовал за Буцумой в личные покои. Сенджу говорил мало, лишь протянул ему темно-красное ночное кимоно. Таджима машинально надел его. Пальцы слегка дрожали, хотя и не от холода. Он не переставал размышлять над вопросом, оставшимся без ответа. Чего ты от меня хочешь? Каждое молчание Буцумы было словно жестокая загадка. Когда они легли, Буцума без церемоний прижал его к себе, как и накануне вечером. Он обнял Таджиму за талию, а теплое дыхание коснулось его затылка. Таджима закрыл глаза, но его разум не останавливался. Если я его пленник, зачем такая забота? Если я его трофей, зачем эта постоянная близость? А если… если мне суждено стать чем-то другим? От этой мысли его бросило в дрожь. Он вцепился в ткань футона, стыдясь того, как учащенно забилось его сердце. Постепенно его мысли затуманились, превратившись в сны. В одном из них Буцума усадил его рядом с собой, словно ученика, и поправил его почерк. В другом он гордо представил его Сенджу как приемного сына, провоцируя Учиха. А в самом тревожном сне он снова поцеловал его – не с яростью, а с такой медленностью, что у него перехватило дыхание. Таджима проснулся от неожиданности, во рту пересохло, сердце колотилось. Рука Буцумы всё ещё крепко держала его, не сдаваясь. Он оставался неподвижен, широко раскрыв глаза в темноте, не в силах понять, что пугало его больше: хватка этого человека… или сценарии, созданные его собственным разумом.