«Дипломатия и стратегия: переговоры на грани конфликта»

Дни сливались в странную, почти нереальную рутину. Утром Буцума одевал Таджиму, словно куклу, которую он менял по своему желанию. Днём он молча прислуживал в кабинете: убирал свитки, разливал чай, читал вслух. А вечером, неизбежно, возвращался в красную комнату. Поначалу Таджима думал, что эти ночи будут такими же тяжёлыми, как и первые: страх, напряжение, ожидание жестокости. Но Буцума никогда не заходил так далеко. Он действовал иначе. Каждый вечер он прижимал его к себе, заключая в кольцо своих могучих рук. Таджима, застывший, никак не мог заснуть. Тёплое дыхание Сенджу скользило по его затылку, а иногда рука блуждала по его боку, медленно и неторопливо поглаживая. Он боялся не насилия, а тревожной медлительности – способа обладать, не поглощая. Однажды ночью Буцума провёл ладонью по груди, бёдрам, животу, а затем резко остановился, словно удовлетворённый желанием напомнить ему, что он может пойти дальше, когда пожелает. Таджима лежал, застыв, с колотящимся сердцем, не в силах отреагировать. В другую ночь, ещё более тревожную, Буцума опустил голову и прижался губами к ключице Таджимы. Крепкое прикосновение, за которым последовало влажное скольжение языка. Таджима содрогнулся с головы до ног, не в силах сдержать дрожь, пробегающую по шее. Затем, в жестоком контрасте, Буцума лишь пробормотал глубоко, почти нежно: «Спокойной ночи», прежде чем закрыть глаза. Эти жесты, повторявшиеся, но так и не доведенные до конца, подорвали сопротивление Таджимы другим способом: он больше не знал, страшиться ли ему ночи или ждать ее с тупой тревогой, терзающей его разум. Каждое утро он просыпался в одной и той же собственнической руке, и невидимый след этих ласк запечатлелся в его памяти.   --- В тот вечер воздух в комнате казался тяжелее обычного. Таджима читал и читал, пока горло не обожгло; затем Буцума погасил лампу и, как всегда, прижал его к себе. Тепло этой обнимающей руки, лежащей на животе, стало привычкой, которую он ненавидел так же сильно, как и боялся. Но на этот раз Учиха больше не мог этого выносить. Мысли путались, не давая ему уснуть. Тишина стала невыносимой. Он вдохнул, собрался с духом и пробормотал тихим, почти надломленным голосом: "…Почему?" Буцума ответил не сразу. Его ровное дыхание щекотало затылок Таджимы, словно тот уже спал. На мгновение Тадзиме показалось, что он не услышал. Но рука на его животе слегка напряглась — безмолвное предупреждение. И Таджима продолжил, стиснув зубы: «Зачем ты меня забрал? Зачем держишь меня здесь… заставляешь спать с тобой… без…» — он запнулся, стыдясь закончить. «Не сделав ничего больше». Наступила густая тишина. Затем до его уха донесся глубокий голос Буцумы: «Ты хочешь, чтобы я это сделал?» Таджима замер, похолодев. «Н-нет!» — сразу же запротестовал он — слишком быстро. Короткий, сухой смех раздался в груди Сенджу. «Тогда не задавай вопросов, ответов на которые ты боишься». Рука Буцумы медленно скользнула вверх, поглаживая рёбра, и остановилась чуть ниже сердца. «Ты здесь, потому что я так решил. Не ради твоего клана. Не ради твоего отца. Ради меня». С пересохшим ртом Таджима едва осмелился повернуть голову. «…И надолго ли?» Дыхание Буцумы коснулось его уха, оно стало теплее и тише: «Столько, сколько я пожелаю». А затем, как и каждую ночь, он скрепил свои слова крепким поцелуем в ключицу Таджимы, за которым последовал неумолимый шепот: "Спокойной ночи." Таджима долго лежал без сна, его сердце билось в смятении, он разрывался между яростью, унижением и более глубоким страхом.   --- Сквозь деревянные ставни проникал дневной свет. Таджима открыл глаза перед Буцумой – или ему так показалось. Воздух был прохладным, но массивная рука всё ещё лежала на нём, не давая пошевелиться. Как и каждое утро. Он застыл, не отрывая взгляда от тёмно-красного потолка, его сердце бешено колотилось. Слова прошлой ночи всё ещё звучали в его голове: «Ты здесь для меня. Столько, сколько я пожелаю». Он думал, что сможет выдержать это, убеждая себя, что он всего лишь заложник, что он выживет, пока клан не найдет способ вернуть его. Но каждая ночь, проведенная в этих объятиях, каждый поцелуй на его коже сжигали эту ложь еще сильнее, превращая ее в пепел. Он не просто хочет меня удержать. Он хочет обладать мной. Гнев нарастал. Кулаки сжимали простыню. Часть его хотела вскочить, оттолкнуть мужчину, ударить его, бежать, даже если это означало погибнуть под стрелами Сенджу. Гордость Учиха всё ещё пылала, требуя восстания. Но его тело застыло, словно скованное невидимым приказом. Потому что в глубине души он знал. Буцума не оставил ему видимых цепей, но каждый жест, каждый взгляд, каждая ласка уже превратили его свободу в пепел. Он глубоко вздохнул, чтобы унять ярость, затем слегка повернул голову и встретился взглядом с полуоткрытыми глазами Буцумы. Тот не спал. Он молча наблюдал, словно читал все его мысли. По телу Таджимы пробежал холодок. Буцума промолчал. Он лишь крепче обнял его, словно помечая свою территорию. Таджима, застыв, понял, что его заметили, разгадали, овладели им до самых тайных своих зол. Я в ловушке. Куда глубже, чем я себе представлял.   --- Жаровня согревала комнату, а от низкого столика доносился аромат горячего риса и чая. Таджима медленно сел, всё ещё в навязанном красном кимоно, опустив взгляд. Он не осмеливался встретиться взглядом с Буцумой. Вождь Сенджу, уже сидевший за столом, ел неторопливо и спокойно. Его молчание было весомее любого оскорбления. Таджима заставил себя взять палочки, но рука его всё ещё дрожала от сдерживаемого гнева рассвета. Наконец Буцума поднял взгляд: «Ешь». В голосе не было агрессии, но приказ был абсолютным. Таджима поднёс кусок ко рту, жевал с механической скованностью. В душе он поклялся не сдаваться, не дать этому человеку удовлетворения покорного подчинения. Но через несколько минут он почувствовал на себе этот тяжёлый взгляд. Он невольно поднял голову. Буцума смотрел на него — без улыбки, неумолимо и пристально. «Сегодня утром ты подумал о беге». Таджима чуть не подавился рисом и со стуком бросил палочки на стол. «Ч-что?» Буцума спокойно продолжал, отпивая чай. «Твоё тело напряглось, как зверь, готовый к прыжку. Твои кулаки сжали простыню. Тебе хотелось убежать — или ударить меня». Кровь бросилась в лицо Таджимы. Лицо его было обнажено. «Ты ничего не знаешь!» — рявкнул он дрожащим голосом. Наступила ледяная тишина. Затем Буцума с ужасающим спокойствием поставил чашку на стол. «Я узнаю о тебе всё, как только ты дышишь в моих объятиях». Фраза прозвучала по комнате, словно приговор. Таджима опустил взгляд, не в силах выдержать этот взгляд. Его руки снова напряглись, а затем он взял палочки для еды. У него не было выбора. Довольный, Буцума продолжил трапезу и тихим, твердым голосом заключил: «Пока ты дышишь под моей крышей, ты не будешь дышать против меня». Послание было ясным: восстание может существовать в мечтах, но не в реальности.   --- Бледно-голубая ткань нового кимоно казалась почти нереальной в комнатном свете. Застыв перед бронзовым зеркалом, Таджима почувствовал, что видит другого человека – или, скорее, куклу в костюме. Тонкая талия, нежная ткань, облегающая фигуру, широкие рукава с цветочным узором – всё это ему не принадлежало. Это было навязанное украшение, маскировка, выбранная Буцумой. «Сядь», — голос Сенджу дрогнул, словно это было само собой разумеющимся. Он сам поправил пояс на талии Таджимы, затем кончиками пальцев провёл по вышитому воротнику. «Ты идеален». Таджима отвёл взгляд, смутившись, но времени возражать не было. Буцума уже выводил его из комнаты. Когда они вошли, в зале совета раздался шепот. Советники и воины Сенджу поклонились своему вождю, но их удивленные взгляды задержались на Учихе, одетом так. Некоторые украдкой переглянулись; другие тут же опустили глаза, понимая, что эта сцена не заслуживает внимания. Буцума занял место в центре, на широком сиденье, возвышающемся над низким столиком. И, не говоря ни слова, он усадил Таджиму к себе на колени. У Таджимы перехватило дыхание. Он хотел сопротивляться, но твёрдая рука на бедре заставила его остаться пленником на этом живом стуле. Вся встреча проходила следующим образом: мужчины говорили о стратегии, сборе урожая, патрулировании… а он, униженный Учиха, сидел, словно трофей, на коленях у противника. Каждый раз, когда он слишком резко двигался, Буцума крепче обнимал его, напоминая всем, что он всё решил – даже расположение тела. Таджима, с горящими щеками, упрямо смотрел в пол. Но он чувствовал напряжённое любопытство советников, эти безмолвные взгляды, которые обжигали его новым внутренним огнём. И среди этого безмолвного шума царил глубокий голос Буцумы – спокойный, властный, – изредка прерываемый жестами: рукой на животе Таджимы или лёгким поправлением бледно-голубой ткани. Каждое движение звучало как напоминание: он мой.   --- Встреча завершилась поклонами и отводами глаз. Сенджу выходили один за другим – одни напряженные, другие с любопытством, – но никто не осмеливался комментировать увиденное. Буцума тоже промолчал: он держал Таджиму на коленях до последнего мгновения, затем поднялся вместе с ним, положив руку ему на талию, словно направляя нечто драгоценное, но хрупкое. Они вернулись в личные покои в напряжённом молчании. Таджима всё ещё чувствовал, как эти взгляды жгут его затылок, словно раскалённое железо. Каждый шаг становился всё тяжелее в голубом кимоно, развевающемся у его ног. Как только дверь закрылась, он повернулся к Буцуме, горло его сжалось от бессильного гнева: «Зачем… зачем показывать меня таким образом своим людям?» Буцума молча смотрел на него. Его тёмный, пронзительный взгляд скользнул по силуэту, обнажённому тонкой тканью, и остановился на глазах Тадзимы. У юноши перехватило дыхание. Внезапно, без предупреждения, массивная рука Буцумы схватила его за затылок. Его дернуло вперёд, и он ударился всем телом в грудь. Их губы столкнулись. Первый поцелуй — жестокий, резкий, от которого невозможно отказаться. Таджима попытался возразить, но хватка на шее крепко держала его. Его захлестнул тёплый запах древесины и дыма; губы Буцумы накрыли его. Это длилось недолго, но этого хватило, чтобы оставить на нём след. Когда его отпустили, Таджима отступил на шаг, губы дрожали, дыхание было прерывистым. Глаза его горели ненавистью, но румянец выдавал его. Неумолимый Буцума просто сказал: «Ты сегодня хорошо себя вёл. Ты заслужил награду». Его пальцы снова коснулись губ Таджимы, словно скрепляя приговор. Таджима отвернулся, но его сердце колотилось так сильно, что он боялся, что Буцума его услышит.