Луиза. Не та Вселенная

Глава 4 Тайна Луиза смотрела на Габриэля, и её сердце разрывалось между жалостью и нарастающей тревогой. Жертва королевы, тьма, запертая в стенах... Её мир, где самыми страшными монстрами были одиночество и непонимание, казался теперь наивным сном. — Значит, тень Ариоха... она из той же тьмы? — тихо спросила она. Габриэль смотрел в пустоту, его лицо исказила гримаса давней боли. — Нет. Его тень... это наше общее наследие. Проклятие, которое мой дядя, отец Ариоха, принёс в нашу семью, полюбив ту, что скрывала демоническую сущность под личиной женщины. Он медленно провёл рукой по лицу, словно стирая наваждение. — Она была подобна падающей звезде — прекрасной и обречённой. Родив Ариоха, она открыла свой истинный лик. Её магия отравила моего отца, свела его с ума... Он... он стал орудием в её руках, чтобы погубить мою мать. Габриэль замолчал, глотая воздух, будто в горле у него застрял ком. — Но мать не стала бороться с ней магией против магии. Она выбрала иной путь — жертву. Она добровольно отдала свою душу, свою человеческую сущность, чтобы стать печатью, сдерживающей демоническое влияние в стенах башни. Она заточила себя, чтобы мы могли жить. Его голос сорвался. — А Ариох... Он дитя этой тьмы, но также и плоть от плоти нашей семьи. В нём борются две крови — королевская и демоническая. Иногда мне кажется, что в нём осела не только тьма его матери, но и вся боль, которую породила эта история — боль моего отца, жертва моей матери... И моё собственное одиночество. Он посмотрел на Луизу, и в его глазах стояла бездонная тоска. — Мы с ним не просто враги. Мы — две стороны одной трагедии. И иногда я ловлю себя на мысли, что ненавижу его не за то, кем он стал, а за то, что в его глазах я ежедневно вижу отражение той цены, которую заплатила наша семья за мнимое спокойствие королевства. — Ариох опасен, Луиза, — голос Габриэля стал твёрже, но в нём слышалась застарелая боль. — И дело не только в его демонической крови. Он... видит во мне слабость и бьёт по ней. Он сжал её руки, словно пытаясь защитить уже сейчас. — Девушки, которые были мне небезразличны, которые осмеливались подойти слишком близко ко мне... их судьбы сложились трагично. Одна исчезла. Другую нашли без памяти. Все улики указывали на него, но доказать ничего невозможно. Он словно тень, которая губит всё светлое в моей жизни. Габриэль опустил голову. — Прости, что впутал тебя в это. Увидев тебя на рынке, я забыл обо всём. Опасности, о его угрозах. Я подумал только о том, что впервые за долгие годы моё сердце забилось так, словно оно снова живое. Его взгляд встретился с её взглядом, полный искреннего раскаяния и страха. — Но теперь я понимаю, что подверг тебя страшной опасности. Ариох уже заметил тебя. И он никогда не прощает тем, кто вызывает у меня интерес. Глава 5 Проклятие В это время в покоях Ариоха, расположенных в самой старой, не отреставрированной части дворца, царил хаос, отражавший его внутреннее состояние. Он метался по комнате, его тень, отбрасываемая единственным горящим факелом, размножалась и изламывалась на стенах, будто не в силах сдержать свою ярость. «Глупец! Слабый, сентиментальный дурак!» — его собственный голос, низкий и резонирующий, шипел в тишине. Он схватил с массивного стола хрустальный шар, в котором клубился туман, и швырнул его в камин. Хрусталь не разбился, а с глухим стоном растворился в пламени. Мысль о ней, о Луизе, жгла его изнутри сильнее любого демонического огня. Эта девчонка с глазами полными наивной отваги, явившаяся из ниоткуда. Она смотрела на него не как на монстра, а как на загадку. И в этом был самый подвох. «Она — слабость. Уязвимость. Трещина в броне, которую ты выковывал веками!» — бушевал он, обращаясь к самому себе, к той части, что ещё помнила запах яблоневого цвета и смех Габриэля в детстве. Он подошёл к единственному в комнате зеркалу, затянутому паутиной. Его отражение было смутным, искажённым. «Ты хочешь её. Не чтобы погубить, не чтобы использовать против Габриэля. Ты хочешь услышать, как она снова назовёт тебя по имени. С тем вызовом в голосе». От этой мысли его передёрнуло. Он с силой ударил кулаком по зеркалу, и стекло, вместо того чтобы разбиться, почернело, словно пролитые чернила. Такова была его природа — всё, к чему он прикасался с искренним чувством, рисковало быть осквернённым, поглощённым его личной тьмой. И тут его пронзила мысль, от которой кровь застыла в жилах. А что, если его интерес к ней — не случайность? Что если её появление — часть чего-то большего? Часть того древнего пророчества, о котором все давно забыли, но которое он, в своих вечных скитаниях по запретным архивам, однажды нашёл? Пророчества о «Сердце извне», способном либо окончательно расколоть хрупкое равновесие между светом и тенью, либо исцелить его. «Нет. Этого не может быть», — прошептал он, отступая от почерневшего зеркала. Страх сковал его — не страх перед битвой или силой Габриэля, а страх перед собственной надеждой. Боязнь того, что в его душе, давно отравленной обидой и гневом, может проклюнуться тот самый росток, что потянется к свету, к ней. Он не мог позволить этому случиться. Он должен был либо оттолкнуть её, либо превратить в оружие. Второе было бы вернее, безопаснее для его собственной искалеченной души. Но мысль о том, чтобы увидеть в её глазах не вызов, а страх и ненависть, причиняла почти физическую боль. Ариох глубоко вздохнул, и тени в комнате замерли, подчиняясь его воле. Его лицо вновь стало холодной, прекрасной маской. Он знал, что должен делать. Он должен был приблизиться к ней, узнать её секреты, выяснить, ключ ли она к победе или к погибели. И если понадобится стать для неё тем монстром, которым его все считали. Это было единственным способом защитить ту крошечную, глупую надежду, что он боялся в себе признать. — Сирил! — его голос раскатился по каменным стенам, и эхо повторило имя с лёгкой насмешкой. Из глубины покоев, словно из самой тени, возник высокий худой мужчина в тёмно-серых одеждах. Его лицо было испещрено морщинами, а глаза цвета старого серебра смотрели на мир с неизменным спокойствием. Это был Сирил — старый слуга, верой и правдой служивший ещё отцу Ариоха. — Ты подслушивал, — безразлично констатировал Ариох, не глядя на него. Сирил склонил голову, его движения были плавными и полными собственного достоинства. — Слуги всегда подслушивают, ваша светлость. Это в нашей природе. Как и в природе господ — делать вид, что они этого не замечают. Ариох налил в бокал тёмной густой жидкости, пахнущей полынью и металлом. — Что доложишь моему дорогому кузену на этот раз? Что его новая пассия заставляет меня вести себя как мальчишка? Сирил не моргнул глазом. — Я доложил, что вы проявили интерес к гостье. И что этот интерес... беспокоит вас больше обычного. Губы Ариоха дрогнули в подобии улыбки. — Как тонко. И ты действительно веришь, что твоя двойная игра остаётся для меня тайной?Он наконец повернулся к слуге, и в его бирюзовых глазах вспыхнул холодный огонь. Ты передаёшь ему ровно столько, сколько я позволяю. Потому что знаешь — я единственный, кто способен удержать этого идеалиста от того, чтобы он своими благородными порывами не погубил королевство окончательно. Сирил сохранял невозмутимость, но его пальцы слегка сжали край плаща. — Я служу дому, ваша светлость. Всем его ветвям. — Прекрасно, — Ариох отставил бокал. — Тогда послужи. Ступай к моему кузену и его... гостье. Предложи им мою помощь в изучении истории дворца. Скажи, что я открою для них Восточное крыло. Сирил впервые за весь разговор проявил лёгкое удивление. сад Потерянных Мелодий В глазах Сирила мелькнула тревога, которую он не смог скрыть. — Ваша светлость, это опасно... — Всё опасно, старый друг, — Ариох подошёл к окну, глядя на два солнца, клонящиеся к закату. — Особенно надежда. Особенно... нежность. Ступай. И запомни — я отправляю их туда не для того, чтобы погубить. Я отправляю их туда, чтобы они наконец-то увидели ту пропасть, через которую им предстоит перейти. Каждому в одиночку. Когда Сирил скрылся за дверью, Ариох прошептал в уже пустой комнате: — И чтобы я наконец понял, что делать с этим дурацким чувством, которое заставляет меня заботиться о том, кто должен быть лишь разменной монетой в нашей игре. Тени на стнах снова зашевелились, но на этот раз в их движении была не злоба, а нечто похожее на смятение.