Луиза. Не та Вселенная

Глава 7 Маски сброшены Они вошли в сад Поющих камней, где даже воздух звенел, словно натянутая струна. В центре зарослей из серебристого папоротника цвела Ночная лилия — единственный бутон, излучавший не свет, а саму тьму, вязкую и бархатистую, которая поглощала все звуки и краски вокруг. — Подойдите ближе, — сказал Ариох, и его голос прозвучал приглушённо, будто из-под толщи воды. Луиза сделала шаг вперёд, и лепестки лилии дрогнули. Из её сердцевины хлынули два луча — один ослепительно-золотой, другой — глубокий, как бездна индиго. Золотой свет окутал Габриэля. И Луиза увидела. Увидела не принца, а мальчика, прижавшегося к дверям тронного зала и затыкающего уши, чтобы не слышать, как плачет его мать. Увидела тысячи нитей — тонких, как паутина, но невероятно прочных — которые связывали его с каждым жителем королевства. Он чувствовал каждую их боль, каждую тревогу, и эта ноша гнула его плечи, хотя лицо оставалось спокойным. А ещё она увидела стальные шипы, вплетённые в эти нити — его решимость защищать других даже ценой собственного счастья. И над всем этим — хрустальный колокол одиночества, в котором он был заточён с детства. Тёмный свет поглотил Ариоха. И перед Луизой предстал не демон, а ребёнок, сидящий в тронном зале в день коронации Габриэля. Он смотрел, как корону возлагают на голову кузена, и в его глазах не было зависти лишь леденящее понимание, что он теперь чудовище в этой сказке. Она увидела, как его демоническая природа была не проклятием, а щитом — латной перчаткой, в которую заковали его душу, чтобы она не почувствовала очередную боль. А под этой бронёй теплилась искра та самая, что когда-то смеялась с Габриэлем под яблоней. Искра, которая ненавидела себя за то, что всё ещё хочет тепла. Луиза отшатнулась, её глаза наполнились слезами. Она видела не монстра и не принца — она видела двух израненных мальчиков, запертых в ролях, которые им навязала судьба. — Довольны? — прозвучал хриплый шёпот Ариоха. Свет погас, и он стоял, отвернувшись, его плечи были напряжены. — Видите теперь, почему я не ношу маску? Её просто не для чего надевать. Габриэль молчал. Он смотрел на кузена, и впервые за много лет в его взгляде не было ненависти — лишь потрясение и горькое понимание. Луиза подошла к Ариоху и, не говоря ни слова, взяла его руку. Его пальцы дёрнулись, но он не отнял её. — Вы оба носите маски, — тихо сказала она. — Просто его — из долга, а ваша — из боли. В тишине сада Поющие камни зазвенели тише, словно опасаясь потревожить хрупкое равновесие, что установилось между тремя сердцами в тот вечер. — Вы не знаете всего, дитя! — внезапно воскликнул Сирил, теряя свою обычную невозмутимость. — Не верьте ему! Он — маг, и цветок мог быть заколдован. Да, пророчество существует, но... Ариох рассмеялся — горьким, дребезжащим смехом, в котором слышались досада и боль. Внутри него всё переворачивалось: он не применял магию, и Габриэль знал это. Но кузен молчал, и в этой тишине Ариох читал всё то же старое недоверие, ту же готовность поверить в худшее. Габриэль действительно молчал, сжимая руку Луизы. Он видел истину — цветок был чист. Но страх за неё, знание о силе и коварстве Ариоха, о его демонической природе, заставляли его сомневаться. Ариох был прекрасен, опасен и обладал магией, которой у Габриэля не было, — магией, что могла и очаровывать, и разрушать. Луиза посмотрела на Габриэля, и в её глазах он увидел не страх, а вопрос и доверие. Она взяла его руку. — Я с тобой, — просто сказала она. И тогда Ариох вздохнул — глубоко, с облегчением, в котором таилась вся его неуместная, искренняя радость за неё. — Ты сделала правильный выбор, — произнёс он, и его голос вновь приобрёл привычные язвительные нотки, но теперь они звучали как маска. — Потому что я применил магию. И если бы ты увидела моё настоящее лицо... ты бы ужаснулась. Повисла тягостная пауза. Габриэль и Сирил знали правду: Ариох лгал. Но он лгал, чтобы оттолкнуть её, чтобы она не связала свою судьбу с существом, обречённым на тьму. Это была его первая — нелепая, неуклюжая — попытка проявить добродетель. Попытка защитить. Луиза выдернула свою руку из руки Габриэля и отшатнулась от Ариоха, её глаза наполнились страхом и разочарованием. — Так это... всё это была ложь? — прошептала она. Ариох смотрел на неё, и в его бирюзовых глазах, обычно таких насмешливых, плескалась бездна непрожитой боли. Он видел, как рушится тот хрупкий мост, что едва начал возводиться между ними. Но это был единственный способ уберечь её. Даже если это означало навсегда остаться в её глазах монстром. — Всё, что я говорю, — ложь, дорогая, — тихо ответил он, поворачиваясь, чтобы уйти. — И это единственная правда, которую ты должна обо мне запомнить. В саду воцарилась густая, бархатистая тишина, нарушаемая лишь мерцающим светом огромной луны, опоясанной двумя тонкими, сияющими кольцами, словно у далёкого Сатурна. Их призрачный свет отбрасывал на землю длинные, искажённые тени, превращая знакомый сад в место загадочное и чуточку зловещее. — Думаю, все мы утомились, — тихо, но чётко нарушил молчание Сирил. Его фигура в полумраке казалась ещё более худой и невесомой. — Позвольте проводить вас, мисс Луиза. Ваша комната готова. Он сделал паузу, его взгляд стал твёрдым и предупредительным. — Не выходите из неё ночью. Запритесь изнутри. И... ничего не бойтесь. Сулейман будет охранять ваш покой. Как будто из самой тени за спиной Сирила возникла исполинская фигура. Великан с кожей цвета воронова крыла и глазами, похожими на угли, молча склонил голову. Его молчаливое присутствие было одновременно пугающим и успокаивающим; казалось, ни одна сила в этом мире не сможет пройти мимо него. Габриэль, всё ещё бледный и напряжённый, кивнул. — Сулейман — мой верный страж. С ним вы в полной безопасности. Спокойной ночи, Луиза. Его взгляд умолял её понять, простить его молчание, его нерешительность. Но слова застряли в горле. Ариох, стоявший поодаль, со спиной, повёрнутой к ним, не произнёс ни слова. Он был неподвижен, как тёмный изваяние, залитый холодным светом кольцевой луны, и только сжатые кулаки выдавали бурю внутри. Луиза, всё ещё дрожа от недавнего потрясения, кивнула Сирилу. — Хорошо. Я... я послушаюсь вашего совета. Она бросила последний взгляд на двух принцев — одного, полного раскаяния, и другого, окутанного тьмой и тайной, — и последовала за Сирилом и безмолвным великаном вглубь дворца, оставляя за спиной сад, полный невысказанных слов и лунных загадок. Когда Луиза ушла, в саду, залитом холодным светом кольцевой луны, повисло тягостное молчание. Его нарушил Габриэль, его голос прозвучал устало и с надрывом: — Зачем ты солгал ей, Ариох? Тот медленно повернулся. В его бирюзовых глазах, обычно таких насмешливых, плескалась мрачная усмешка. — А ты? — парировал он. — Почему солгал молчанием? Почему не сказал, что цветок был честен, что пророчество — не выдумка? Габриэль сжал кулаки, мучимый угрызениями совести. Он знал, что предал доверие Луизы, но страх за неё был сильнее. — Ты сам знаешь ответ, — тихо произнёс он. — Ты не можешь доверять сам себе. Я видел это в тебе с детства. И я... я не мог рисковать ею. Надменная ухмылка сползла с лица Ариоха, сменившись чем-то усталым и по-настоящему горьким. Внутри него бушевала буря. Габриэль был прав. Он, Ариох, не мог доверять самому себе. Эта девушка, Луиза, стала для него не просто загадкой — она стала тем самым чистым светом, который он боялся осквернить. Он не хотел губить невинность, занесённую в его тёмный мир. Не хотел губить то немногое прекрасное, что ещё оставалось, ведь оно давало ему какую-то призрачную, безумную надежду. Он знал, что с лёгкостью может уничтожить эту красоту. И ему не нужно было больше тьмы — его собственные терзания были ему в тягость. — Охраняй своё сокровище, кузен, — с притворной небрежностью бросил Ариох и, развернувшись, скрылся в тени арки. Он направился в свои покои, а оттуда — на охоту. Только там, в тёмных переулках Нижнего города, он мог перестать притворяться. Там его тёмная сущность обретала смысл, и он мог быть тем, кем был всегда — хищником. Он не убивал своих жертв. Ему нравилось напиваться, но он следил, чтобы жертвы не помнили ничего. Он выбирал порочных, алчных женщин, тех, что сами были готовы продать душу за блеск монет или намёк на расположение принца. С ними он забывался в утехах, пил их кровь и стирал память, оставляя лишь смутное чувство потери и пустоты. В этом был его извращённый способ мстить тому миру лжи и порока, что когда-то погубил его семью. Но в эту ночь его не манили утехи. Им владела лишь жажда — острая, мучительная. И пока он летел над спящими крышами, его преследовал навязчивый, сладкий и отвратительный образ: как его клыки впиваются в нежную шею Луизы, как её чистая кровь затмевает вкус всех других... Он с силой встряхнул головой, с гневом отгоняя эту мысль. Этот образ был для него пыткой. Впервые охота не сулила забвения, а лишь подчеркивала пропасть между тем, кем он был, и тем, кем, возможно, хотел бы стать — ради луча света, который даже не должен был на него светить. Комната, в которую проводили Луизу, была подобна убежищу из облаков и солнечного света. Стены цвета утреннего неба были украшены фресками с летящими пегасами — их серебристые крылья, выложенные перламутром, словно переливались в свете ламп. Кровать с высоким резным изголовьем из светлого ясеня изображала целый табун крылатых коней, застывших в грациозном прыжке. Шёлковый балдахин цвета спелой сливы мягко ниспадал, создавая ощущение уединённого гнезда. У камина, сложенного из тёплого песчаника, стоит кресло-качалка, укрытое пледом из стриженой овечьей шерсти нежного кремового оттенка. На прикроватном столике из молочно-белого мрамора ждал поднос с фарфоровым чайником, от которого исходил лёгкий аромат мёда и полевых трав. Каждая деталь — изящная этажерка с книгами в парчовых переплётах, туалетный столик с инкрустированным зеркалом, даже ручки комода в виде сложенных крыльев — была продумана с такой тщательной любовью, что у Луизы перехватило дыхание. Словно её не просто ждали, а заранее знали, какая обстановка сможет стать для неё исцелением. Она медленно провела пальцами по резному крылу на изголовье кровати, и её охватила странная смесь благодарности и тревоги. Она боялась сомкнуть глаза, опасаясь, что проснётся в своей прежней жизни — среди серых стен и давящего одиночества. Эти летящие кони, этот тёплый свет камина, сама атмосфера уюта и заботы казались слишком волшебными, чтобы быть правдой. «Я так легко ему поверила... Так потянулась к нему... Что со мной происходит?» — вихрь противоречий кружился в ней. Разум твердил о невероятности происходящего, но сердце, её предательское сердце, билось в унисон с этим миром, с этим принцем, чьи глаза обещали дом, которого у неё никогда не было. Погасив светильник, она утонула в мягкости перины. Лунный свет, проникая сквозь витражное окно, рисовал на стенах танцующие тени. Последнее, что она помнила, — отдалённый образ Габриэля, прежде чем сон мягко, но неумолимо унёс её тревожные мысли в царство летящих коней и безмятежных сновидений.