Луиза. Не та Вселенная

Глава 30 Отчаяние Луизы Луиза подошла к Габриэлю, её лицо озаряла тихая, светлая улыбка. Взяв его руку, она мягко прижала её к своему животу, где уже угадывался лёгкий, но уверенный изгиб. — Наш сын, — прошептала она, и в её голосе звучала вся нежность мира. Но вместо ожидаемой радости на лице Габриэля она увидела леденящий ужас. Он резко отшатнулся, будто прикоснулся к раскалённому металлу. Его рука дрожала, а в глазах бушевала буря из отчаяния и муки. — Нет... — это было не слово, а стон, вырвавшийся из самой глубины его существа. — Луиза... я... я должен тебе рассказать. Он сжал кулаки, не в силах встретиться с её взглядом, полным доверия и любви. — Это... это не мой сын, — выдохнул он, и каждое слово давалось ему невыносимой болью. — Это сын Ариоха. И я... я должен его отдать. Воздух в комнате застыл. Улыбка на лице Луизы медленно угасла, сменившись полным непониманием, а затем и нарастающим, леденящим душу ужасом. Она смотрела на мужа, не веря своим ушам, в то время как мир, только что обретший почву под ногами, вновь рушился в бездну. Он медленно опустился перед ней на колени, не в силах вынести её взгляд. Его голос был тихим, разбитым, и каждое слово давалось ему с невыносимой болью. — Она потребовала цену за твоё возвращение, Луиза, — начал он, глядя в пол. — Не только за твою... но и за мою свободу. Цену, о которой я не могу думать без отвращения к самому себе. Он сжал её руки, словно ища опоры, которую сам не мог ей дать. — Первого нашего сына... того, кто должен был носить моё имя... я должен отдать ей, когда ему исполнится три года. Он наконец поднял на неё глаза, полные стыда и муки. — Мне невыносимо смотреть тебе в глаза, зная, что я согласился на это. Зная, что... — он замолчал, глотая ком в горле, — ...что в ту ночь, когда ты была так беззащитна, мой брат... Ариох... Я ревную, Луиза. Ревную бешено, до боли. Но я знаю... я знаю, что ты была под чарами. Что это не была твоя воля. Но эта мысль не даёт мне покоя. И теперь этот ребёнок... наш с тобой крест и моё вечное проклятие. Слёзы текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. Он выложил перед ней всю свою боль, весь свой стыд, оставив свою душу обнажённой и беззащитной перед той, чьё прощение он не смел и надеяться получить. Луиза замерла, её взгляд стал отсутствующим, устремлённым вглубь самой себя, где всплывали обрывки кошмара. Смутная боль в теле, которую она списывала на стресс и тоску, теперь обрела ужасающую форму. Воспоминания накатили волной: чужие губы, жгучий укус на шее, вкус крови во рту, и её собственный голос, страстно произносящий имя «Габриэль» в объятиях того, чьи бирюзовые глаза сияли в темноте не любовью, а одержимостью. — Так вот... так вот что случилось... — прошептала она, и её голос дрожал от осознания. Весь ужас, всё отвращение, которое она подавляла все эти месяцы, вырвалось на свободу. Она посмотрела на Габриэля, и её глаза наполнились не виной, а горьким пониманием. — Габриэль... я тебя не виню. — Её рука сжала его ладонь с внезапной силой. — Виню его. Ариоха. Ты предупреждал меня, а я... я была такой глупой, такой слепой! И тогда её сдержанность рухнула. Громкие, разрывающие душу рыдания вырвались из её груди, смешавшись с криком ярости, боли и предательства. Она кричала не только от горя, но и от гнева — гнева на Ариоха, на мать Ариоха, на саму себя за то, что позволила этому случиться. В этом крике была агония осквернённой невинности и сломанного доверия. Она плакала за ту девушку, которой была до этой ночи, и которую уже никогда не сможет вернуть. Отчаянный крик Луизы, полный боли и предательства, пронзил стены и достиг покоев Ариоха. Он замер, сердце его сжалось от леденящей ясности. Он знал. Знал, что этот вопль — её, и знал, что она всё вспомнила. — Уходи, — его голос прозвучал глухо и безнадёжно, когда он отстранил Риану. — Иди домой. Ты мне надоела. Больше не возвращайся. Грусть и ненависть к себе затмили его бирюзовые глаза. Он стоял посреди комнаты, опустошённый, повторяя шёпотом: «Я чудовище. Чудовище...» В этот миг дверь с силой распахнулась. На пороге стояла Луиза, с искажённым от горя лицом, сжимая в руке кинжал. Не говоря ни слова, она ринулась вперёд и с всей силы вонзила лезвие ему в грудь. Ариох не сопротивлялся. Он лишь ахнул, его тело дрогнуло, но он принял удар, как заслуженную кару. По его бледным щекам потекли кровавые слезы. — Прости, любимая... — прошептал он, захлёбываясь. — Ты права. Я чудовище. Я не смог устоять... прости. Если хочешь убить меня... возьми пламя. Нож... это малая плата. Он меня не убьёт. Я... чудовище... Но Луиза, видя его смирение, его искреннюю боль и ту неизбывную любовь, что светилась сквозь отчаяние в его глазах, не смогла нанести второй удар. Её рука дрогнула. — Зачем? — вырвался у неё сдавленный вопль. — Почему? Теперь... теперь я ношу твоё дитя! Она рухнула на колени, рыдая. Слова о ребёнке повисли в воздухе, и Ариох замер, будто поражённый молнией. Вся его ненависть к себе, вся боль внезапно отступили перед ослепляющей новостью. Его взгляд на Луизу преобразился, наполнившись изумлённым, почти болезненным благоговением. — Я... — его голос был хриплым, но твёрдым, когда он произнёс, истекая кровью, — я буду любить этого ребёнка. Так же нежно... как люблю тебя. Моя... любовь. Эти слова, полные нежности и обречённой преданности, повисли в воздухе, смешавшись с запахом крови. Луиза смотрела на него, на его бледное лицо, на тёмное пятно, растекающееся по камзолу вокруг рукояти кинжала, и её ярость начала таять, сменяясь леденящим ужасом от содеянного. Она всё ещё ненавидела его. Ненавидела за боль, за поруганное доверие, за ту ночь, что навсегда разделила её жизнь на «до» и «после». Но в его глазах не было лжи. Лишь бездонная вина и та самая, пожирающая его изнутри, любовь, что привела его к этому страшному поступку. — Вытащи его, — прошептал Ариох, его голос ослабевал. — Лезавие... не убьёт меня. Но боль... от того, что я причинил тебе... куда страшнее. Он медленно опустился перед ней на колени, его кровь капала на пол, но он смотрел только на неё. — Я не прошу прощения. Я его не заслуживаю. Но клянусь своей проклятой душой... я защищу вас. Тебя и нашего ребёнка. От всех. Даже... от самого себя. В его словах была не страсть одержимости, а тихая, решительная ясность. Это была клятва, принесённая на грани жизни и смерти. И Луиза, всё ещё сидя на полу, с окровавленными руками, понимала — их жизни отныне связаны не только ненавистью и болью, но и этой странной, ужасной и безусловной связью. Связью, в центре которой билось теперь два сердца — её и нерождённого ребёнка, зачатого в обмане и тьме, но уже окружённого обещанием самой могущественной и опасной защиты в этом мире. Глава 31 Ребенок Роды были долгими и трудными, но завершились благополучно, и весь двор ликовал, приветствуя рождение первенца, официально объявленного наследником престола. В честь этого события был устроен пышный бал, собравший знать со всех уголков королевства. Габриэль, стоя рядом с Луизой и колыбелью, делал всё возможное, чтобы не видеть в младенце сына Ариоха. Но те самые бирюзовые глаза, столь редкие и поразительные, неумолимо выдавали тайну происхождения малыша. Ни Луиза, ни Габриэль не произносили этого вслух, но мысль висела в воздухе: в их сыне течёт кровь демона. Пока что ребёнок казался обычным, но они с ужасом ждали момента, когда природа возьмёт своё. Ариох, напротив, проводил с малышом каждую свободную минуту. Его игра с наследником была нежной и заботливой, что вызывало у придворных умиление, но для Габриэля эти сцены были лишь напоминанием о предательстве. Он старался держаться от ребёнка подальше, видя в нем не только тень брата, но и живое доказательство того кошмара, что пережила Луиза. Ненависть к Ариоху и боль от собственного бессилия отравляли каждую минуту, проведённую рядом с младенцем, чьё будущее было омрачено страшной тайной и ещё более страшным пророчеством. Три года пролетели как один миг, отмеченные тихим, но неумолимым страхом. И вот в одну из лунных ночей нянька с испугом прибежала к Луизе — у маленького принца опухли дёсны, а сквозь них прорезались не молочные зубки, а острые, крошечные клыки. Ужас, который они так тщательно скрывали, стал явью. Зов крови, о котором твердила Элира, начал проявляться. На следующем придворном приёме ребёнок, обычно спокойный, вдруг разрыдался и попытался укусить служанку, испуганно протянувшую к нему руку. В воздухе повисла шокированная тишина. Ариох, наблюдавший из дальнего угла зала, замер. В его глазах вспыхнула не тревога, а странная, болезненная гордость, смешанная с болью. Он видел в малыше не чудовище, а своё отражение — такое же проклятое и неприкаянное. Габриэль, бледный как полотно, сжал руку Луизы. Взгляд, который он бросил на Ариоха, был полон немого обвинения: «Вот плод твоего греха». С этого дня дворец разделился на два лагеря. Одни шептались, что наследник одержим, другие — что в нём течёт тёмная кровь. А ребёнок, не понимая своего проклятия, тянулся ручками к Ариоху, инстинктивно чувствуя в нём родственную душу, и плакал, когда Габриэль, сражённый горем и отвращением, отворачивался от него. И вот настала та самая ночь — третья годовщина Михаила. Воздух в замке был густым и зловещим, словно сама тьма сгустилась в ожидании расплаты. Габриэль стоял у колыбели сына, его лицо было маской ледяного отчаяния. Он знал, что не в силах нарушить договор с демоницей, не рискуя погубить всех, кого любит. В соседнем зале, не в силах смотреть на эту сцену, Луиза рыдала в объятиях служанки, её сердце разрывалось между материнской любовью и ужасом перед будущим. Но в ту ночь во дворец явился Ариох. Он вошёл без стука, его бирюзовые глаза горели холодным пламенем решимости. В его руке был обнажённый клинок, но не из стали, а из тёмного, отполированного обсидиана, испещрённого рунами, пожирающими свет. — Он никуда не уйдёт, — прозвучал его голос, разрывая тягостное молчание. — Я не позволю. Габриэль поднял на него взгляд, полный ненависти и боли. — Ты... ты причина всего этого! — прошипел он. — Не смей теперь вмешиваться! — Причина? — Ариох усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Да. И я же стану и концом. Она не получит его. Ни за что. В этот миг воздух в покоях содрогнулся, и из самой гущи теней материализовалась Элира. Её взгляд с интересом скользнул по обсидиановому клинку в руке сына. — Мой мальчик, — прошипела она, — неужели ты решился поднять руку на ту, что дала тебе жизнь? — Я подниму руку на того, кто посмеет тронуть моего сына, — ответил Ариох, и его голос был твёрд, как сталь. — Даже если это ты, мать. Напряжение достигло пика, и в воздухе запахло грозой. Битва за душу ребёнка была неминуема, и Ариох, наконец, выбрал свою сторону — сторону света, что теплился в его проклятой крови ради сына. Глава 32 Проклятие Глупый ты мальчишка, — её голос прозвучал сладко и ядовито, словно испорченный мёд. — Если ты этого не сделаешь, весь город пострадает. И твоя драгоценная Луиза... та, что ненавидит тебя всем своим существом. И братец... который так и не смог простить твоё предательство. Она медленно повернулась к Габриэлю, и на её губах играла насмешливая улыбка. — А ты радуйся, Габриэль, что я так милостива. Луиза, стоявшая в стороне, содрогнулась, словно от удара. Каждое слово Элиры вонзалось в неё, как отравленный клинок, вызывая волну тошноты и ярости. Ариох, наблюдая за мукой Луизы, почувствовал, как его собственная ярость закипает с новой силой. Его мать не просто требовала своего — она наслаждалась их страданием, сея раздор и боль. И в этот миг он понял, что готов на всё, чтобы разорвать этот порочный круг, даже если ценой станет его собственная жизнь. — Возьми меня! — голос Ариоха прозвучал с отчаянной силой, разрезая тяжёлый воздух. — Я буду тебе служить. Всю свою жизнь, всю свою мощь. Только не забирай ребёнка. Элира медленно повернулась к нему, её глаза, полные презрительной усмешки, скользнули по его фигуре. — Нет уж, — её голос был сладок и безжалостен. — Ты испорчен. Ты стал жалок и слаб из-за этих своих... чувств. Мне нужен этот младенец. Чистый, незапятнанный. Я воспитаю его как следует. В её словах прозвучала окончательность, не оставляющая места спору. И тогда с Ариохом что-то случилось. Вся его боль, вся ярость, всё отчаяние вырвались наружу в одном немом крике. Он рванулся вперёд, как разъярённый зверь, и вонзил свой обсидиановый клинок ей прямо в сердце. Но вместо крика боли раздался лишь ледяной, колкий хохот. — Глупый мальчик, — прошипела Элира, и её тело начало расплываться, превращаясь в дым и тени. — Ты думал, это может меня остановить? Вихрь тьмы сгустился вокруг колыбели, и с последним презрительным смехом, Элира исчезла, унося с собой маленького Михаила. В покоях повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь сдавленным рыданием Луизы и тяжёлым дыханием Габриэля. Их ребёнка не было. Ариох стоял на коленях, сжимая окровавленный клинок, его плечи тряслись от бессильной ярости. Он проиграл. Снова. — Я найду её, — его голос прозвучал хрипло, но с железной решимостью. — Я верну его. Или уничтожу её. Даже если мне придётся сжечь собственное сердце, чтобы сделать это. И не дожидаясь ответа, он вскочил на ноги и выбежал из покоев, оставив за собой лишь ветер и горькое осознание того, что битва только началась. Грохот, от которого содрогнулись самые основания дворца, донёсся с запада — из древней башни, где в хрустальном саркофаге была запечатана душа королевы Алианы, матери Габриэля. Габриэль и Луиза, ещё не оправившиеся от потери сына, вздрогнули и в ужасе посмотрели в ту сторону. Леденящий страх сковал их сердца. Этот звук не предвещал ничего хорошего. — Печать... — прошептал Габриэль, его лицо побелело. — Она пытается сломать печать! В ту же секунду в покои ворвался Ариох. Он был покрыт пылью и мелкими ссадинами, его одежды порваны, но в глазах горела неугасимая решимость. — Она там! — выкрикнул он, не сбавляя хода и проносясь через зал. — Она использует силу ребёнка, чтобы разрушить барьер! Если печать падёт... Он не стал договаривать. Все и так понимали: если душа Алианы перестанет сдерживать демоническое влияние, тьма хлынет в мир, и королевство падет. Габриэль, отбросив все обиды и разногласия, встретился взглядом с братом. В этот миг они снова стали союзниками. — Идём, — коротко бросил Габриэль, срывая со стены свой меч. Их объединила общая цель: спасти сына и не дать тьме поглотить всё, что они любят. Луиза бежала за мужем и Ариохом по холодным каменным коридорам, ведущим к башне. В её груди не было страха — лишь странное, нарастающее ощущение дежавю. Каждый поворот, каждый шов в кладке был ей знаком, будто она уже проходила этот путь во снах, которые не могла вспомнить. В уме всплывали обрывки чужих воспоминаний: запах ладана, мелодия древнего напева, ощущение лёгкости и безмерной, всеобъемлющей любви. Когда они ворвались в круглый зал башни, картина была ужасающей: саркофаг треснул, и из него сочилось ослепительное сияние. Элира, держа на руках плачущего Михаила, направляла его крошечную ручку к трещине, и тёмная энергия из ребёнка била в хрусталь, раскалывая его. — Нет! — крикнул Габриэль, бросаясь вперёд. Но Луиза действовала быстрее, повинуясь необъяснимому инстинкту. Она ринулась к саркофагу, обогнув Элиру, и прижала ладони к горящему хрусталю. — Луиза, отойди! — закричал Ариох. Но было поздно. В тот миг, когда её пальцы коснулись саркофага, треснувшая печать окончательно разлетелась на осколки. Но вместо того чтобы высвободить тьму, сияющая душа Алианы — не тень, а чистый, сконцентрированный свет — ринулась не наружу, а внутрь. Она пронзила Луизу, как луч света пронзает воду. Луиза вскрикнула, её тело выгнулось, а глаза на мгновение вспыхнули тем же тёплым, золотистым светом, что исходил от саркофага. Она не падала, а, казалось, парила, окутанная сияющим ореолом. В её сознании пронеслись жизни, не принадлежавшие ей: она увидела себя на троне рядом с отцом Габриэля, почувствовала боль жертвенного заклинания, безграничную любовь к сыну и тихую печаль за того, другого мальчика — Ариоха. Когда свет угас, Луиза стояла, преображённая. Её поза была прямой и уверенной, взгляд, устремлённый на Элиру, излучал не ярость, а спокойную, безоговорочную власть. Голос, прозвучавший из её уст, был её собственным, но в нём звучали отзвуки другого, мудрого и печального. — Элира, — сказала она, и имя прозвучало как приговор. — Ты не получишь ни его, ни королевства. Не сегодня. Не пока я здесь. Это была уже не просто Луиза. В ней жили две души: любящей жены и матери-защитницы, отдавшей всё, чтобы удержать тьму. Резкий запах ладана и пыли сменился запахом затхлости, старого линолеума и дешёвой лапши быстрого приготовления. Ослепительный свет башни погас, сменившись тусклым мерцанием старой люминесцентной лампы под потолком. Луиза стояла посреди своей комнаты в московском общежитии. Не королевских покоев — а тесной клетушки с двумя кроватями, заваленными книгами, и пятном от пролитого чая на пыльном полу. В ушах ещё стоял грохот рушащейся башни и отчаянные крики, но теперь их сменила оглушительная, давящая тишина. Она смотрела на свои руки — обычные, студенческие, с обкусанными ногтями и следами от шариковой ручки. Никакого сияющего ореола, никакой власти. В груди была ужасающая пустота, как будто кто-то вырвал оттуда самое главное — любовь Габриэля, плач ребёнка, даже яростную преданность Ариоха. Осталось лишь смутное, болезненное эхо, воспоминание о сне, который был реальнее самой реальности. Она медленно опустилась на свою кровать, пружины жалобно заскрипели. За окном шумел дождливый московский вечер, мигал свет рекламного щита. Она обняла себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь. Всё это было правдой. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждая боль. А это... это было возвращением в клетку. И самое ужасное было не в том, что это оказалось сном, а в том, что её сердце осталось там, в том мире, где её любили, ненавидели и за чью судьбу она боролась. А здесь её ждала лишь грязная комната и всепоглощающее, безмолвное одиночество