Луиза. Не та Вселенная

Глава 27 Проклятие Луиза еще долго рыдала в объятиях Ариоха, повторяя: «Габриэль, мой милый, мой любимый...» Каждое её слово впивалось в его сердце осколками стекла, пробуждая досаду, боль и ярость. Он нежно обнимал её, чувствуя, как её тело безвольно трепещет в его руках, и не мог заставить себя отпустить. Когда его губы коснулись её губ, он ощутил, как она окончательно обмякла, погрузившись в беспамятство. Это пробудило в нём ужас — ужас перед собственными желаниями, перед жаждой обладания, что пожирала его изнутри. Он понимал: им обоими манипулируют. Чары его матери витали в воздухе, отравляя их волю. Он попытался оттолкнуть Луизу, но она, бессознательно, потянулась к нему. И в этот миг всё, что оставалось от его самообладания, рухнуло. Его губы прильнули к её шее, и он сделал глоток её крови. Головокружительный нектар, сладкий и пьянящий, затмил разум. Блаженство, неведомое ему прежде, пронзило каждую клетку его существа. Он отнёс её в спальню. Всё, что происходило дальше, было кошмарной пародией на страсть. Луиза, одурманенная чарами, видела в нём Габриэля, её пальцы впивались в его плечи, её шёпот называл его именем брата. Ариох, сжигаемый ядовитым восторгом, понимал всю мерзость происходящего, но остановиться уже не мог. Её тело стало для него и храмом, и местом казни. Каждый её вздох, каждый стон, предназначенный другому, обжигал его душу и разжигал плоть. Соблазн был слишком велик, слишком пьянящ. Он терял себя в ней, зная, что наутро им обоим предстоит расплата, но сейчас ему было нужно только это мимолётное, украденное у судьбы блаженство. Его губы жадно исследовали каждый сантиметр её тела, словно пытаясь впитать в себя самую её суть. Каждый её сонный вздох, каждое непроизвольное движение лишь распаляли его, смешивая боль обладания с горьким осознанием обмана. Он знал — её ответные ласки, её страстные порывы принадлежали не ему, а призраку Габриэля, чьё имя она снова прошептала в полубреду. И всё же он не мог остановиться. Это было похоже на опьянение запретным зельем, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Её кровь, которую он испил, всё ещё пела в его жилах, ослабляя волю и разжигая инстинкты. В этом бредовом единстве он находил и невыносимые муки, и невероятное блаженство, теряя грань между своей истинной сущностью и тем демоном-искусителем, в которого его превратили чары. Когда наступила развязка, Ариох замер, глядя на её расслабленное, спящее лицо. Безумие постепенно отступало, и его накрыла волна леденящего ужаса и омерзения к самому себе. Он воспользовался её беспомощностью, осквернил доверие, предал брата самым низким способом. Он резко поднялся с ложа, словно обжёгшись о её кожу. Воздух в комнате стал тяжёлым и гнетущим. Задыхаясь от стыда, он быстро оделся, не в силах больше выносить её безмятежный вид. Он украл этот миг, заплатив за него осколком собственной души, и теперь ему предстояло жить с этим знанием. С последним взглядом на спящую Луизу он бесшумно вышел, оставив за собой тишину, в которой витал горький привкус предательства и невыносимой, пьянящей сладости. Луиза проснулась от собственного крика. Утро заливало комнату безжалостно ясным светом, но в её душе была лишь непроглядная тьма. Память отказывалась служить ей, выхватывая лишь обрывочные, кошмарные образы: исчезающая в вихре фигура Габриэля, леденящее шипение его матери... и смутное, стыдное ощущение чужого прикосновения, от которого горела кожа. Она не помнила, что произошло после, но её всё охватывал животный ужас, чувство осквернения и потери, гораздо более страшное, чем просто физическая угроза. Ариох, стоя за дверью её покоев, слышал её подавленные рыдания. Каждый звук был для него ударом кнута. Он сжал кулаки, чувствуя, как по ним пробегает дрожь. Признаться ей? Нет. Сказать, что он, воспользовавшись её беспамятством и чарами матери, совершил самое низкое предательство? Он не мог. Мысль о том, что он увидит в её глазах не просто боль, а отвращение, была невыносима. Но память тела была сильнее разума. Вкус её крови, её близость преследовали его, дурманя сознание навязчивым, ядовитым желанием. Чтобы заглушить его, чтобы наказать себя, он с яростью обрушил это желание на Риану. Он ворвался в её покои средь бела дня, невзирая на возможное присутствие мужа, на позор и пересуды. В его глазах горела не страсть, а ярость и самоотвращение. Он был груб и жаден, его ласки были лишены всякой нежности, превратившись в акт насильственного обладания. Он впился в её шею, жадно глотая её кровь, пытаясь в её терпкой, обычной крови затопить память о том, единственном, пьянящем вкусе, что навсегда останется для него и блаженством, и проклятием. Но это не помогало. Риана была лишь бледной тенью, суррогатом, который не мог утолить жажду, лишь распаляя её ещё сильнее. Он оттолкнул её, чувствуя лишь пустоту и новую волну омерзения — на этот раз к самому себе и к этому жалкому подобию страсти. Он был в ловушке, и единственный, кто мог его освободить, был в плену у демона, а он сам только что доказал, что ничем от неё не лучше. Плен и плата Габриэль очнулся, и первое, что он ощутил, — оглушительная, давящая тишина. Воздух был тяжёл и неподвижен, пропахший ладаном и чем-то сладковато-тленным. Он лежал на огромном ложе с балдахином из чёрного бархата, расшитого серебряными нитями, изображающими увядающие розы. Стены были обиты тёмно-синим шёлком, на котором призрачно светились вытканные звёзды, будто вечный сумрак застыл в этой комнате. В углу тлел камин, но его пламя было странного, изумрудного оттенка, не дававшего тепла, а лишь отбрасывающего зыбкие, неестественные тени. Всё убранство было мрачным, но поражающим извращённой, холодной красотой. Из теней у камина возникла Элира. Её фигура казалась ещё более нереальной в этом призрачном свете. — Ну что, милок, очнулся? — её голос был ласковым, как поглаживание лезвием по коже. — Расскажи-ка мне о страсти. Или тебя одурманить, как моего сыночка? Он сейчас не может прийти в себя от восторга. Она сделала паузу, наслаждаясь его напряжённой позой. — Ах, да... твоя игрушка. Луиза. Она сейчас в его объятиях. Мой Ариох обладает ею, а она, бедняжка, ничего не может поделать. Ведь она зачарована. Видит в нём тебя. Представляешь? Целует его, называя твоё имя... Ярость, что вспыхнула в Габриэле, не знала границ. Она была белой, слепой, всепоглощающей. Он рванулся с ложа, но невидимые путы магии сковали его, пригвоздив к месту. Он мог лишь издавать хриплые, животные звуки, а его взгляд, полный ненависти и отчаяния, был готов испепелить её. — О, как пылок! — с наслаждением протянула Элира, подходя ближе. — Именно этого я и ждала. Теперь, мой пленник, мы поговорим о цене. Цене за её свободу. И за твою. Габриэль застыл, её слова вонзились в него острее любого клинка. Воздух в комнате стал густым и сладковато-удушающим. — Ты... безумна, — выдохнул он, но в его голосе уже не было прежней силы, лишь отчаянное сопротивление перед неизбежным. — Безумие — это роскошь, которую я давно превзошла, — парировала она, мягким движением руки заставляя его подняться с ложа. Её пальцы скользнули по его щеке, и прикосновение было ледяным. — Ты вернёшь Луизу, и она родит тебе наследника. Но первого сына... того, кто будет носить твоё имя и твою кровь... ты отдашь мне, когда ему исполнится три года. Она приблизилась, и в её глазах плясали холодные искры. — И ещё... не вздумай меня обмануть, — её голос приобрёл стальные нотки, а в изумрудном пламени камина на миг отразились очертания чёрных крыльев. — Я верну тебя к ней. Позволю играть в счастливую семью. Но в первую же ночь полнолуния после его трёхлетия ты принесёшь дитя к подножию Чёрного Обелиска. Сам. Добровольно. Она провела рукой по воздуху, и пространство перед Габриэлем исказилось, явив ему видение: он сам, с мёртвым лицом, стоит в мраморном зале, держа на руках спящего малыша с тёмными кудрями. Луиза с сияющей улыбкой смотрит на них, не подозревая, что её муж несёт их сына на заклание. — Ты дашь мне Клятву Крови, — продолжила Элира, и в её ладони материализовался кристальный кинжал, испещрённый рунами. — Не просто слово. Ты свяжешь свою судьбу с этим обещанием. Нарушишь — и твоя возлюбленная узнает всю правду. Не из твоих уст. Она увидит её и умрет. Габриэль смотрел на кинжал, чувствуя, как ледяной ужас сковывает его душу. Это была не сделка, это — капкан. Он мог принести в жертву сына, чтобы спасти Луизу. — Выбирай, принц, — её шёпот был сладким ядом. — Стань палачом своего рода по своей воле... или стань причиной гибели той, ради которой живёшь. Габриэль закрыл глаза и медленно, как под тяжестью всего мира, кивнул. Глава 29 Возвращение Луиза стояла у окна, вцепившись пальцами в холодный камень подоконника. Месяц. Целый месяц пустоты, отчаяния и тихого, всепоглощающего горя, выедающего её изнутри. Она была тенью себя самой — бледной, исхудавшей, с потухшим взглядом, в котором застыла лишь одна надежда. И вот, в зыбкой дымке на горизонте, появилась фигура. Одинокая, но величественная, в золочёных одеждах, которые ярко блистали под скупым солнцем. Сердце Луизы замерло, а затем забилось с такой силой, что перехватило дыхание. — Габриэль... — вырвался у неё сдавленный шёпот, больше похожий на стон. — Неужели... это ты? Она не смела поверить. Боялась, что это мираж, порождённый её измученной душой. Но фигура приближалась, и в её походке, в очертаниях плеч она с болезненной ясностью узнавала того, кого так отчаянно ждала. Она не бросилась ему навстречу. Она застыла, как изваяние, боясь, что одно неверное движение разрушит этот хрупкий миг. Её глаза, в которых уже не осталось слёз, были прикованы к нему, впитывая каждую деталь, ища в его лице подтверждения, что её кошмар окончен. Но вместе с надеждой в её сердце закрадывался и страх. Что принёс он с собой из той тьмы, что забрала его? И тот ли это Габриэль, которого она помнила, или что-то иное вернулось в его обличье? Габриэль поднял голову, и его взгляд встретился с её взглядом в высоком окне. В тот миг всё внутри него сжалось. Он видел её — бледную, исхудавшую, с лицом, на котором застыла смесь надежды и непереносимой боли. Именно ради этого лица, ради света в этих глазах он согласился на сделку с демоном. Именно ради неё он пережил месяц унижений и пыток, скрытых под маской страсти. Но теперь, глядя на неё, он чувствовал лишь леденящий стыд. Как он посмотрит ей в глаза? Как расскажет, что цена её свободы — их будущий первенец? Простит ли она его за этот выбор? Простит ли за то, что он, её защитник, стал разменной монетой в игре тёмных сил? А потом в его сознании, как ядовитый шип, вонзилась мысль об Ариохе. Мерзавец. Пока он, Габриэль, предавал их будущее, его брат что делал? Пользовался его отсутствием? Пытался занять его место? Ярость, знакомая и горькая, на мгновение затмила стыд. Она стала опорой, к которой он мог беспомощно прижаться. С этим клубком противоречий — любовью, стыдом, яростью и отчаянием — он замер у входа во дворец, не в силах сделать последний шаг навстречу той, ради которой продал часть своей души. Он ворвался в покои, и она бросилась ему навстречу. Их объятие было не стремительным порывом страсти, а скорее падением в единственную возможную гавань после долгого шторма. Он прижимал её к себе с такой силой, словно пытался вобрать в себя, стереть память о каждом дне разлуки. Но в этом объятии была не только любовь — оно было отягощено гнетущим чувством стыда и невысказанной ярости, которую он чувствовал к себе, к матери Ариоха, ко всему миру. Луиза же, ничего не ведая, целовала его лицо, его шею, его руки — каждую черту, каждую черточку, которую она боялась навсегда забыть за этот месяц. Её мир, расколовшийся на «до» и «после», вновь обрёл свою ось. Её любимый вернулся. В её слезах и смехе была лишь чистая, безоговорочная радость. И в этой радости не было места мыслям о другом. Она не видела Ариоха с того самого дня, когда Габриэля унесли в вихре тьмы. Её израненное сердце, наконец обретшее покой, просто вычеркнуло его из своего существования. Для неё сейчас существовал только Габриэль — её свет, её любовь, её вернувшаяся надежда. А тень, что осталась в саду с хрустальными розами, была забыта, как забывается дурной сон на утро. Весть о возвращении Габриэля ворвалась в покои Ариоха, словно холодный сквозняк, заставив его замереть на мгновение. Но он лишь глубже ушёл в объятия Рианы, в её страсть, что стала для него и бальзамом, и ядом. Он пытался забыться, утопить в её теле горечь и ревность, которые разъедали его изнутри. Вся знать Солнечного Города судачила об этой порочной связи. Муж Рианы, Жак, не вынеся позора, втихомолку собрал вещи и уехал к брату в дальние земли, оставив после себя лишь шепоток насмешек и сочувствующие взгляды. Пост мэра, опустевший после его отъезда, занял честолюбивый, но порядочный человек — старый военачальник Харлан, долгие годы верно служивший Ариоху. Он был одним из немногих, кто видел в опальном принце не только демоническую сущность, но и незаурядный ум. Теперь, обладая властью, Харлан с холодной решимостью взялся наводить порядок в городе, став неожиданной, но прочной опорой для Ариоха в его изгнании из семейного круга. И пока Габриэль и Луиза наслаждались долгожданным воссоединением, Ариох, отгородившись от мира, продолжал свой саморазрушительный путь, с каждым днём всё больше отдаляясь от того, кем он мог бы стать.