Сладкая Песня в Ночи

— Сильнее, — шипит Таджима, впиваясь пальцами в изгибы бедер Буцумы, пока тот медленно, дюйм за дюймом, насаживается на его стояк. Собственнически целует, ласкает каждый шрам, до которого может дотянуться, каждый рубец, что не оставил собственной рукой, пока Буцума, изнемогая, сам надрачивает себя на члене Таджимы, с каждым толчком судорожно втягивая воздух. Безумствует, стоит Таджиме лишь дернуть бедрами, плетя собственный ритм похоти, разбивая отлаженный такт – и это чертовски несправедливо, протестует в нем упрямый ворон. И вот уже Буцума стоит на коленях, могучие бедра напряжены до предела, мышцы играют под кожей, дрожат в предвкушении, когда Таджима грубо хватает его за ягодицы, притягивая к себе вплотную. Спазм сжимает горло, Буцума отчаянно пытается сдержать рвущийся наружу стон, в то время как Таджима жадно обжигает поцелуями его шею. Буцума рычит в унисон с ликующим трелям Таджимы, который торжествует, словно именно он сломил эту неприступную крепость. Мысль эта, впрочем, мимолетна, когда Таджима резко поднимает Буцуму, оставляя внутри лишь самый кончик своего естества. До последнего вздоха Буцума готов отрицать, что звук, вырвавшийся из его горла, был жалким скулежом – особенно в тот момент, когда Таджима наклоняется и невесомо целует прямо в ту печать, которую он выжег на сердце Буцумы много лет назад. Новое ощущение прорастает в тот же миг, когда губы Таджимы касаются его кожи: крошечная искра возгорается, превращаясь в лесной пожар, охватывающий все тело Буцумы – всепоглощающий, ненасытный, воплощение его любви и признания. Внезапный жар отвлекает, и Буцума оказывается совершенно не готов к тому, что Таджима резко подается вверх, входя до самого основания, заставляя его судорожно раскрыть рот и издать хрип, против воли. — Вот так, моя Сладкая Песня, — мурлычет Таджима, — пой для меня. Вцепившись в бедра Буцумы, он задает жесткий ритм, толкаясь все сильнее и быстрее. Ласкает ухо, обжигая низким, утробным рыком: — Пой! — Ч-чит! — задыхается Буцума, голос сдавленный и напряженный, принимая в себя Таджиму снова и снова, ощущая, как пульсирует метка на его сердце. Таджима лишь смеется в ответ, хрипло и надломленно, сжимая Буцуму в объятиях. — Сильнее, — шипит Таджима, впиваясь пальцами в изгибы бедер Буцумы, пока тот медленно, дюйм за дюймом, насаживается на его стояк. Каждый рывок обжигает, каждое движение – напоминание о том, насколько они связаны, насколько переплелись их судьбы. Он собственнически целует, ласкает каждый шрам, до которого может дотянуться, каждый рубец, что не оставил собственной рукой, словно отмечая территорию, заявляя свои права на это израненное тело. Каждый укус, каждое касание – это история, высеченная на коже Буцумы, история их общей жизни. Он помнит каждый шрам, каждый порез, каждую царапину. Буцума для него – живая карта их совместного прошлого, болезненная и прекрасная. Он целует след от клинка, оставленного вражеским шиноби, шепчет благодарность за то, что Буцума выжил. Он лижет рубец от ожога, оставленного стихией, и клянется своей жизнью, что больше никогда не допустит, чтобы Буцума пострадал. Пока Буцума, изнемогая, сам надрачивает себя на члене Таджимы, с каждым толчком судорожно втягивая воздух, в его движениях сквозит отчаяние, словно он пытается найти опору в этом вихре чувств. Его голова запрокинута назад, обнажая бледную шею, на которой пульсирует вена, словно живая нить, связывающая его с жизнью. Безумствует, стоит Таджиме лишь дернуть бедрами, плетя собственный ритм похоти, разбивая отлаженный такт – и это чертовски несправедливо, протестует в нем упрямый ворон. Буцума всегда был хорош в контроле, умел сдерживать свои эмоции и желания, но Таджима, как никто другой, умел разрушить эти стены, обнажить его истинную сущность. Он ненавидит и обожает его за это. И вот уже Буцума стоит на коленях, могучие бедра напряжены до предела, мышцы играют под кожей, дрожат в предвкушении, когда Таджима грубо хватает его за ягодицы, притягивая к себе вплотную. Спазм сжимает горло, Буцума отчаянно пытается сдержать рвущийся наружу стон, в то время как Таджима жадно обжигает поцелуями его шею. Поцелуи становятся все более требовательными, все более болезненными. Таджима кусает, царапает, оставляет багровые следы, словно дикий зверь, метящий свою добычу. Буцума чувствует, как его тело обмякает под властью этих прикосновений, как его воля растворяется в страсти. Буцума рычит в унисон с ликующим трелям Таджимы, который торжествует, словно именно он сломил эту неприступную крепость. Мысль эта, впрочем, мимолетна, когда Таджима резко поднимает Буцуму, оставляя внутри лишь самый кончик своего естества. Он дразнит, мучает его, наслаждается его муками. До последнего вздоха Буцума готов отрицать, что звук, вырвавшийся из его горла, был жалким скулежом – особенно в тот момент, когда Таджима наклоняется и невесомо целует прямо в ту печать, которую он выжег на сердце Буцумы много лет назад. Он помнит тот день, как сейчас. Боль, жар, связывающая их кровь. Это был ритуал, скрепляющий их связь, делающий их единым целым. Новое ощущение прорастает в тот же миг, когда губы Таджимы касаются его кожи: крошечная искра возгорается, превращаясь в лесной пожар, охватывающий все тело Буцумы – всепоглощающий, ненасытный, воплощение его любви и признания. Внезапный жар отвлекает, и Буцума оказывается совершенно не готов к тому, что Таджима резко подается вверх, входя до самого основания, заставляя его судорожно раскрыть рот и издать хрип, против воли. Он чувствует, как его нутро растягивается, как каждая клеточка его тела наполняется жаром. Боль смешивается с удовольствием, создавая невыносимую, одурманивающую смесь, от которой кружится голова. — Вот так, моя Сладкая Песня, — мурлычет Таджима, — пой для меня. Он чувствует, как Таджима обнимает его, прижимает к себе, словно боясь отпустить. Его дыхание обжигает кожу, слова ласкают слух. Вцепившись в бедра Буцумы, он задает жесткий ритм, толкаясь все сильнее и быстрее. Ласкает ухо, обжигая низким, утробным рыком: — Пой! — Ч-чит! — задыхается Буцума, голос сдавленный и напряженный, принимая в себя Таджиму снова и снова, ощущая, как пульсирует метка на его сердце. Она горит ярче с каждым толчком, напоминая о их связи, о их общей судьбе. Таджима лишь смеется в ответ, хрипло и надломленно, сжимая Буцуму в объятиях. — Так хорошо, — шепчет Таджима, осыпая его дифирамбами. — Так хорошо, моя Сладкая Песня, ты даришь мне свое сердце, свою кровь, свой клан и жену… ты — все, чему я поклоняюсь и что обожаю. Каждое слово – удар, каждое признание – ожог. Буцума чувствует, как его сердце сжимается от нежности, как его душа наполняется любовью. — Блять… — Буцума судорожно хватает ртом воздух, пытаясь совладать с накатывающей волной наслаждения, его уши пылают от грязных слов, которыми Таджима осыпает его, словно драгоценностями. Эти слова – не просто похвала, это признание его ценности, это обещание вечной любви. — Пой, — вновь мурлычет Таджима, растягивая губы в дикой улыбке, его глаза вспыхивают багрянцем, словно шаринган в действии. — Пой. Это приказ, это мольба, это признание его силы. Буцума выгибается в пароксизме экстаза, и рык, вырвавшийся из его горла, сливается в протяжную песню Таджимы. Их голоса сливаются в единый поток, наполняя лес дикой, необузданной страстью. В этот момент они – одно целое, неразделимое и вечное. И Буцума, наконец, чувствует себя победителем, потому что у него есть Таджима, и он принадлежит ему.