Сладкая Песня в Ночи

Погоня длится недолго, как и всегда, когда Таджима разгневан. И если Бутусма в чём-то и преуспел, так это в умении без труда взъерошить перья, практически не прилагая усилий. Он был мастером саркастических замечаний, двусмысленных комплиментов и невинных провокаций, которые, как по волшебству, доводили Таджиму до белого каления. Тело Буцумы усеяно шрамами, которыми этот трижды проклятый ворон так щедро наделил его за эти годы, чтобы это доказать. Каждый из этих шрамов был напоминанием о их бурной истории, о битвах, которые они вели, и о страсти, которая их связывала. Не то чтобы это было совсем однобоко, Бутусма достаточно взрослый, чтобы признать хотя бы это. Тело Тадзимы тоже усеяно шрамами, Буцума должен это знать, он сам их себе нанёс. В их отношениях всегда присутствовала эта дикая, необузданная энергия, которая заставляла их сталкиваться лбами, но в то же время притягивала друг к другу, словно магнитом. Внутри Бутусмы горит огонь, начинающийся прямо над печатью на его сердце, созданной из добровольно отданной крови. Печать, которая связала их судьбы воедино, сделав их неразрывно связанными, как два крыла одной птицы. Эта связь была одновременно благословением и проклятием, она даровала им силу и мудрость, но также приносила боль и страдание. В тот день Бутусма пошёл поплавать и вернулся с тем, что, как он полагал, станет удачным шансом изучить живого тэнгу. Он не ожидал, что эта встреча изменит его жизнь навсегда. Печать на сердце горела и пульсировала, лишая Буцуму возможности нормально дышать. В тот момент, на берегу реки, много лет назад, Бутусма слышал только прерывистый стук сердца Тадзимы, бившегося в унисон с его собственным, пока наконец не успокоился, сильный и ровный. Он чувствовал, как их жизненные силы переплетаются, как два потока, сливающиеся в один. Тогда Буцума не знал, что это значит, он чувствовал только жгучую боль от только что наложенной печати и стук двух сердец, так напоминающий взмах крыльев. Он был напуган и сбит с толку, но в то же время чувствовал странное влечение к этому незнакомому существу, которое теперь было частью его самого. Ночной воздух пронзает пронзительный крик, чуть не лопнув барабанные перепонки Бутусмы, отвлекая его от воспоминаний и отвлекая на насущные дела. Таджима расстроен, и скоро Бутусме придётся нести это бремя. Он знает, что гнев Тадзимы подобен лесному пожару, он быстро распространяется и уничтожает всё на своем пути. И Буцуме предстояло стать его главной целью. Он набирает скорость, не тратя ни капли чакры, по крайней мере, пока, ведь даже её небольшой заряд мгновенно превратит Бутусму в маяк, призыв к Таджиме следовать за ним, пока Буцума пробирается в самые чащи леса. В данный момент Буцума беззащитен, но не желает долго оставаться в таком положении. Он знал, что Таджима приближается, и ему нужно было использовать все свои навыки, чтобы остаться в живых. Он пробирается сквозь редкие участки леса, направляясь на север, не смея остановиться ни на мгновение. Растительность становится гуще, и вскоре расстояние между стволами деревьев уменьшается. Вдалеке Буцума слышит взмахи огромных крыльев, но понимает, что у него всё ещё есть шанс ускользнуть от Таджимы – в конце концов, он не слышал боевого клича. Это давало ему небольшую надежду, что он сможет перехитрить своего разъяренного партнера. Буцума набирает скорость, осознавая, какой шум он издаёт каждый раз, когда его сандалии касаются лесной подстилки. В детстве, до самого зрелого возраста, за ним гнался безумный тэнгу, и это вынудило Буцуму научиться не использовать чакру. Этот навык был одновременно и благословением, и проклятием: чем дольше погоня, тем сильнее злился Таджима, и это делало его невыносимым. Но это также доказывало, что он может одолеть его, заставить стараться. Но удовлетворение от того, что Таджима потрудился, – вот в чём заключается удовлетворение Буцумы. Зная, что Таджима прикладывал всю свою силу, чтобы успеть за ним, этого было почти достаточно. Лёгкие Буцумы болят, дыхание быстрое, он вдыхает через нос и выдыхает через рот. Мышцы ног вскоре начинают дрожать, и Буцума всё равно отказывается даже думать об отдыхе. Призрачный шанс ускользнуть от Таджимы до первых лучей солнца – это то, что Буцума не упустит. Таджима знает, что поставлено на карту, возможно, даже лучше, чем Буцума. Он знал, что эта погоня – больше, чем просто разрядка гнева. Это был тест, проверка их связи, проверка их верности друг другу. Буцума резко поворачивает, перепрыгивая через толстые, извивающиеся корни деревьев и всё, что мешает ему сбежать на лесной подстилке. Он направляется всё ближе к сердцу леса, где тьма окутывает и поглощает его; Таджима будет недоволен, ведь он эгоистичен и по-детски не желает, чтобы даже лес поглотил Бутусму целиком. Он хотел быть единственным, кто владел Буцумой, единственным, кто мог его видеть, чувствовать и любить. Именно поэтому Буцума толкается сильнее, дольше и быстрее, и ухмылка играет на уголках его губ, когда он жадно глотает воздух. Еще немного ближе. Визг, пронзительный и резкий — нет, не визг, а боевой клич, быстро приближающийся. Это был сигнал, предвещавший неминуемое столкновение. Когда Таджима врезается в него, Буцума почти готов к этому, резко останавливаясь, чтобы попытаться упереться ногами в землю и принять на себя вес Таджимы, но слишком поздно. Падая, он задевает плечом дерево, и Буцума, стиснув зубы, рычит на Таджиму, который лишь рычит в ответ, его бесящий шаринган активен – чёртов обманщик. Он был готов пойти на все, чтобы победить, даже если это означало нарушить их негласные правила. Вечно не желающий уважать их негласные правила; всегда готовый обманом добиться своего, если его вынудят. Это была одна из тех вещей, которые больше всего раздражали Буцуму. Они падают на землю, свалившись в кучу, и Буцума тут же начинает бороться с Таджимой, пытаясь как можно быстрее одержать верх. Это выглядит некрасиво и неприлично с их стороны, демонстрируя зубы и когти. Они действовали по самым первобытным своим инстинктам, забывая о своем статусе и своем достоинстве. Таджима отступает, не сводя глаз с укуса, оставленного Акой на губе Буцумы, и царапин, которые она намеренно оставила на его лице. То, что Буцума вернулся с этим, заставило его закипеть от ярости. Он кричит, и вибрация отдаётся до самых костей Бутусмы, побуждая его бороться ещё сильнее. Буцума хватает Таджиму между бёдер, крепко сжимает их и скручивает в кувырок. Он хотел напомнить Таджиме, что он принадлежит ему, что никто не может прикасаться к нему, только если он не позволяет. Они царапаются, кусаются, визжат и шипят, выставив наготове клыки и когти, и лишь луна и деревья с их узловатыми корнями свидетельствуют об их детской дерзости, из которой они так и не выросли. Кровь бежит по венам, а сердца, как и в тот самый первый день их встречи, бьются в унисон, как одно целое. В этот момент они были единым целым, связанным своими ранами, своей страстью и своей любовью. Когда ему наконец удаётся как следует схватить Таджиму за волосы, Буцума победно смеётся. Грудь тяжело вздымалась, лёгкие жадно хватали воздух. Всё его тело поёт от предвкушения, от адреналина погони и от жара битвы. Таджима лежит грудью на земле, щёлкая крыльями и пытается помочь ему сбросить Буцуму, но хватка Буцумы крепка и неумолима. Он чувствовал, как Таджима пытается вырваться, но он не собирался его отпускать. «Сдавайся», — требует Буцума. Он знал, что Таджима не сдастся так легко, но ему нужно было услышать это, нужно было почувствовать, что он контролирует ситуацию. Таджима издаёт трель, перья взъерошены и шевелятся. Его тело расслабляется, но крылья говорят о совершенно ином: Буцума не дурак. Он знал, что Таджима что-то замышляет, и он должен быть готов к этому. «Сдавайся». Буцума двигает бёдрами в такт Таджиме, плавно и эффективно противодействуя попыткам тэнгу сбросить его, уже готовый к тому, что крылья Таджимы захлопают в такт его попыткам удержаться на месте. Буцума ещё сильнее сжимает бёдра Таджимы своими бёдрами. В какой-то момент они дышат вместе, их сердца колотятся в груди, синхронно. В этот момент они были едины, связанные своими дыханиями и своими сердцами. И тут начинается трель. Песня, которая зарождается глубоко в груди Таджимы, прижатой к лесной земле, с рукой Бутусмы, всё ещё запутавшейся в его волосах, с неумолимой хваткой. Перья крыльев Таджимы широко расправлены, высоко выгибаясь, лаская лицо Буцумы. Это была интимная ласка, признание любви и подчинения. Таджима снова меняет позу, сильные, жилистые мышцы спины двигаются под нежной кожей. Не смущаясь, Буцума продолжает тереться об неё, его член уже наполовину встал с того момента, как погоня началась по-настоящему, визги Таджимы пронзают ночное небо, а ноги Буцумы ритмично ударяют по земле, лавируя между деревьями. Это был дикий и страстный танец, исполняемый только для них двоих. Таджима продолжает петь, его пение дополняется трелями и свистом. «Сдавайся», — снова требует Буцума, у него текут слюнки, когда Таджима снова ёрзает, поворачивая лицо, чтобы одарить Буцуму грязной улыбкой, и продолжает петь. Буцума сдерживает стон за стиснутыми зубами, когда Таджима снова двигает бёдрами, на этот раз в тандеме с Буцумой, вжимаясь своим членом в поясницу Таджимы. Песня переходит в тихое щебетание и щебетание, ласковое и нежное. Таджима высовывает язык, чтобы облизать кровоточащую губу, губы растягиваются в хищной ухмылке, от которой сердце Буцумы замирает. Это было признание поражения, но также обещание чего-то большего. «Я сдаюсь тебе, моя Сладкая Песня», — Таджима почти мурлычет, его тело становится совершенно расслабленным под телом Буцумы. Он уступает ему контроль, признает его власть над собой. Почему-то Буцума не чувствует себя победителем.