И запах твой, и дыхание твоё — всё внутри меня горит

Минхо выныривает из мыслей — слишком резко, будто из сна. Дочки рядом нет: не тянет за штанину, не лепечет по-своему, не теребит шубку Суни и не дёргает Берри за ушки. В доме слишком тихо с учётом того, что в этом самом доме есть ребенок. Осознание, что с Юнхи могло случиться всё, что угодно, обдаёт его мурашками по спине и холодным потом на шее. Убавив огонь на плите, он пытается думать рационально: где сначала искать непоседливую малышку и как удержаться от паники. Вряд ли ванная: туда Юнхи заходила только с кем-то из них, чаще всего с Чаном. В своей детской ей было уютно, но чаще, если кто-то был дома, она предпочитала держаться рядом. Погодите-ка. Сегодня же Чан дома! Минхо тенью скользит к их спальне и, не останавливаясь на пороге, приближается к Чану, сидящему на кровати, скрестив ноги. По силуэту маленького тельца и руке, бережно поддерживающей спину и бедро, ясно: дочка у Чана. Но Минхо хочет убедиться наверняка. Поэтому он и оттягивает ворот худи, заглядывая в полумрак, пока его тут же обдаёт родной запах моря. Внутри — Юнхи, сладко сопящая, с надутыми губками, похожая на Чана до невозможности. Сдержать умилённую улыбку и фырканье не выходит: — Я не понимаю почему она так к твоему животу привязана? Появилась то она из моего на минуточку, а тянется всё время к твоему идеальному прессу! Ему самому только предстоит провести много часов в зале, чтобы восстановить прежнюю форму, так что пока он может лишь оставлять следы на рельефе Чана. Не то чтобы кто-то из них был против, конечно. Минхо не понимает — и это говорит в нём омега, — привязанности дочери к холодному чреву отца-альфы, когда рядом его собственный — тёплый, привычный, всё ещё мягкий после беременности. Чан улыбается ярко и светло, цепляет его за руку — ту самую, что недавно сжимала ворот, — и притягивает ближе. Заставляет наклониться и целует в уголок губ мягко, сладко. У Минхо от этого сердце сбивается с ритма и уходит в дикий галоп. — Вся в тебя, чаги, — ласково замечает Чан, глядя снизу вверх своими невозможными глазами. — Если бы не мой пресс, то познакомились бы мы с тобой гораздо позже… — Это всё Хенджин! Он меня толкнул, я поскользнулся и впечатался лицом в твою стиральную доску вместо живота! Минхо изо всех сил пытается не краснеть, но выходит отвратительно. Их знакомство точно берёт Гран-при среди всех неловких ситуаций в жизни Минхо. Со стоном он забирается на постель и утыкается носом в поясницу Чану, пока крупная ладонь не накрывает его бедро. Тяжёлый вздох срывается сам собой — он ещё не готов даже гипотетически объяснять Юнхи, как всё было. Ну не скажешь же ребёнку: «Твой папа без футболки мыл чужую машину ради благотворительности, а дядя Хенджин махал своими бесконечными руками так, что я потерял равновесие. И упал лицом в пресс твоего отца. Нос чудом уцелел». Он то даже родителям не рассказал, что уж тут о дочери говорить. — Чаги, я буквально чувствую твой дискомфорт, — отзывается Чан и выпускает успокаивающий феромон, мягко поглаживая пальцами бедро. — Ну было и было, чего ты так остро реагируешь? Ты единственный омега, настолько мной очарованный, что не устоял на ногах. — Бан Кристофер Чан! — разъярённо шепчет Минхо и садится, шлёпая того по плечу. — Ты невыносим, альфа сраный! — Минхо, язык, — тихо, но твёрдо обрывает тот, перехватывая поудобнее дочку и поворачиваясь к нему; смотрит строго, — не при ребенке. Даже спящем. Минхо фыркает и в отместку бросается вперед, чтобы ловким скользящим движением прихватить зубами мочку уха. — Ох и нарываешься же ты на хорошую трёпку, омега. В интонации Чана слышится слишком многое, и Минхо чувствует, как вспыхивает ушами. Гормоны шалят в преддверии течки, и даже невинные слова отзываются внутри слишком ярко. Он тяжело сглатывает и отползает к изголовью кровати, обнимая подушку и пряча в неё половину лица. Запах Чана, его морской аромат с каждым вдохом становится тяжелее, насыщеннее, наполняясь густой солёностью и влажной теплотой, будто перед самой бурей. Минхо едва ли понимает, что происходит: тело реагирует быстрее мозга. Волна возбуждения прокатывается, оседая теплом внизу живота, отзывается медленной пульсацией между ягодиц. — Альфа, — отзывается он и ловит тёмный взгляд, от которого ток желания пробирает до самых костей. Других слов у него нет, лишь вязкая слюна заполняет рот в потребности попробовать на вкус кожу или… Ох, от одной только мысли принять горячий и тяжёлый член в рот, Минхо едва слышно выдыхает стон. Ему не нужно принюхиваться, чтобы понять, что собственный запах наполняется смолистой сладостью, полностью обнажая его состояние. — Я уложу дочь и позабочусь о тебе, чаги, — низким голосом произносит Чан, перехватывая удобнее Юнхи и аккуратно поднимаясь на ноги. Минхо медленно кивает и тоже поднимается на ноги, чтобы подготовить для них постель. Нужно занять себя чем-то, чтобы окончательно не потеряться в возбуждении. Пальцы цепляют верхнее одеяло, которое им совершенно точно не понадобится и которое не хочется испачкать. Он старается дышать глубоко, успокоиться. Его реакция острая для одной брошенной больше в шутку, чем всерьёз фразы, но… Кажется, его суть омеги решила всё за него самого. И да, в подтверждение этого из груди рвётся призывный стон, а подрагивающие руки поддевают резинку домашних штанов вместе с бельём и спускают их, заставляя упасть на пол. Холодный воздух касается кожи, вызывая мурашки. Сняв тёплую рубашку, он решает оставить широкую футболку, что принадлежит Чану, на себе, и взбирается на постель. Остаётся у края, сразу податливо раскрываясь в позе лягушки. Мышцы чуть тянет с непривычки, но это ничего, главное, что так удобнее: его альфа вернётся и сразу сможет войти в него. Если повезёт, конечно, и тот не захочет с ним поиграть и растянуть собственное удовольствие. Но даже понимая, что так и может произойти, потребность быть хорошим, заслужить внимание без долгих прелюдий и пыток растёт с каждым вдохом. Минхо потирается щекой о простынь и вздрагивает, когда слышит как закрывается за Чаном дверь. — Чаги, — хрипло роняет Чан и шумно сглатывает, в несколько широких шагов сокращая расстояние между ними, — настолько нуждающийся котёнок?.. — Пожалуйста, альфа, — просяще отзывается Минхо и тонко всхлипывает, когда ощущает ладонь, что задирает футболку и укладывается на выгнутую поясницу. — Ты так нужен мне… От раздавшегося рычания он скулит и жмурится, вскидывая задницу выше, ощущая, как течёт и пульсирует анус. Ему так сильно нужно! Внутри пусто, и нужно заполнить членом, узлом!.. Минхо ловит себя на панической мысли, что его состояние — это всё-таки течка, но тут же одёргивает себя: рано. Тем более каким бы чувствительным он не был, но сознание всё ещё оставалось более чем трезвым, пусть и плыло. Медленно, как нарастающее волнение, аромат моря перед бурей заполняет воздух между ними, отчего мурашки колюче пробегают по коже. Чан возбуждён. Осознание этого заставляет его снова застонать — тихо, призывно, — и попытаться развести ноги ещё шире, хотя дальше некуда. Прикосновение пухлых губ к ягодице вызывает волну дрожи и сбивает сердце с ритма. Лицо Чана настолько близко там, где нужно его внимание сейчас больше всего, но он медлит, медлит, и от этого жар только сильнее иссушает самого Минхо. И это должно чувствоваться — не может не! — потому что собственный запах вместо привычной сдержанной сухости и «припылённости» сейчас полон влажной насыщенности и тягучести. Тяжело сглатывая слюну, он едва не кричит, когда Чан наконец касается языком его уже приоткрытого кольца мышц. — Чан-и, — зовёт несдержанно Минхо и сжимает в пальцах простыню, припадает грудью к постели, — Чан-и!.. — Да, чаги, — хрипло отзывается Чан и нежно с легчайшим давлением гладит подушечками пальцев края, лишь едва-едва проникая на фалангу, — да, душа моя… Это слишком изощрённая пытка. Минхо мало. И он уже готов хотя бы попытаться выпустить клыки, но как и всегда — альфа чутко ловит его состояние и перестаёт играть, вставляя до самых костяшек и снова целуя ягодицу. — Такой хороший для меня, чаги, — роняет похвалу Чан и поглаживает напряжённое бедро пальцами, успокаивая, — разве могу я мучить своё сокровище, что подарило мне нашу прелестную малышку? Ты был таким сильным, чтобы она появилась на свет, чаги… Но не буду скрывать, что мне нравилось, и когда она была внутри тебя. Ты был полон мной постоянно и все видели это… Смущением и возбуждением ошпаривает, как кипятком, — омывает лицо, шею и грудь. Всё, что говорит Чан, слишком вгоняет в краску. От грязных откровений хочется спрятаться, но… Родные пальцы знают его очень хорошо, поэтому связные мысли с каждым шумным от количества смазки толчком покидают его, оставляя только потребность в полноценной близости. В том, чтобы Чан его взял, наполнил собой, связал, позволяя снова понести от него, с каждым днём становится всё округлее, от растущего щенка внутри… Минхо всхлипывает и закусывает губы, когда ощущает жадный язык, что собирает потёки смазки вокруг пальцев. — Альфа, — вырывается сухое и царапающее горло, — прошу!.. Мгновение — и Чан, прижавшийся к нему кожа к коже, скользнувший так правильно членом по ложбинке, выбивает остатки человеческого и воздух из лёгких. Теперь уже стоны слетают с губ помимо воли и тут же крепкая ладонь накрывает рот, мешая вырваться звуку. — Ты ведь будешь тихим, чаги?— прижавшись губами к покрасневшей ушной раковине урчит Чан и добавляет, пуская в голос того тёмного тона, от которого омега дрожит и готов наизнанку вывернуться, — ты же не хочешь разбудить своими криками течной сучки нашего детеныша, правда? По телу Минхо проходит заметная дрожь, а глаза закатываются от вспыхнувшего во всём теле спазма возбуждения. Чан всегда заботливый, трепетный и нежный муж, в постели иногда вёл себя, как дикое животное. Оставляя синяки и засосы, заливая спермой так, что из него натурально текло, если они решали обойтись без узла. И каждый раз в такие моменты даже сам Минхо тёк, как будто наступала течка, раздвигал покорно ноги и наслаждался каждым мгновением. И плевать было на то, что во всех комнатах — звукоизоляция, и дочь даже теоретически не может их услышать. Грубость Чана будоражит. Нажимает на нужные кнопки и вызывает правильные реакции. Наверное, поэтому Минхо на чистой своей омежьей упрямости поворачивает голову, чтобы поймать чёрный взгляд и провокационно выдыхает: — Так заткни меня, — и ощутить первый медленный толчок, заставляющий протяжно блаженно выдохнуть. И следующее за ним плавное скольжение мокрых от его собственной смазки пальцев в рот, которые он тут же начинает посасывать. — Жадный, — отзывается Чан и толкается резче, сразу беря хороший, средний темп, который им обоим нравится. — Любишь чувствовать себя заткнутым с обеих сторон, хм, чаги? Омега сходит с ума от властного тона, от члена, что активно входит в податливую, но тугую дырку, от пальцев, затыкающих рот. Хорошо. Правильно. Необходимо. Чан знает и умеет его трахать, знает, что если уткнуться лицом между лопаток и касаться губами — Минхо будет скулить. Даже через чёртову футболку ощущаются горячие выдохи и это заставляет мурашки бежать по загривку, а пальцы на ногах поджиматься. Но вдруг всё прекращается — остаются лишь пальцы, что впиваются в бока до боли, до синяков, что завтра расцветут на коже диковинными цветами, и размашистые движения таза до звучного хлопка яиц о ягодицы. — Не смей кричать, — предупреждает Чан, шумно дыша, и отвешивает шлепок, — ни звука, омега, наш детеныш спит. Его нельзя разбудить. — Я не смогу, — всхлипывает Минхо, тщательно контролируя уровень голоса, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, — альфа, я не… — Будь хорошим для меня, — давит Чан, выпуская феромон, от которого дышать становится тяжелее, а тело расслабляется вопреки желанию самого Минхо. — Слушайся своего альфу. И берёт совершенно невозможный темп, от которого у Минхо спирает дыхание и поджимается всё внутри в преддверии оргазма. У него не получится. Он тихонько скулит: едва слышно на выдохе. Паническая мысль, что он не выдержит и закричит, что нарушит приказ Чана, бьётся в черепной коробке испуганной птицей. Попытка спрятать лицо в постели ещё сильнее (подтянув подушку к себе и уткнувшись в неё) проваливается — его тут же настойчиво прогибают, крепко ухватив за чуть отросшие пряди на затылке. — Я чувствую, что ты близко, — урчит довольно Чан, — хотел бы я сейчас снова завязать узел и наполнить тебя, чтобы ты понес, омега. Но нам ведь нельзя, помнишь? Да, но от этого не менее обидно. Минхо хнычет. — Ты такой непослушный сегодня, — цокает Чан и снова шлёпает его. — Но я прощу тебе это, если ты сделаешь кое-что для меня. На мгновение Минхо дезориентирован: не понимает, что происходит, что задумал Чан и сможет ли он выдержать придуманное. Приходит в себя он лёжа на спине, с вздёрнутыми ногами на плечи и глядя в потолок. И… Чан снова в него входит, давит теперь уже на заднюю поверхность бёдер, втрахивая в постель. В том же жёстком ритме, от которого в теле ток плещется вместо крови в венах и искрит в кончиках пальцев искрами. Спрятаться некуда, вцепиться зубами тоже, чтобы сдержать звук, и Минхо стискивает челюсти, давя рождающийся звук в горле. Он так сосредоточен на этом, что даже не сразу замечает как пальцы Чана теперь сжимают его груди, мнут настойчиво, отчего удовольствием окатывает с ног до головы … И тут же догоняет, практически добивает горячий солёный морской аромат зашкаливающего возбуждения альфы. — Я не смогу… Много… Чан-а-а-ах! Но Чан слишком хорошо знает его пределы, поэтому и наклоняется к груди, берёт в рот сосок и начинает его посасывать, пока его бёдра всё ещё активно двигаются, а пальцы массируют правую грудь. Дыхание застревает в глотке — он точно сейчас закричит, у него не выйдет сдержаться… Этого критически много для его тела и сознания: собственный феромон вырывается бесконтрольно, разливается пряным запахом трав, в котором шлейфом тянется тонкая нотка горчинки, говорящей о дискомфорте. — Пожалуйста, альфа, — просит он безвольно, жмурясь, но от этого слезинки всё же скатываются по вискам, — позволь мне… Чан сдвигается выше по его телу, упирается ладонями по обе стороны от головы и целует. Нежно, чувственно, совершенно не так, как продолжает двигаться, стараясь уже явно довести до оргазма. Этот контраст окончательно ломает Минхо и он вжимается затылком в постель, сжимает челюсти, не издавая ни звука, и изливается между их животами так обильно, что капли долетают даже до подбородка. Его оглушает стук собственного сердца, поднять веки тяжело, но он делает усилие, чтобы встретиться на мгновение с глазами Чана, что активно дрочит себе, пожирая его взглядом. — Альфа, — срывается короткое с его губ и Чан кончает, добавляя спермы на живот и грудь Минхо. — М-м-м… Он и сам не знает, что хочет сказать, но, кажется, его понимают — целуют в уголок губ, шепчут ласковые слова, а успокаивающий феромон Чана, состоящий из аромата морской пены, сладковатого йода и мягкой прохладой воды, словно обволакивает каждую клетку его тела, растекается по коже и проникает внутрь, заставляя сердце биться медленнее, а мысли расплываться в тепле. Спать хочется так сильно, что даже стягивающиеся лужицы на коже — последнее, что его беспокоит. Но Чан не был бы Чаном, если бы не позаботился: он аккуратно подхватывает Минхо, следя за каждым его вздохом, относит в ванную, нежно смывает остатки смазки и спермы, мягко высушивает кожу полотенцем, прикасаясь так, чтобы не вызвать дискомфорта, а затем возвращает на чистую сторону постели. Поправляет надетые пижамные штаны, гладит по спине и плечам, чтобы Минхо снова почувствовал себя в безопасности и любви. Уже окончательно засыпая, зарывшись головой под подушку, Минхо думает, что, возможно, им уже всё-таки можно планировать второго детёныша. По крайней мере ему самому уже снова хочется ощутить под сердцем щенка.