Жизнь в дикой природе

Пока примоген Тореадор и все его медленно загибающиеся количественно подчинённые бурно обсуждали возможность расширения, Генри скучающе пялился в окно, стараясь найти хотя бы подобие красоты в бликах света, пляшущих на стекле. Его уже давно не интересовали проблемы клана и хотелось от этого мира только красоты и покоя, но ни того, ни другого ему не давали. Тореадоры, по его мнению, как-то измельчали: восхищались откровенной безвкусицей и тратили свои силы и ресурсы на фикцию. В последнее время всё стало настолько плохо, что в городе представителей клана осталось от силы штуки четыре, включая самого примогена и Князь всерьёз подумывал их расформировать в ближайшие лет пять-десять и просто взять под контроль лично. Для костяка Тореадоров, конечно, новость была катастрофичной, так что они активно искали потенциального птенца и размышляли, кто достоин чести подарить ему Становление, а также попросить об этом у Князя. Скрипача это всё интересовало мало (хороших музыкантов за последние лет десять так и не встречалось вообще), но для приличия он всё же послушал информацию о потенциальных претендентах, каждый из которых вызывал у него только зевоту: танцовщица, певец, художник и какой-то совсем уж одиозный мастер ковки. Певца всё пытались спихнуть на самого Генри, на что тот успешно отстреливался уже как лет двадцать работающей отмазкой с тем, что первый и последний его птенец сошёл с ума и начал находить прекрасное в убийствах, из-за чего пришлось — если вкратце — лично приобщить его к подобному виду искусства. Заводить себе ещё птенцов он не хотел. Может, от нежелания брать на себя такую ответственность, а может потому что в тот момент стало как-то больновато. В любом случае, он почтенно отсидел собрание клана и мгновенно укатил на поиски парочки ценителей музыки, которые бы с удовольствием подставили ему шеи. Сегодня как раз проходил благотворительный вечер в поддержку развития искусства, так что публика и даже, возможно, его личные фанаты, были весьма многообещающими жертвами. Кроме того, там обязательно бы кто-нибудь напился, так что можно было бы самому неплохо хлебнуть алкоголя и в очередной раз разочароваться в современном искусстве в целом. Так оно и вышло: куча народу в зале, пустые рассуждения и выступления юных талантов. Конечно, были там не только музыканты — художники, певцы и скульпторы демонстрировали своё мастерство в других залах. Генри же предпочитал тусоваться неподалёку от бара, куда слетались стайки его потенциальных жертв и планировался небольшой аукцион. Продавали на нём в основном картины и статуи, однако были и более необычные товары: музыкальные инструменты от местных мастеров, чья-то музыка или сценарий, ну или любительски отснятый фильм. Мужчина редко что-то брал, да и то обычно с эмоцией в духе «ну не такое уж и говно на фоне всего остального». Похожей мысли, видимо, придерживался его невольный сосед по бару, пробурчавший себе под нос: «Кубизм для пидорасов», когда выставили очередной лот. Скрипач повернул голову, увидев совсем не типичного посетителя: выглядел тот скорее как вылезший из какого-то третьесортного бара для «непризнанных гениев» домашняя рок-звезда, а не любитель светских раутов, на коем находился, вообще-то. У незнакомца были высветленные в седину волосы, яркие жёлтые глаза в угольной подводке и драные джинсы — буквально всё в нём кричало, что он выставлял напоказ своё бунтарство и, возможно, страшно гордился своей «нетаковостью». — Н-да? — скрипач усмехнулся, глядя, как тот без зазрения совести тырит из-под носа бармена стакан виски для другого клиента. — Почему же? — Ублюдский стиль, — парень, судя по виду и заплетающемуся языку, был уже порядочно пьян. — Издалека геометрически глазу приятно, а вблизи фарш. — Кубизм начинался с Пикассо, — заметил Генри. — Хуйня из-под коня, — резко бросил оппонент. — Во-первых, тогда ещё даже слова-то такого не существовало — стиль оформился только после случайной фразы Анри Матисса; а во-вторых, Пикассо ебучий фашист от мира художников. — Смелое заявление. И почему же? — Если ты посмотришь его ранние работы, то поймёшь, что он рисовал как все, мать его ёб. Да, был не по годам талантлив, но у него не было узнаваемого стиля. Потом он пизданулся в тогда невероятно модный импрессионизм — и уже тогда начал упрощать формы, бля, ну докажи мне, что ему было просто не лень? А потом он типа вдохновился африканскими масками и нарисовал шлюх из борделя. Только где африканские маски и где европейский бордель? Зачем их совмещать? Где идея? В чём суть? А когда он стал популярным, то в конец охуел и объяснял всё «типа не такой» перспективой и глубоким внутренним миром, я срал в него, блять. «Критик» огляделся, когда стакан опустел, и жестом подозвал бармена. Генри даже не поскупился купить этому случайному собеседнику ещё бокальчик, когда тот понял, что в карманах у него только дыры. — Кубисты низвели суть искусства в ёбаный ад, говоря о том, что нужно начинать с базы, то есть, с геометрии; использовали неправильные формы, типа смеясь над рационализмом. Они говорили о познавательной стороне искусства и уничтожили сложность в нём. И это, блять, после дадаизма, который считал своей целью показать ужасы войны через разложение в искусстве. Ты слышал про дадаизм? — В общих чертах, — уклончиво ответил мужчина. — Дадаисты обвиняли в войне сухой рационализм и холодную логику, тем самым делая насмешливые картины, полные мусора и хуйни, чтобы показать, что вот в такой период времени они живут. Ебучие блудоумы — искусство так-то аполитично по идее своей, — незнакомец скривился. — Мы низводим его до крошек, пытаемся распылить на атомы — оно не может так существовать. — Не желаешь покурить выйти? — мгновенно нашёл вопрос Генри. — Тут есть задний выход, там и поболтаем. Что расскажешь про Малевича? — Говноед со своим квадратом, — мгновенно взвился парень. — Чувак не мог в сложные формы и назвал это супрематизмом — потом кичился везде, что его никто не понимает. Пока тот ругал на все лады Малевича, скрипач аккуратно подтолкнул его в сторону выхода — оппонент сопротивляться не стал. А так как он был уже достаточно выпивший, то чуть было не закурил ещё в коридоре, даже не дойдя до улицы. — А сам-то ты кто? Мировых художников ругаешь, а добился чего? — мужчина выгнул бровь. — Я? Рисую порно в интернете, и у меня три тыщи подписчиков на моём патреон, — ответил собеседник. — А чё я ещё сделаю? Не надо на меня так смотреть. То, что я мудоёб, я не отрицаю. Проблема только в том, что секс продаётся лучше, чем искусство, а я так-то ещё жрать хочу и иногда раскошелиться на выпить. — А что для тебя искусство? — скрипач помог ему поджечь сигарету. — Сейчас активно продвигается идея, что это замершее в пространстве описание чувства, которое может быть любым. — Поебень это, ссыкливое оправдание, — сжав в зубах сигарету пожаловался седой. — Чуть ли не все говорят о том, что искусство создано для того, чтобы сохранить вот это вот бесконечное-вечное. Нахуя бесконечно вечному ощущение, как ты свою музу трахал?! Ты, бля, для бесконечно вечного кто? Ему, сука, что с твоего мимолётного ощущения? С какой целью ты его хочешь сохранить? Если для себя, то ради какой пизды ты выпячиваешь эту эмоцию перед всеми? А если для других, то почему они должны ловить с неё восхищение? — он смачно плюнул на асфальт. — Всё это проституция нарциссизмом, вот и всё. — А свои картины у тебя есть? Ну, кроме порно. Может, то, что ты назвал бы искусством? — Ну… — тот смущённо почесал щёку, — есть парочка. Но я уже давно ничего такого не писал. — Покажешь? Почему не пишешь больше? Когда парень начал листать фото на смартфоне и наклонился к нему поближе, чтобы показать что-то, Генри ловко цепанул его за край кожаной куртки и впился в шею — тот охнул и обмяк в его руках, роняя девайс. Как и все люди он даже машинально откинул голову и подался сильнее к приятному ощущению. Мужчина не стал пить слишком много, хотя выглядел тот крепким — сказывалось то, что художник был пьян настолько, что скрипач даже подивился, как тот ещё держится на ногах и в состоянии вести серьёзные разговоры. После укуса собеседника пришлось прислонить к стенке и слегка побить его по щекам, чтобы привести в чувство. Тот же осоловело хлопал глазами и пытался собраться с мыслями, когда Генри скользнул взглядом по его фото и подал телефон. — Красиво, — произнёс он. — Идейно. Парень неловко улыбнулся и, покосившись на фото, тяжело ухнул: — Я бы ещё пообщался, мужик, но, кажется, перебрал. Сорри, чувствую себя крайне хуёво сейчас. — Ты так и не сказал, как тебя зовут, — миролюбиво хмыкнул скрипач. — Та нахуя оно тебе? — махнул рукой незнакомец. — Попиздели и больше никогда не увидимся. Ты вон какой важный, в рубашке — давай не портить ощущение от нашего смолл-толка знакомством, которое никогда не станет серьёзным. — Посмотрите, какой пафос, — фыркнул Генри и подал ему визитку. — Мне, может, понравился твой поток сознания? Позвони, как захочешь ещё поболтать. Кроме того, ты не ответил, почему больше не пишешь картины — ты довольно талантлив, не лишай мир этого. У парня даже как-то на секунду просветлел взгляд — он слабо улыбнулся, повертел визитку в руках и сунул её во внутренний карман. — Лэй. Лэй Ифань, — художник протянул ему руку. — Просто Генри, — хмыкнул скрипач, крепко её пожимая.

***

Пробуждение у Лэя не задалось: ужасное похмелье и горечь от жалости к себе смешались в великолепный коктейль из ненависти и раздражения. До кучи весь день из башки не выходило знакомство с тем мужиком, с которым он болтал вчера на благотворительном вечере. Парень вообще очень смутно его припоминал, но у него осталось приятное ощущение того, что они отлично поболтали. Встречаться с ним ещё раз Ифань не хотел и вообще подумывал выкинуть визитку, но финансовая дыра, в которую он залез из-за своей наркозависимости подталкивала не только к работе, но и к активному поиску новых финансов, а мужик, похоже, был меценат и являлся превосходным локомотивом в мир больших возможностей. Да и в целом они вроде приятно пообщались. Лишь бы только он не искал себе мальчика в постель: на такой локомотив Лэй согласен не был. Он постарался погуглить про Генри хоть какую-то информацию и найденное его весьма удовлетворило: действительно, меценат, богатей, любимец женщин, музыкант и просто искусствовед — он вызывал восторг и обожание почти у всех, кто с ним встречался. Но эти новости парня только оттолкнули: слишком уж подозрительно — либо он покупал отзывы, либо как-то затыкал рты всем неугодным. Вариант с тем, что Генри просто мог быть действительно приятным человеком, не рассматривался: по мнению Ифаня хороших людей в принципе не существовало. Вернее, те, кто им интересовался, в его мыслях по определению не могли быть хорошими. Художник тянул до вечера, прежде чем набрать номер на визитке: не хотел обо всём этом думать. Тем не менее, последние деньги ушли на закрытие долгов барыге, а в холодильнике мышь повесилась. Трубку снял дворецкий, который предложил ему подойти лично уже почти ночью, на что Лэй легко согласился: всё равно режим был сбит к чёрту. Апартаменты Генри располагались чуть ли не под облаками в одной из центральных высоток «Fallen Star», из чего парень сделал вывод, что тот не просто мажор, а прямо мажорище. Внутри всё было в стиле классического барокко, так что Ифань ощущал себя не в своей тарелке: больно уж всё роскошно. Даже дворецкий и горничная здесь выглядели богаче него — а он ещё и пришёл в драных джинсах. Парень предполагал, что это будет что-то вроде полуофициального вечера, на котором он расскажет о себе, покажет свои работы и просто создаст впечатление у хозяина дома, чтобы тот уже сам решал: надо ему возиться с таким кадром или же нет. Вызывать, однако, ложные ощущения Лэй не хотел: своей же башке будет дороже. Кроме того, Генри, кажется, понравился его агрессивный настрой и развязный внешний вид, даже если вдруг он счёл его потешным. Ифань был готов хоть клоунский нос надеть, если ему подгонят ресурсов и в него поверят. И как же он облегчённо выдохнул, когда музыкант вышел к нему не в накрахмаленном воротничке, а в махровом халате, лохматый и зевающий, будто только что проснулся. Целая гора напряжения упала с плеч Лэя, и он встал, чтобы поприветствовать нового знакомого и пожать ему руку. — Охуенные тапки, — вместо приветствия заметил он. — Спасибо, — хмыкнул Генри. — А чё сидишь? Эйк не налил тебе чаю? Идём. Сигары куришь? От такого резкого перехода парень слегка подрастерялся, но на все вопросы только покачал головой, однако хозяин дома всё равно вручил ему сигару «за знакомство». Ифань не очень хорошо знал, как вести такие переговоры, но начал вкратце с того, как здорово они поболтали вчера и аккуратно намекнул на то, что сфоткал все свои «настоящие» картины. Его опасения, что Генри искал себе скорее игрушку, развеялись, когда тот проявил интерес к его живописи и завалил кучей вопросов. Художник был очень рад поделиться своим видением на мир и искусство, так что рассказывал об этом с удовольствием. — Ты что-то совсем не пьёшь, — как-то машинально заметил Лэй, указав на виски в руках музыканта, в котором лёд уже растаял. — Палёный попался, что ли? — М? Нет, не палёный, просто я сосредоточен на нашей беседе, — тот улыбнулся в усы. — А что, ты разбираешься в виски? — Я? Нет, — парень рассмеялся. — Куда мне. Просто угощали пару раз. Слушай, всё это… круто, правда, мне очень лестно твоё приглашение. Я правильно считаю, что ты ищешь художника? Или… это просто вечер? Мужчина как-то очень странно на него посмотрел, так что Ифань снова напрягся, но виду не подал. — Можешь считать, что это два в одном, — он хмыкнул. — Только я очень требователен и могу сдёрнуть тебя в любое время ночи, так что… у тебя есть семья? суровая личная жизнь? много личных дел? другая работа? — Такое ощущение, что ты вербуешь меня в рабство. Нет-нет, с этим всё в порядке, я абсолютно свободен и могу быть доступен в любое время дня и ночи. Лэй посмеялся, но получилось как-то нервно, и он напрягся ещё сильнее. Стены дома вдруг стали давить, потрескивание камина из уютного превратилось в угрожающее, а взгляд дворецкого был таким, словно тот хотел его сожрать. Генри, сидящий рядом с ним на диване, вроде добродушно улыбался, но парню было как-то странно не по себе: он будто смотрел на серийного убийцу, который решает, какие его части тела он съест, а какие сохранит на память. Вся интуиция кричала о какой-то подставе, но Ифань списывал это на страх ответственности: он очень давно ни с кем всерьёз не работал, поэтому предполагал, что его психика просто пытается вернуться в более привычное русло. — Слушай, я… — художник немного натянуто улыбнулся, — наверное, хотел бы уточнить пару вещей, если ты предлагаешь работу… — Конечно, я тебя слушаю, — мужчина участливо подвинулся к нему поближе. — Хочешь официальный трудовой договор? Или про что ты? По какой-то абсолютно иррациональной причине Лэй тотчас захотел отодвинуться подальше и, желательно, вообще на другой край планеты. То, как музыкант к себе располагал — практически очаровывал лёгкой беседой, шутками и гостеприимством — почему-то больше пугало, и парень даже не мог сказать, почему. В любой другой ситуации он был бы рад поработать с таким человеком. — Нет, я не… эм… Я просто не совсем понимаю, зачем… зачем тебе вдруг может понадобиться моё присутствие ночью и… как работа с тобой может помешать моей личной жизни… — Ифань торопливо добавил: — Я имею в виду, что мои друзья поймут, если я покину их среди вечера, я с ними договорюсь. Но я правда не одупляю, зачем тебе художник в рандомный момент и… — Просто так, — скрипач дёрнул плечами и пристально посмотрел ему прямо в глаза. — Я эксцентричен, вот и всё. Парень почувствовал себя так, будто за ним наблюдает голодный тигр, в клетке с которым его заперли. Он неуютно заёрзал и потянулся к печенью, чтобы иметь легитимную причину немного помолчать, когда Генри вдруг встревоженно схватился за салфетку и оказался как-то совсем близко к нему. — Лэй, у тебя кровь, — он приложил салфетку к его подбородку. — Тебе плохо? Ничего такого Ифань до сей секунды не ощущал, но в моменте и правда вдруг почувствовал слабость и лёгкое головокружение; с другой стороны, как будто даже и взбодрился. Странное было состояние. Он схватился за салфетку, стирая кровь с подбородка — во рту ощущался сладкий металлический привкус. — Я… наверное, просто губу прикусил и не заметил. Я иногда так делаю, когда нервничаю, — художник издал смешок. — Нет-нет, не переживай, всё в порядке. Просто сигара в голову дала. — А ты нервничаешь? — мужчина вскинул бровь. Лэй слегка фыркнул. — Немного. Всё же не каждый день тебя зовут побеседовать такие серьёзные люди, — он немного помолчал. — Знаешь, можно и без трудового договора, только давай тогда наличкой оплату, чтобы у налоговой вопросов не было. Ну или можно хитро оформиться через прикрученную мной донатную помойку к патреону — будет выглядеть, словно ты мне чаюху перевёл, и никаких проблем. Генри ухмыльнулся одним уголком губ, и парень для себя отметил, как же было легко и приятно с ним общаться. Всё же он был совсем не таким снобом, какие обычно приходили на благотворительные вечера. Вся тревожность у Ифаня улетучилась, и он с готовностью вернулся к обсуждению каких-то рабочих нюансов, не забывая разбавлять их юмором. Апартаменты вокруг снова стали уютными и тёплыми, так что художник окончательно убедился в том, что у него просто резко упало и сразу же поднялось давление от сигары. Генри был классным и весёлым — смеялся над его шутками, ни разу не выпятил своё высокое социальное положение и даже не интересовался финансовым состоянием Лэя. Тот был этим более чем доволен: меценат ему нравился всё больше. Обычно подобные люди старались не связываться с теми, у кого не было высшего образования художественного университета или кто не обладал уже довольно стабильным заработком (хоть каким-то), и скрипач разительно от них отличался. Ифань не смог не сделать комплимент его моральным качествам и даже поблагодарил за предоставленную возможность, пообещав не подвести. — А у тебя нет соцсетей? — спросил он. — Просто там связываться удобнее. Я тыщу лет никому не звонил по телефону. — Соцсетей нет, — качнул головой музыкант. — Но, возможно, ты поможешь мне их завести. — А, да, ваще без проблем, чувак. Только… только давай в следующий раз? Блин, я даже не заметил, что уже три часа ночи, прости, ты, наверное, уже носом клюёшь. — Совсем нет. Ночь ведь — самое вдохновляющее время суток, — махнул рукой Генри. — Но если ты устал, то заходи завтра. Также, часов в девять-десять. — Да, хорошо. Я захвачу пива, какое ты любишь? — Любое. Но лучше лагер. — Забились. Лэй пожал ему руку и даже похлопал по плечу в процессе. Настроение по поводу грядущего было неожиданно оптимистичным и радостным, да и давно уже будто сгинувшее в небытие вдохновение словно задышало с новой силой. Наверное, просто не хватало ощущения стабильности, да и новых знакомств парень уж давно не заводил. Генри стал для него глотком свежего воздуха.

***

Генри, честно сказать, не думал, что гулить этого пройдоху придётся так скоро: он рассчитывал больше на природный шарм и магнетизм Величия. Тем не менее, Лэй, видимо, оказался очень чуток к вампирской природе — такое изредка встречалось у людей, так что в какой-то момент мужчина заметил, как он жмётся и мнётся, да и вообще выглядит так, будто пришёл в логово к злодею, а не просто поговорить. Теперь, впрочем, проблем не должно было возникнуть вообще: он и до этого был к нему расположен, а теперь ещё был склонен игнорировать странные факты о своём новом приятеле. На следующую же ночь художник с лёгкой руки перевёл их общение в близкое дружеское и рассказывал гору историй. Скрипач же лишь дивился тому, как тот умудряется влипать в такое количество ситуаций, а ещё хохотал: язык у Ифаня был острый, а речь изобиловала просто потрясающими речевыми оборотами и шутками, так что скучно ему не было. Они разговаривали о создании парадного портрета, а Лэй уточнял про материалы — он и сам не заметил, как стал больше наклонять голову, подставляя шею, и ближе садиться. Генри растягивал садить его на слишком сильные узы: не хотел, чтобы парень превратился в соглашающегося болванчика — а гули ведь обычно именно такими и были. Но, судя по всему, не этот. Даже когда пришлось напоить его второй дозой, в Ифане до сих пор не появилось ни капли подобострастия. Да, он стал больше восхищаться его действиями и заглядывать ему в рот, но в общих чертах его поведение почти не изменилось — только стал более настойчивым: всё звал его куда-то потусить или «попырить на закат под пиво вместе». Судя по всему, других близких друзей у него и правда либо не было совсем, либо было катастрофически мало. Музыкант уже выяснил, что у его подопечного были серьёзные проблемы с наркозависимостью, которую, однако, тот с лихвой поборол зависимостью новой: витэ. Ну и сам Генри, раз уж на то пошло, намекнул, что на периодические приёмы он глаза закрыть готов, а вот на постоянные — вовсе нет, так что новоиспечённый гуль слез с тяжёлых веществ почти сразу же. Пришлось немного его поконтролировать, но Лэй был с ним предельно честен, даже если хамил при этом. Скрипачу, однако, нравился его колючий характер: он как-то умудрился идеально вписаться в его мировоззрение. Художник, с одной стороны, был ему полностью лоялен и явно искал его одобрения, а с другой, не утратил страсти к жизни и собственную индивидуальность. Радовало, что дискуссии с ним оставались интересными, а не принимали однокалиточную сторону, когда Генри говорил что-то и с ним сразу же соглашались. У Лэя был сильный характер и он не испортился с бытием гуля — его домитору это доставляло удовольствие. Оставалось самое сложное: рассказать ему о вампирах и аккуратно намекнуть, что теперь он от него точно никуда не денется. Лэй сосредоточенно добавлял деталей наброску и периодически сверялся с зеркалом, вставая в нужную позу, чтобы чётче нарисовать человека со скрипкой в руке, когда в мастерскую зашёл сам заказчик. Парень уже привык к тому, что Генри активничает по ночам — он даже выделил ему отдельную комнату под мастерскую и спальню в своих апартаментах. Иногда у него бывали мысли, что это как-то… странно… но надолго они не задерживались. — Ты не голоден? — Генри хмыкнул, завидев на его губах радостную улыбку. — Несколько часов уже сидишь. — М? Нет, Эйк принёс мне ужин, — Ифань кивнул в сторону тарелки. — Но спасибо за заботу. Мужчина заметил, что тот почти пожирает его взглядом. Вряд ли художник это осознавал, но сейчас в его крови катастрофически недоставало витэ, к которому тот уже привык — неудивительно, что в последнее время Лэй был очень нервный и старался проводить с ним как можно больше времени. Даже выдумал для себя какой-то предлог по типу того, что так он быстрее закончит работу. Сам парень прямо сейчас ощущал какое-то нездоровое желание облизать своему работодателю шею, что заметно пугало даже его самого. Как минимум потому, что это был повод усомниться в знании себя и своих пристрастий. Да и в теле, раз уж на то пошло, сильно отдавалось напряжение, словно опять начиналась ломка, которую Ифань уже проходил не раз. Он посчитал, что за пару месяцев невозможно взять и бросить наркотики, так что списал это на ещё одну волну абстяка по отмене, которая делала настроение всё сквернее, будто это Генри был виноват в том, что не обеспечивал его крэком. От вида его ключицы почему-то судорогой сводило пальцы. — Что-то ты бледноват сегодня, — произнёс музыкант, проследя за его взглядом. — Да, я… — Лэй помедлил. — Не бери в голову. До сих пор отходосы после отказа. Обещаю, не сорвусь. Мужчина сочувственно похлопал его по плечу, отчего художник весь напрягся словно струна. — Хуёво тебе? Может, выпьешь? — Д… да?.. Да, давай, можно бухнуть и расслабиться немного. Наверное, я просто опять заработался. — Я не про алкоголь. Парень в непонимании выгнул бровь и вздрогнул от неожиданности, когда Генри на его глазах вдруг укусил себя в запястье, да так, что кровь побежала. — Эй-эй, это же опас… Ифань осёкся на полуслове, глядя, как густая жидкость медленно стекает по ладони его друга и капает на пол. Консистенция была больше похожа на карамель, чем на кровь, а тёмно-вишнёвый цвет совсем не вязался с классическим красным. Художник замер, даже выронил карандаш из рук, не замечая, как машинально облизывается, а зрачки у него расширились так, словно он смотрел на что-то настолько желанное, что за это можно и убить. Кажется, ещё немного, и он бы начал лизать с пола. — Ты же этого хотел? — мужчина внимательно смотрел, как тот неотрывно наблюдает за его рукой. — Давай, вперёд. Я разрешаю. Вообще, удивительно, как Лэй ещё держался, а не забил болт на все человеческие приличия — только заворожённо закусил губу до крови. Обычно на такой стадии люди уже особо не думали, что это странно — просто поддавались почти животному чувству жажды. — Чё за хуйня, чувак, это абсолютно больная тема, — запинаясь, ответил он. — Это какой-то твой фетиш? Голос, однако, был шатким: видимо, парень цеплялся за остатки разумности. Ситуация для него выглядела явно… нестандартно, и это ещё мягко говоря. Но судя по тому, как он буквально принюхивался и взглядом следил за каждым движением запястья, можно было сделать вывод, что даже такой хорошей выдержки надолго не хватит. Генри не стал над ним издеваться, так что просто сунул руку ему под нос и уже чётко приказал: — Пей. Кажется, только этого и не хватало, потому что отреагировал парень мгновенно: позволил себе отпустить ситуацию и педаль тормоза. Он вцепился в руку скрипача так, словно оторвать её хотел — облизал все пальцы (спасибо, что не откусил), чтобы не упустить ни капли, а в маленькую ранку на запястье едва ли не вгрызся. Мужчина даже слегка вздрогнул от такой решительности. Лэй же с каждой каплей всё лучше понимал, какая на вкус амброзия — вот именно такая. Ни на что не похожий вкус, который, однако, был настолько идеален, что вызывал взрыв эйфории. Даже абсолютно высокая толерантность ко всем видам наркотического кайфа не сыграла никакой роли. Парень так напирал, что умудрился оттеснить Генри куда-то к стене, ощущая, как с каждым глотком сердце бьётся сильнее, тело ликует от восторга, а все мысли стремятся куда-то вверх, к бесконечности. — Стой-стой-стой! Скрипач вцепился в его волосы и постарался оторвать от запястья, видя, что оголодавший гуль умудрился присосаться так успешно, что начинает сходить с ума. Ифань же на это отреагировал тем, что лишь прильнул к домитору ещё сильнее и начал неприятно покусывать его, пытаясь получить ещё. На пользу ему это бы явно не пошло, потому что у художника уже начались судороги от экстаза. — Да хорош! Мужчина отвесил ему такую пощёчину, что Лэй чуть не потерял равновесие, и поспешил зализать укушенную рану. Тот буквально на секунду замер, а потом вдруг упал на пол и заплакал. Генри на это представление смотрел не особенно впечатлённый, зная, что это просто побочный эффект передозировки, тем более что парню было не плохо, а наоборот — слишком хорошо. Ифань что-то подвывал в процессе, потом, видимо, перешёл к активной фазе действий: сперва бросился наводить порядок (только увеличил уровень энтропии в этой комнате), затем попытался что-то нарисовать в черновиках (измалевал почти весь свой блокнот портретами скрипача), бегал по комнате как ужаленный, чуть не прыгнул в окно, а под конец бросился на домитора с какими-то туманными целями — не то подраться, не то укусить, не то раздеть. Генри, впрочем, знал, что это пройдёт, так что терпеливо пережидал эту стадию, повторяя себе мысленно, что его новый гуль — парень в общем-то неплохой и сексуально в нём незаинтересованный; но будучи склонным к наркомании — а потому для эмоциональных эффектов витэ более податливый — мог сейчас в порыве ощущения бесконечной любви и принятия начать делать странные вещи. Например, попытаться его облапить, чтобы «слиться», начать предлагать себя, валяться у него в ногах или даже — в худших случаях — попытаться его убить. Просто от сильных эмоций. По счастью, Лэй даже неплохо справлялся — видимо, говорил о себе опыт — так что в основном просто бесоёбил как кот во время сна хозяев. Иногда мог кинуться в порыве чувств, но стоило его осадить словом и жестом, как он возвращался к нарезанию кругов по комнате. Скрипач даже не преминул снова из него выпить: больно уж много налакал из него художник. Спустя полчаса тот взял себя хотя бы под частичный контроль, только лихорадочно дрожал и иногда нервно подёргивался в сторону домитора, не сводя с него глаз. — Полегчало? — светски поинтересовался Генри, наливая ему немного выпивки. — Какого дьявола это было? — хрипло спросил Ифань, опрокидывая алкоголь в себя залпом. — Что ты сделал? Это какой-то новый синтетик? Он в очередной раз облизнулся, вздрогнув от остатков ощущений витэ на губах. — Нет, просто я вампир, — буднично ответил мужчина. — А ты решил выпить слишком много моей крови, потому что, видимо, оголодал так, что даже меня не услышал. Лэй посмотрел на него так, будто тот только что Иисусом представился. — Я серьёзно. Вот, решил тебя угостить, чтобы ты мог немного… приобщиться. Станешь сильнее, выносливее, ну и ещё… парочку плюсов поимеешь. — Мне кажется, что поимеешь скорее ты мне мой мозг, — парня всё ещё слегка потряхивало. Он неожиданно резко подвинулся ближе к скрипачу, закрыл глаза и начал трогать его лицо и плечи. — Какого хрена ты делаешь? — Блять, я надеялся, что просто сорвался, передознулся кисляком, и ты с таким объяснением мне привиделся, так что решил проверить. — Ну, ты действительно передознулся, только не кисляком, — вздохнул Генри, глядя, как Ифань до сих пор смотрит на него с нездоровым блеском в глазах. Эта ночь обещала быть очень долгой, так что скрипач на всякий случай бросил взгляд на часы, а затем задумчиво и на шею Лэя. Тот словно по команде наклонил голову набок, оголяя горло и сонную артерию — сам он, судя по всему, даже не понял этого. — Об этом я и говорю, — хмыкнул мужчина. — Просто сиди и слушай меня.