Абсцент в ультрамариновых тонах

Следующие несколько дней слились в одно бесконечное, ватное существование. Дазай просыпался, принимал свои розовые и белые таблетки, ел безвкусную еду и снова погружался в тяжелый, лишенный снов сон. Его воля, его знаменитый острый ум растворялись в химической апатии. Он почти перестал шутить. Его навещал доктор Соно — человек с внимательными глазами и спокойным, бархатным голосом. Он задавал вопросы о детстве, о Мафии, о «Вооруженном детективном агентстве». Дазай отделывался колкостями, но сила их потускнела. В одно утро, а точнее, после приема лекарств, дверь открылась, и вошли не медсестра, а те двое санитаров. — Время для физиотерапии, господин Дазай, — произнес один из них безразличным тоном. Дазай попыталось отшутиться: «О, наконец-то можно размять кости?», но его голос прозвучал слабо. Его грубо подняли с кровати и, не применяя открытой силы, но и не оставляя выбора, повели из палаты по длинному белому коридору. Они спустились на лифте на этаж ниже. Воздух здесь стал холоднее, а сладкий запах сменился запахом железа и хлорки. Его втолкнули в комнату без окон, с глухими стенами, обшитыми моющимся пластиком. Посередине висели четыре ремня для подвешивания, для фиксации запястий и лодыжек. В углу на металлическом столике лежали различные предметы, чье назначение не требовало объяснений. Доктор Соно уже ждал его, надевая тонкие латексные перчатки. — Сегодня мы начнем активную фазу твоего лечения, Осаму, — сказал он, и его голос был так же спокоен, как если бы он обсуждал погоду. — Твоё тело привыкло к боли, которую ты причиняешь себе сам. Оно научилось ее игнорировать. Мы должны переучить его. Показать, что боль — это не враг, а проводник к ясности. Дазая с силой подвесили за конечности и затянули ремни так, что он теперь висел. Впервые за долгое время в его груди шевельнулся холодный, живой страх. — Не сопротивляйся, — мягко сказал Соно. — Это бесполезно. Он кивнул санитарам. Первый удар кулаком в солнечное сплетение вырвал у Дазая стон и выгнал из легких весь воздух. Он повис на ремнях, задыхаясь. — Цель сегодняшнего сеанса — не причинить непоправимый вред, — объяснял доктор, пока санитары методично работали — удары приходились по корпусу, по мышцам бедер, по плечам. Это были точные, выверенные движения. Избегали лица, избегали жизненно важных органов. Но от этого не было менее больно. Каждый удар отзывался глухим гулом, пронизывая тело волной огненной агонии. — Цель — разрушить старые нейронные связи, связанные с твоим мазохизмом, и создать новые. Ты должен научиться бояться боли. Уважать ее. Кровь выступила на его губах после удара, задевшего зубы. Ее соленый, металлический вкус был единственным ярким ощущением в этом море тупой, разрывающей боли. Он пытался отключиться, уйти в себя, как делал это всегда. Но психотропные препараты в его крови обостряли чувствительность. Каждое прикосновение, каждый удар ощущались с невыносимой яркостью. Вата, в которую было завернуто его сознание, загорелась. Он не кричал. Он стискивал зубы, и сквозь них вырывалось лишь хриплое, прерывистое дыхание. Пот заливал ему глаза, смешиваясь с кровью на лице. В какой-то момент один из санитаров взял со стола короткую, гибкую плеть из черной кожи. Соно внимательно наблюдал. — Теперь, Осаму, сосредоточься. — сказал он. Плеть со свистом рассекла воздух и обожгла ему спину, прорезав тонкую больничную рубашку. Белая ткань мгновенно пропиталась алой кровью. Дазай вздрогнул всем телом, ремни впились в запястья. Второй удар последовал за первым. Третий. На его спине проступил четкий, кровавый узор. Боль была уже иной — острой, жгучей, невыносимой. И тут, в самый пик агонии, с его телом случилось нечто постыдное и необъяснимое. Волна жара, не имеющая ничего общего с болью, прокатилась по низу живота. К его ужасу и замешательству, он почувствовал интенсивную, непроизвольную эрекцию. Стыд, жгучий и острый, смешался с физиологическим откликом его тела. Его тошнило от самого себя. Доктор Сото заметил это. Его губы тронула легкая, понимающая улыбка. — Вот и прорыв, — прошептал он с одобрением в голосе. — Мозг, не справляясь с перегрузкой, ищет любую доступную форму разрядки. Даже такую. Ты начинаешь понимать истинную природу своего существа, Осаму. Боль и наслаждение — две стороны одной монеты. А ты…ты всегда был богатым человеком. Он сделал знак санитарам остановиться. Дазай, весь в порезах и ссадинах, трясясь от унижения и боли, беспомощно висел на ремнях. Химический запах комнаты теперь перебивал густой, медный запах его собственной крови. — На сегодня достаточно, — объявил Сото. — Отведите его обратно. И обработайте раны. Мы же не хотим сепсиса. Когда ремни расстегнули, Дазай рухнул на пол, не в силах пошевелить ни одним мускулом. Санитары грубо подхватили его под мышки и потащили прочь, оставляя на чистом пластиковом полу кровавый след. А доктор Соно смотрел им вслед с безмятежной улыбкой на лице.