Социальная мимикрия

Запах старой бумаги, выцветших чернил и надвигающейся грозы был единственной приемлемой формой парфюмерии для Уэнсдэй Аддамс. В библиотеке «Невермора» в этот час царила идеальная, гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и мерцающим светом лампы под абажуром. Она сопоставляла факты, связанные с загадкой Хайда, и расшифровывала дневник Гудхарта, когда её концентрацию, острую как лезвие бритвы, нарушил вибрационный гул. Не звук, а скорее ощущение, исходящее от радужного пятна в другом конце зала. Энид Синклер металась между стеллажами, словно загнанный зверь. Её обычно взъерошенные разноцветные пряди казались поникшими, а по лицу пробегала тень настоящей, животной паники. Это было настолько нехарактерно для всегда жизнерадостного оборотня вроде неё, что Уэнсдэй на мгновение отвлеклась от зашифрованных символов. Паника Энид была не того сорта, что вызвана проваленным тестом, а более глубокой, инстинктивной. — Синклер, твоё биополе нарушает мёбиус-ленту моих мыслей, — холодно констатировала Уэнсдэй, не поднимая глаз от пергаментных страниц. Энид вздрогнула, словно её ударили током, и подбежала к её столу, схватившись за спинку стула так, что костяшки пальцев побелели. —Уэнсдэй, ты ничего не слышала? О бале? О новом правиле? — Я намеренно фильтрую информационный шум этого заведения, — ответила Уэнсдэй, переводя взгляд на следующую строку. — Если ты имеешь в виду очередной ритуал бессмысленного социального спаривания, моё мнение о нём неизменно. — Это не просто бал! — прошептала Энид, понизив голос до тревожного шепота. — Его переименовали в Бал Лунного Цветка. И… всех обязали явиться в парах. Разнополых. Впервые за весь разговор Уэнсдэй медленно подняла на неё взгляд. В её чёрных, как смоль, глазах вспыхнула не эмоция, а холодная искра анализа. —Плодотворная почва для культурного регресса. И каким образом это касается нас? — Моя мама… — голос Энид дрогнул, и она обвела взглядом библиотеку, словно опасаясь, что её услышат. — Она нашла мне «подходящую партию». Лукаса Уэверли. Знаешь, того самовлюблённого альфа-щенка из стаи Когтя? Она думает, что это «исправит» меня. Заставит стать настоящим оборотнем. Если я не приду с ним, меня отчислят за нарушение устава и отправят в специнтернат «для трудных ликантропов». Это катастрофа! Уэнсдэй внимательно изучала её лицо, как энтомолог изучает редкий вид жука, застывший в бутоне. —Твой эмоциональный всплеск оправдан. Принудительная изоляция в среде, где царит примитивная идеология, действительно хуже, чем медленная смерть от скуки. — А тебя это не касается? — выпалила Энид, отчаянно ища в её глазах понимания. — Ты же не пойдёшь с каким-нибудь… Ксавьером? Или кем там? Мысль об этом вызвала лёгкую, почти незаметную судорогу на лице Уэнсдэй. — Меня не волнуют правила. — Я знаю, но наши родители замешены в этом! — нашла в себе силы возразить Энид. — Ты не станешь подчиняться такому дурацкому приказу и все будут показывать на тебя пальцем. И директор Уимс вызовет твоих родителей для «беседы». Уэнсдэй замерла. Угроза дисциплинарного взыскания и последующего контакта с родителями, которые непременно воспримут это как её личный провал и пятно на репутации семьи Аддамс, была единственным действенным рычагом. Гордость Аддамсов не позволяла быть пристыженной. — Я начинаю видеть контуры твоего плана, — безразличным тоном произнесла Уэнсдэй. — Он отталкивающе сентиментален и полон изъянов. — Мы можем сделать это вместе! — Энид наклонилась ближе, её голос стал настойчивым шепотом. Её пальцы сжали спинку стула еще сильнее. — Мы просто… притворимся. Скажем всем, что мы пара. Они не смогут нас заставить идти с кем-то ещё. Это же прогрессивно! Немного, но всё же. Для них мы будем просто двумя странными отщепенками, которые нашли друг друга. Это спасёт нас обеих. Уэнсдэй закрыла книгу. Тихий, но властный щелчок прозвучал как приговор. —Ты предлагаешь мне вступить в сговор с целью симуляции романтической привязанности, чтобы саботировать архаичный указ администрации и избавить нас обеих от нежелательного внимания. — …Да? — Энид заглянула ей в лицо, пытаясь разгадать её настроение. — Логика в этом есть. Это диагноз, но диагноз обоснованный. Хорошо. — Точно? — Энид всплеснула руками, и на её лице на мгновение вспыхнуло облегчение, смешанное с недоверием. — Я сказала «хорошо». Не заставляй меня повторять. Это унизительно. Но есть условие. Всё должно быть регламентировано. Мы заключаем договор. Она достала из своего блокнота, переплетённого в чёрную кожу, лист бумаги с траурной каймой и быстрыми, чёткими движениями, не оставляющими места для разночтений, начала писать острым пером. ДОГОВОР О СОЦИАЛЬНОЙ МИМИКРИИ Стороны: ·Уэнсдэй Аддамс (Далее «Сторона А») ·Энид Синклер (Далее «Сторона Б») Цель: Введение в заблуждение администрации Академии «Невермор» и прочих субъектов относительно характера взаимоотношений между Сторонами с целью избежания санкций. Обязанности Сторон: 1. На публике демонстрировать поведение, интерпретируемое как романтическая привязанность, в минимально необходимом для убедительности объёме. 2. Воздерживаться от разоблачения договорённостей перед третьими лицами. 3. Координировать версии ответов на возможные вопросы. Запрещается: 1. Чрезмерный физический контакт, за исключением ситуаций, требующих неоспоримой демонстрации «близости». 2. Нарушение личных границ в частном пространстве (комната 221) за пределами установленных для «репетиций» зон. 3. Использование местоимений «моя девушка» или иных сентиментальных клише в непосредственном обращении друг к другу. Срок действия: До момента окончания Бала Лунного Цветка и последующего отбоя. Уэнсдэй поставила свою подпись — угловатую, резкую, похожую на схему ловушки. Протянула лист Энид. Та прочитала, и на её губах дрогнула улыбка, смешанная с лёгким трепетом. — «Минимально необходимый для убедительности объём»? Ладно, я согласна. Но нам нужно будет репетировать. Мы должны выглядеть правдоподобно. Нельзя просто повесить табличку «Мы пара» и надеть парные аутфиты. — Репетиция — это просто сбор эмпирических данных для оттачивания мастерства, — парировала Уэнсдэй, вставая и разглаживая складки на своём чёрном платье. — Не питай ложных надежд на сентиментальные прорывы. — Тогда начнём с взглядов, — не сдавалась Энид, подмигнув, но в её глазах читалась доля неуверенности. — Ты должна смотреть на меня так, будто я не очередная помеха в твоём расследовании, а… нечто большее. Уэнсдэй повернулась к ней. Её чёрные глаза, бездонные и холодные, как ночное небо над склепом, уставились на Энид с такой интенсивностью, что та невольно отступила на шаг, наткнувшись на стеллаж. В них не было ни капли нежности, только полная, всепоглощающая фокусировка, как если бы она изучала единственный ключ к разгадке величайшей тайны мироздания. —Так? — спросила Уэнсдэй своим ровным, бесстрастным голосом, который, однако, наэлектризовал воздух между ними. Энид сглотнула, внезапно почувствовав жар на щеках и странную слабость в коленях. Собственное отражение в этих чёрных глазах казалось ей чужим и загадочным. —Да… — прошептала она, сбиваясь с дыхания. — Да, это… вполне убедительно. И немного пугающе. Уэнсдэй кивнула, удовлетворённо, как учёный, успешно завершивший эксперимент. —Отлично. Первый урок усвоен. Теперь оставь меня. Мне нужно вычислить, как твоя неуместная радужность повлияет на мою репутацию. Предварительные расчёты неутешительны, мой образ отшельницы и мизантропа может понести невосполнимые потери. Она снова села за книгу, её поза была столь же неподвижна и совершенна, как у статуи. Энид осталась стоять посреди библиотеки с быстрым бьющимся сердцем и странным, щемящим ощущением, что её собственный, казалось бы, спасительный план может оказаться для неё самой гораздо более опасным и непредсказуемым, чем любая угроза со стороны администрации или матери.

***

Столовая «Невермора» в обеденный час была воплощением хаоса, который Уэнсдэй терпела лишь как необходимое зло для поддержания жизненных функций. Сегодня она выбрала стол на возвышении, откуда открывался стратегический вид на весь зал, позволяя отслеживать социальные взаимодействия и потенциальные угрозы. Энид, сидевшая напротив, беспокойно теребила розовую прядку в волосах, её нога подёргивалась под столом. — Хорошо, слушай план, — зашептала она, наклонившись через стол. — Я думаю, мы должны подойти к Бьянке и невзначай обронить что-то вроде… «Мы с Уэнсдэй так рады нашему первому совместному балу»… — Твой план примитивен и пахнет дешёвым мылом, — оборвала её Уэнсдэй, с отвращением отодвигая тарелку с загадочным мясным рагу, цвет которого напоминал землю после ливня. — Шептаться в углах — удел заговорщиков-неудачников. Истина, поданная как случайность, всегда выглядит ловкой ложью. Правда должна быть брошена в толпу с холодным безразличием, как окровавленный нож на белую скатерть. Пусть они сами додумают все детали, ведь порождает более устойчивые и живучие слухи. Энид смотрела на неё, широко раскрыв глаза, впечатлённая и немного ошеломлённой. —И… как мы это сделаем? — Мы ничего не будем «делать». Мы будем сидеть. А ты будешь вести себя так, как ведёшь себя обычно. Чрезмерно и энергично. Я тоже буду и это создаст необходимый контраст, на фоне которого любое наше взаимодействие будет воспринято как значимое. — Эй! — надула губы Энид, но её протест утонул в общем гуле. В этот момент к их столу приблизился Ксавьер Торп с натянутой, неестественной улыбкой. —Привет, Энид. Уэнсдэй, — кивнул он, его взгляд скользнул по Уэнсдэй с привычной смесью интереса и опаски. — Я слышал о новом правиле. Жестоко, да? Энид, твоя мама, наверное, в восторге. Наконец-то направит тебя на «правильный путь». Энид натянуто улыбнулась, готовясь что-то парировать, но Уэнсдэй опередила её. — Восхищение миссис Синклер к устаревшим догматам предсказуемо, как лунный цикл, — произнесла Уэнсдэй своим ясным, режущим стекло голосом, достаточно громко, чтобы соседние столы могли услышать. — К счастью, её дочь проявляет больше вкуса и независимости в выборе… компании. Ксавьер замер, его улыбка сползла с лица. —В смысле? Уэнсдэй медленно повернула к нему голову. Её взгляд был тяжёлым, безразличным и пронизывающим. —Энид уже сделала свой выбор. Как и я. Она не стала ничего уточнять. Вместо этого она протянула руку через стол — движение плавное, лишённое суеты, — и взяла стакан с тёмным, почти чёрным напитком, который Энид принесла с собой — какой-то скандинавский ягодный квас. Это было движение, исполненное не нежности, а права собственности. Спокойное, уверенное, лишённое всяких сомнений. Длинные, тонкие пальцы обхватили стакан именно там, где секунду назад лежали пальцы Энид. Невозмутимо она поднесла стакан к своим алым, сжатым в тонкую ниточку губам и сделала небольшой, но заметный глоток. По её лицу не пробежала ни одна гримаса, хотя она ненавидела всё сладкое и фруктовое. Казалось, она пробовала не напиток, а саму ситуацию, и находила её терпимой. — Мой вкус, — произнесла Уэнсдэй, ставя стакан обратно перед ошеломлённой Энид с таким видом, будто возвращала недопитый яд, — оказался заразителен. В столовой наступила звенящая тишина, волна затихшего гула прокатилась по залу. Ксавьер стоял, словно парализованный, его рот был приоткрыт. Энид, покрасневшая до корней волос, инстинктивно потянулась к тому же стакану, её пальцы дрожали. Она сделала глоток, не сводя с Уэнсдэй широких, полных изумления глаз, словно пробуя на вкус саму эту дерзость. — Понятно, — наконец выдавил Ксавьер, и его лицо исказилось в гримасе замешательства. Он развернулся и быстро зашагал прочь, будто спасаясь от чумы. Эффект был мгновенным. Шёпот, похожий на шипение масла на раскалённой сковороде, пробежал по залу, перерастая в настоящий гул. «Ты это видела?», «Аддамс и Синклер?», «Они что, вместе?», «Но они же… полные противоположности!». Уэнсдэй вернулась к изучению своего рагу, как будто только что не перевернула с ног на голову социальный ландшафт академии. — Твой квас отвратителен. Он напоминает мне забродивший некромантский эликсир, который мой дядя Фестер как-то раз попытался влить в русалку. Но Энид не слушала. Она смотрела на отпечаток губной помады Уэнсдэй на краю своего стакана — тёмный, почти кровавый след на фоне розового пластика. Она медленно, почти ритуально, провела по нему подушечкой большого пальца, чувствуя странное головокружение и лёгкий озноб. Этот простой след казался ей более интимным и значимым, чем любое объятие. — Это… было гораздо эффективнее, чем мой план, — наконец прошептала она, всё ещё не в силах отвести взгляд от стакана. — Естественно, — безразлично ответила Уэнсдэй, вонзая вилку в подозрительный кусок мяса. — Я специалист по ядам. Социальные — не исключение. Теперь нас оставят в покое. На какое-то время. Но её последняя фраза прозвучала с лёгкой, едва уловимой ноткой чего-то, что можно было принять за сожаление. Будто она, выпустив яд, вдруг обнаружила, что ему нет противоядия, и теперь ей самой придётся дышать его парами.

***

Слух распространился по Невермору со скоростью лесного пожара, подпитываемый сенсационностью и шокирующей правдоподобностью. Для Уэнсдэй это было идеально. Взгляды, которые раньше выражали страх или неприязнь, теперь отражали смятение, любопытство и даже уважение. Она стала ещё более неудобной, неразгаданной загадкой для общества, и это её абсолютно устраивало. Кто б мог подумать, что их странное притворство даже пойдёт на пользу её неоднозначной репутации? Энид, однако, восприняла их новый статус как зелёный свет для интенсивных «репетиций». И Уэнсдэй с дьявольским изумлением обнаружила, что договор, который она сама и составила с педантичной точностью, имеет коварные лазейки, которыми Энид пользовалась с мастерством опытного адвоката. — Хорошо, следующий пункт — «случайные прикосновения», — объявила Энид, поймав её в пустом коридоре после урока зловещих предзнаменований. — Это важно для создания эффекта естественности. Пары постоянно касаются друг друга. — Прикосновения — это биологический обмен бактериями и прямое нарушение личного пространства, — парировала Уэнсдэй, не сбавляя шаг и глядя прямо перед собой. — Но по договору, пункт первый: «демонстрировать поведение, интерпретируемое как романтическая привязанность, в минимально необходимом для убедительности объёме». Без прикосновений никто не поверит! Нас сочтут мошенницами! Уэнсдэй остановилась, резко развернувшись к ней. Её чёрные глаза сузились до двух щелочек. В них мелькнуло не раздражение, а нечто похожее на уважение к найденной слабости в собственной обороне. —Ты эксплуатируешь бюрократическую лазейку в моём же документе. Это… достойно уважения. Хорошо. Продолжай. Покажи мне этот «минимально необходимый» объём. Энид, сияя от победы, протянула руку, чтобы поправить воротник платья Уэнсдэй. Её пальцы были тёплыми, почти обжигающе живыми на холодной, бледной коже Уэнсдэй. Но та не дрогнула, не отпрянула. Она лишь внимательно наблюдала за этим действием, как будто фиксируя биомеханический процесс на камеру — угол наклона пальцев, продолжительность контакта, микровыражение на лице Энид. — Слишком медленно и демонстративно, — холодно констатировала она, когда Энид убрала руку. — Выглядит как неестественная, репетированная пантомима. Наблюдатель заподозрит неискренность. — А как надо? — выдохнула Энид, слегка смущённая её анализом. Вместо ответа Уэнсдэй сама сделала шаг вперёд. Она не прикоснулась к Энид, а просто оказалась опасно близко, нарушив её личное пространство так же бесцеремонно, как та нарушала её собственное обычно. Она подняла руку и, не дотрагиваясь, провела указательным пальцем в сантиметре от ярко-розовой пряди волос Энид, повторив её изгиб. Воздух между её пальцем и волосами казался наэлектризованным. — Вот так, — тихо произнесла Уэнсдэй, её голос был низким и ровным, как гул подземных вод. — Угроза прикосновения часто действеннее самого прикосновения. Она заставляет наблюдателя додумать всё самому, достроить картину в своём воображении. Это создаёт напряжение. А напряжение, правильно направленное, рождает у зрителя абсолютную уверенность в реальности чувств. Энид замерла, заворожённая. Она чувствовала, как по её спине бегут мурашки, а дыхание застряло в горле, ощущая исходящий от Уэнсдэй холодок и её абсолютную, пугающую концентрацию. — Понятно, — прошептала она, и её собственный голос прозвучал хрипло. — Это… жутко. И гениально. Как всё, что ты делаешь. — Я знаю, — Уэнсдэй отступила на шаг, её миссия по обучению была выполнена. — Но твой метод, при всей его прямолинейности, имеет право на существование в определённых контекстах. Например, для отражения внешней угрозы, чтобы визуально обозначить территорию. И она применила это знание на практике в тот же день. За обедом Лукас Уэверли, тот самый «альфа-щенок», с которым хотели свести Энид, с грохотом отодвинул стул и подошёл к их столу. Он был крупным, с накачанными плечами и взглядом, полным глупого превосходства. — Синклер, — прорычал он, полностью игнорируя Уэнсдэй, словно её не существовало. — Твоя мама звонила моей. Эта дурацкая шутка зашла слишком далеко. Ты идёшь на бал со мной, и точка. Хватит позорить нашу стаю. Энид сжалась в комок, её плечи напряглись, но прежде чем она успела найти слова для ответа, Уэнсдэй подняла на него глаза. Не медленно, не с вызовом, а с такой мгновенной, леденящей интенсивностью, что он невольно замолчал, его рот остался приоткрытым. — Точка, — произнесла она тем же тоном, каким констатировали бы факт смерти, — обычно ставится в конце предложения. Твоё предложение только началось, и оно уже мне не нравится. — Это не твоё дело, Аддамс, — фыркнул он, попытався вернуть себе уверенность, но в его голосе прозвучала явная неуверенность. Её взгляд действовал на него, как обливание ледяной водой. Уэнсдэй встала. Это было не резкое движение, а плавное, как подъём кобры перед атакой, наполненное скрытой силой. Она не смотрела на Лукаса, а вместо этого повернулась к Энид, и её лицо, обычно абсолютно бесстрастное, смягчилось на один, единственный градус. Достаточно, чтобы это заметили окружающие, достаточно, чтобы это выглядело как проявление заботы, адресованное только одной ей. — Энид, — сказала она, и в её голосе прозвучала не нежность, а нечто иное, более мощное и архаичное… принадлежность. Твёрдая, как сталь, и неоспоримая. — Он тебе мешает? Энид, мгновенно поняв игру, покачала головой, пытаясь скрыть дрожащую, нервную улыбку, пробивающуюся сквозь страх. —Нет. Всё в порядке. Только тогда Уэнсдэй вернула свой взгляд Лукасу. Она не сказала больше ни слова. Просто смотрела на него, и в чёрных, бездонных глазах он прочитал всё, что ему было нужно знать: холодное, безразличное презрение, готовность к немедленному, беспощадному насилию и абсолютную, непоколебимую уверенность в том, что он — не более чем пыль на её ботинках, недостойная даже словесного увещевания. Он пробормотал что-то неразборчивое, отступил на шаг, затем ещё один, и, наконец, развернувшись, быстро ретировался, стараясь сохранить остатки достоинства. Уэнсдэй снова села и вернулась к своему рагу, как будто только что отогнала назойливую муху. — Спасибо, — тихо сказала Энид, её голос всё ещё дрожал от адреналина. — Не за что. Он нарушал тишину и его аура была кричаще-агрессивной. Это резало мне слух, как скрежет металла по стеклу. Но позже, вернувшись в их общую комнату 221, Уэнсдэй не стала сразу же скрываться за своей чёрной занавеской или уходить в ночь на очередное мрачное расследование. Вместо этого она остановилась у своей половины, глядя на меловую линию, разделяющую их пространства, словно видя её впервые. — Твой метод, — внезапно произнесла она, заставив Энид, переодевавшуюся в пижаму, вздрогнуть, — с прикосновением к воротнику. Он был бы эффективен в той ситуации с Лукасом. Чтобы продемонстрировать… права. Энид смотрела на неё, не веря своим ушам, застыв с одной штаниной в руке. —Пра-права? — растерянно переспросила она. — На собственность, — уточнила Уэнсдэй с той же клинической, бесстрастной точностью, с какой описывала бы ядовитые грибы. — В рамках нашего договора, разумеется. Визуальное обозначение связи, которую оспаривают. — Разумеется, — медленно согласилась Энид, чувствуя, как у неё от этих слов перехватывает дыхание, а сердце начинает биться с новой, странной частотой. Уэнсдэй кивнула, как будто поставила точку в протоколе, и наконец направилась к своей половине комнаты, чтобы сесть за ночную работу. Та стена, что была возведена из мела, внезапно начала казаться Энид не такой уж и прочной, не такой уж и непреодолимой. Она была проведена по полу, но не по воздуху. И воздух между ними теперь был наполнен чем-то новым, тягучим и опасным. Не просто чернилами договора на бумаге, а его живым, дышащим, пугающим и завораживающим исполнением.