Социальная мимикрия

Напряжение после их первой публичной демонстрации в столовой витало в воздухе комнаты 221, густое и сладковато-горькое, как запах миндаля перед цианидным отравлением. Уэнсдэй с удвоенной яростью погрузилась в расшифровку дневника Гудхарта, в то время как Энид, сидя на своей залитой радужным светом половине, с тревогой листала сообщения от матери, которые становились всё более гневными и требовательными. Идея возникла у Энид, как вспышка света в тусклом царстве Уэнсдэй — внезапная, ослепительная и неотразимая. — Слушай, — начала она, откладывая в сторону блестящий телефон. — Все в эти выходные едут в Джерико, там открывается сезонная ярмарка… Уэнсдэй даже не подняла глаз от пергамента, испещрённого шифрами. —«Все» — это статистически неопределённая категория, обычно включающая стадных существ с пониженным интеллектом, движимых примитивными потребностями в сахаре и социальной валидации. Меня это не касается. — Но касается нас, — настаивала Энид, подходя ближе. Её голос приобрёл настойчивые, почти стратегические нотки. — Наше… положение… нужно демонстрировать. Системно и публично, чтобы слухи пошли сами собой, а не только потому, что мы как-то в столовой попили из одного стакана. Нужна более масштабная операция! Это зацепило Уэнсдэй, ведь логика была безупречной. Контролируемая утечка информации в неформальной, неподконтрольной академии обстановке — идеальная среда для наблюдения и манипуляции. — Ты предлагаешь использовать ярмарку как полигон для психологической войны и сбора данных о поведении толпы, — уточнила она, наконец глядя на Энид с проблеском холодного интереса. — Ну… я бы назвала это свиданием. Но да, если хочешь, — Энид не могла сдержать улыбку. — Свидание — это слишком вульгарно и эмоционально нагружено. Назовём это полевым испытанием нашего социального камуфляжа, — поправила Уэнсдэй, уже мысленно составляя план. — И да, это выведет из равновесия того альфа-щенка Уэверли и его стаю. Приятный побочный эффект. Так они и оказались на залитом осенним солнцем краю ярмарочного поля в Джерико. Уэнсдэй стояла, закутавшись в своё чёрное пальто, с видом антрополога, попавшего на ритуал дикарей. Воздух был густ от запаха жареной сахарной ваты, пошлой музыки и криков восторженных студентов. Для неё это был звуковой ад. — Итак, план, — сказала Энид, сияя и хватая её за руку. Уэнсдэй едва заметно вздрогнула, но не отстранилась. Это было частью протокола. — Мы просто гуляем как настоящая пара. Мило улыбаемся, едим сладкую вату, может, сфотографируемся. — Как два агента на враждебной территории, — уточнила Уэнсдэй, позволяя Энид повести себя в гущу толпы. Их появление не осталось незамеченным. Шёпот, похожий на шипение змей, катился за ними по пятам. «Смотри, это Аддамс и Синклер». «Они и правда вместе?» «Боже, она позволила ей держать себя за руку…» Уэнсдэй игнорировала это, так как всё внимание привлекла стрелковая галерея с гирляндой из чучел вампиров и оборотней. — Превосходно, — прошептала она, подходя к прилавку. — Мишени анатомически точны. Идеально для отработки навыков. Пока Уэнсдэй с мёртвой хваткой и без единой улыбки выбивала абсолютный рекорд, методично расстреливая чучело оборотня с пронзительно-синими глазами, очень напоминающими Лукаса, Энид купила две порции чего-то тёмного и шипящего в стаканчиках. — Вот, попробуй! Это чёрный лимонад с чернилами кальмара и взрывной карамелью! Выглядит ядовито, правда? Уэнсдэй держа в руках приз из тира скептически посмотрела на пенящийся напиток, потом на восторженное лицо Энид. Она взяла стаканчик, отдавая взамен Энид игрушку панды, которую планировала выкинуть: — Напоминает зелье для разложения трупа, которое как-то раз приготовил мой брат Пагсли. Довольно убедительная мимикрия под что-то съедобное. Она отпила глоток. Ни одна мышца на её лице не дрогнула, хотя напиток был откровенно отвратительным, сладким до тошноты. — Приемлемо. Как демонстрация твоего ужасного вкуса. Энид лишь усмехнулась, держа игрушку, и тоже отпила из своего стаканчика тут же поморщившись. И правда отвратительно. Затем их заметил Лукас Уэверли, окружённый своей стаей. Лицо оборотня исказилось от злости и неверия, ведь он видел, как Уэнсдэй, не отводя холодного взгляда, допила свой отвратительный напиток и бросила стаканчик в урну с убийственной точностью. Видел, как Энид, сияя, что-то говорила ей, а та в ответ склонила голову набок, словно изучая редкий, но занимательный экземпляр. Уэнсдэй почувствовала на себе его взгляд. Она медленно повернулась и встретилась с ним глазами. Не улыбнулась. Не скривила губы. Просто смотрела с таким ледяным, безразличным превосходством, что Лукас побледнел, сжал кулаки и отступил на шаг, что-то пробормотав своей стае. — Цель нейтрализована, — констатировала Уэнсдэй, возвращаясь к Энид. — Его аура треснула, как подсохшая грязь. Жалкое зрелище. — Ты просто посмотрела на него! — восхищённо прошептала Энид. — Он сдулся! — Иногда взгляд — самое эффективное оружие. Он несёт в себе вес тишины и неизбежности. Слова — это шум. Молчание — приговор. Перед уходом Энид затащила её к фотобудке. — Это обязательно! Для доказательства! Нам нужны вещественные доказательства нашего… полевого испытания. Уэнсдэй с видимой неохотой позволила втолкнуть себя в тесную, пропахшую старым ковром кабину. На четырёх снимках запечатлелась вся их история: на первом — Энид сияет в обнимку с абсолютно неподвижной и мрачной Уэнсдэй; на втором — Уэнсдэй пристально смотрит в камеру, как будто фиксируя доказательства будущего преступления; на третьем — Энид пытается её рассмешить, а та смотрит на неё с выражением научного любопытства, будто наблюдая за странной, но занимательной реакцией. А на четвертом… на четвертом кадре Энид что-то шептала ей на ухо, какой-то глупый анекдот про оборотня и вампира в баре, и уголок губ Уэнсдэй дрогнул. Всего на миллиметр. Создавая не улыбку, а нечто вроде тени от улыбки, отблеск сардонического удовлетворения. Выйдя из будки, Уэнсдэй протянула полоску с фотографиями Энид. — Храни это. Материальные доказательства могут пригодиться для шантажа или в качестве алиби. Вскоре они шли обратно к автобусу, и Энид болтала без умолку, а Уэнсдэй молчала. Но это было не её гнетущее, отталкивающее молчание. Оно было… задумчивым. Тактическим. Полевое испытание прошло успешно и союз был продемонстрирован, враг унижен. Всё шло по плану. Почему же тогда образ Энид, сияющей в свете гирлянд, с сахарной ватой в руках, упрямо стоял перед её глазами, вызывая не раздражение, а нечто смутное и тревожное? Что-то, что не вписывалось ни в один протокол и не поддавалось холодному анализу. Что-то, что напоминало сбой в программе. Ошибку в вычислениях. Опасную, живую ошибку.

***

Известие пришло на следующий день, перед уроком истории проклятий. К их столу в столовой подошла мисс Торнхилл с тем же сладковато-сочувственным выражением лица, которое она использовала, рассказывая о кровавых жертвоприношениях древних цивилизаций. — Девочки, директор Уимс просит вас зайти в её кабинет, — произнесла она, и в столовой наступила мертвая тишина, будто выключили звук у всего мира. Энид побледнела, как полотно, и кусок тоста застрял у неё в горле. Уэнсдэй, напротив, медленно отпила глоток черного чая, поставила чашку с тихим, но отчетливым стуком и поднялась. Её движения были отточенными и лишёнными суеты. — Понятно. Идём, — её голос был ровным, будто их звали не на ковёр, а на скучную лекцию. По пути по коридору Энид нервно теребила рукав своего розового свитера, её когти непроизвольно вышли наружу и порвали ткань. — Ты думаешь, они знают? Про договор? О, боже, меня вышлют в тот интернат, я знала! Мама уже, наверное, собрала мои вещи… — Успокойся, Синклер, — отрезала Уэнсдэй, не поворачивая головы, но её периферийным зрением отмечая каждую дрожь в плечах подруги. — Если бы у них были доказательства обмана, нас бы вызвали в дисциплинарный комитет с адвокатами и протоколами, а не к директору для приватной беседы. Это разведка, они просто проверяют почву. Она толкнула массивную дубовую дверь кабинета Лариссы Уимс. Директор сидела за своим столом, её элегантный силуэт вырисовывался на фоне витражного окна, изображающего гибель невинных, а взгляд был не гневным, но усталым и проницательным, будто она видела насквозь все их маленькие тайны. — Мисс Аддамс, мисс Синклер. Спасибо, что пришли. Присаживайтесь. Они сели. Уэнсдэй — с идеально прямой спиной, положив руки на колени, как на допросе. Энид — съёжившись, как птенец, попавший в гнездо к хищнику. — Я полагаю, вы догадываетесь, почему я вас вызвала, — начала Уимс, складывая пальцы. — Слухи, циркулирующие по академии… весьма неожиданны. И, я бы сказала, громки. — Социальный симбиоз редко бывает предсказуем, — парировала Уэнсдэй. — Как и мутации. Вы же поощряете в нас индивидуальность, не так ли? Уимс почти незаметно улыбнулась уголками губ. — Не играйте со мной в слова, Уэнсдэй. Вы обе знаете о… консервативных взглядах некоторых советов попечителей. Ваш внезапный союз вызвал определённый резонанс. Больше, чем ваше обычное… одиночное противостояние системе. — Наша личная жизнь не должна быть предметом обсуждения советов, — сказала Уэнсдэй, и в её голосе впервые прозвучала сталь, холодная и острая. — В идеальном мире — да. Но мы живём в этом, — Уимс вздохнула и посмотрела прямо на Уэнсдэй, а затем на Энид, и её взгляд стал тяжелее. — Ваши семьи уже связались со мной. Миссис Синклер выражает крайнюю озабоченность «дурным влиянием» и настаивает на пересмотре правил размещения. А родители Уэнсдэй… — она сделала театральную паузу, — интересовались, не подвергается ли их дочь «недопустимому давлению со стороны сверстников» и не находится ли она в состоянии «временного аффекта». Энид сглотнула, ощущая, как по спине бегут мурашки. Уэнсдэй оставалась неподвижной, как изваяние, но её пальцы незаметно сжались в руках на коленях, побелев в костяшках. — Я не объект, на который можно оказывать давление, — произнесла она ледяным тоном, в котором звенели осколки стекла. — Я — источник давления. И аффект, если он и есть, является моим перманентным состоянием, а не временным явлением. — Я в этом не сомневаюсь, — Уимс откинулась на спинку кресла, изучая их. — Но я должна спросить вас напрямую, как педагог и ответственное лицо. Эти отношения… Они настоящие? Воздух в кабинете застыл, стал густым и тяжёлым, как сироп. Энид почувствовала, как её ладони стали влажными. Она хотела что-то сказать, выдать заранее подготовленную тираду о внезапном влечении противоположностей, но слова застряли в горле комом. Уэнсдэй повернула голову и посмотрела на Энид. Это был не тот игривый, репетиционный взгляд, не холодный аналитический взор. Это был долгий, бездонный взгляд, в котором тонуло всё: притворство, страх, чужие ожидания. Она смотрела на неё, как на единственную точку опоры в качающемся, враждебном мире. Затем она медленно, с театральным спокойствием, вернула взгляд к директору. — Чувства — это химический дисбаланс и неврологическая аномалия, — заявила Уэнсдэй своим чистым, ясным голосом, режущим тишину. — Они не подлежат эмпирической верификации. Но моё решение быть с Энид — это факт. Более осязаемый и неоспоримый, чем любое мимолётное чувство. Оно основано на взаимном праве выбора и интеллектуальной симбиозе. И это единственное, что имеет значение. В кабинете повисла гробовая тишина. Даже Уимс казалась слегка ошеломлённой этой тирадой, которая прозвучала и как признание, и как вызов, и как целый философский трактат о свободе воли. Директор медленно кивнула, в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Выбор. Да, это мощный аргумент, — она перенесла взгляд на Энид, который стал мягче, но не менее проницательным. — Энид? Ты подтверждаешь этот… выбор? Энид глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Она видела профиль Уэнсдэй — гордый, непоколебимый, принявший основной удар на себя. И её сердце сжалось от чего-то тёплого, острого и беззащитного одновременно. Это была не игра. Уже нет. — Да, — выдохнула она, и её голос, сначала дрогнувший, приобрёл неожиданную твёрдость. — Это мой выбор. Ларисса Уимс смотрела на них несколько долгих секунд, её взгляд скользил с одной на другую. В её глазах читалась целая гамма чувств: усталость от бюрократии, понимание, и тень чего-то, что могло быть уважением к их дерзости. — Хорошо, — наконец сказала она. — Я не могу игнорировать официальные жалобы. Но я также не могу наказать вас за личный выбор, каким бы неожиданным он ни был. Бал Лунного Цвета станет для вас испытанием. На вас будут смотреть. Оценивать и искать слабину. Я надеюсь, вы понимаете, во что ввязались. — Мы всегда находимся под наблюдением, — парировала Уэнсдэй, поднимаясь с невозмутимым видом. — Разница лишь в том, кто в данный момент является объектом нашего спектакля. Она повернулась и вышла из кабинета, не дожидаясь разрешения, оставив за собой шлейф ледяного достоинства. Энид, бросив взгляд на задумчивую директора, поспешила за ней. Когда дверь закрылась, Уимс позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку. Она вспомнила себя молодой, бунтующей, готовой на всё ради той, кто казалась целым миром. Возможно, в этой мрачной, ядовитой искренности Уэнсдэй Аддамс было больше правды и чести, чем во всех сладких, придуманных сказках о любви с первого взгляда. В коридоре Энид догнала Уэнсдэй, её сердце всё ещё бешено колотилось. — Ты… ты это придумала прямо там? — спросила она, запыхавшись. — Про химический дисбаланс и право выбора? Это было гениально! Она поверила! Уэнсдэй остановилась и посмотрела на неё. В её чёрных глазах не было триумфа или облегчения, а лишь привычная глубокая серьёзность и, возможно, тень беспокойства. — Я не «придумываю» факты. Я их констатирую, — произнесла она, и её взгляд на мгновение задержался на лице Энид, став чуть менее непроницаемым. — Договор ещё в силе. Но границы исследования пришлось… расширить. И с этими словами она пошла дальше по коридору, её тёмный силуэт растворялся в полумраке. Энид же осталась стоять на месте, с растущим, трепещущим чувством, что грань между их фикцией и правдой только что не просто истончилась, а рухнула с оглушительным грохотом, и теперь им предстоит иметь дело с совершенно новой, неизведанной и пугающей территорией.

***

Напряжение после разговора с директором Уимс не рассеялось, а превратилось в густой туман, заполнивший комнату 221. Энид была неестественно тиха, перебирая пряди своего разноцветного свитера, а Уэнсдэй с почти яростной одержимостью погрузилась в свои заметки о Хайде, будто в древних текстах можно было найти ответ на куда более современную и тревожную загадку — загадку их собственных отношений. Их «репетиции» продолжились, но тон их изменился. Уэнсдэй больше не просто терпела прикосновения Энид — она анализировала их, как учёный, изучающий воздействие неизвестного вируса на подопытного. Её собственные демонстрации «близости» стали более изощрёнными, выверенными и… провокационными. Она могла, проходя мимо Энид в коридоре, на мгновение остановиться и, не глядя на неё, поправить развязавшийся шнурок на её разноцветном ботинке. Движение было быстрым, практичным и безмолвным, но оно заставляло Энид замирать на месте с горящими щеками и странной слабостью в коленях. В библиотеке Уэнсдэй могла взять книгу с полки прямо над плечом Энид, нависнув над ней на секунду дольше необходимого, окутывая её запахом старой бумаги, чернил и бергамота. — Это что, новый пункт договора? — спросила она как-то раз, пытаясь шутить, но голос её дрогнул, выдавая смятение. — Нет, — холодно ответила Уэнсдэй, уже отходя, её спина была идеально прямой. — Это устранение потенциальной угрозы твоему физическому здоровью. Ты могла бы оступиться. Мёртвая или искалеченная партнёрша бесполезна для нашего предприятия и к тому же создаст массу бюрократических проволочек. Но в её словах звучала неправда, и они обе это знали. Это была ложь, настолько прозрачная, что сквозь неё проступала неуверенность, что было для Уэнсдэй хуже любого признания. Именно эта новая, тревожная динамика, это танцующее на лезвии ножа напряжение, в конце концов, и привело их в оранжерею. Уэнсдэй пришла туда под предлогом поиска редкого вида ночной орхидеи, чей нектар, по слухам, использовался в забытых алхимических рецептах. Но на самом деле она искала тишины и уединения, чтобы наконец разобраться в хаосе собственных мыслей. Энид — потому что не могла больше выносить эту неопределённость в четырёх стенах их комнаты и пошла за ней, как мотылёк, неудержимо влекомый к пламени, даже зная, что может обжечься. — Ты избегаешь меня, — заявила Энид, пробираясь между хищными растениями, чьи листья шелестели, словно предвкушая добычу. — Я избегаю всех. Это моя базовая настройка, обеспечивающая психологический комфорт и эффективность, — не отрываясь от изучения странного цветка с почти чёрными лепестками, парировала Уэнсдэй. Но её пальцы сжали стебель чуть сильнее, чем было необходимо. — Но сейчас — особенно! После того, что ты сказала Уимс… после того, как ты посмотрела на меня… — голос Энид дрогнул, в нём слышались обида и отчаянная надежда. Она шагнула вперёд, сокращая дистанцию. — То, что ты сказала… про «решение быть со мной»… это прозвучало как нечто большее. Как нечто настоящее. Уэнсдэй резко обернулась. В её тёмных глазах вспыхнула искра раздражения, но под ней таилось что-то иное, более примитивное — паника перед тем, что её собственная, безупречно выстроенная риторика обернулась против неё, приняв форму правды, которую она сама не была готова признать. — Ты слишком много читаешь в мои словах, Синклер. Ты проецируешь свои сентиментальные фантазии на чистую, незамутнённую логику стратегического альянса. — Это не чистая логика! — вспылила Энид, делая ещё один решительный шаг. Она была уже близко, слишком близко, нарушая ту дистанцию, которую Уэнсдэй так тщательно выстраивала годами. — Или ты хочешь сказать, что то, как ты посмотрела на меня тогда в кабинете… как ты иногда, думая, что я не вижу, проводишь пальцем по тому месту на столе, где лежала моя рука… это тоже «логика»? Уэнсдэй отступила на шаг, её спина упёрлась в липкий, холодный лист гигантской плотоядной росянки. Отступление было стратегической ошибкой, и она поняла это сразу. Энид увидела в нём слабость, трещину в броне. — Не придумывай того, чего нет, — прошипела Уэнсдэй, но её голос потерял привычную сталь и приобрёл опасную, сдавленную ноту. — Ты интерпретируешь случайные нейронные импульсы как нечто значимое. — А что есть, Уэнсдэй? — Энид была прямо перед ней, её дыхание сбилось от смеси страха и решимости. В отчаянии, в последней попытке достучаться, заставить её почувствовать, а не анализировать, она протянула руку, чтобы коснуться её плеча, ощутить реальность её под кожей. — Скажи мне, что есть! Это было роковой ошибкой. Уэнсдэй, загнанная в угол, словно дикий зверь, среагировала инстинктивно. Она резко дёрнулась, чтобы оттолкнуть назойливую руку, нарушавшую её границы, но Энид, увлечённая собственным порывом, не удержала равновесия. Её нога зацепилась за скользкое корневище, и с коротким, испуганным вскриком она полетела в сторону грядки с остролистными, ядовитыми «дьявольскими объятиями». Дальнейшее произошло за долю секунды, быстрее, чем успевал сработать разум. Уэнсдэй среагировала с рефлекторной скоростью, которую годами оттачивала на тренировках с дядей Фестером. Её рука молнией метнулась вперёд, цепко хватая Энид за запястье прежде, чем та успела упасть в колючие заросли. Их физический контакт до этого был скупо регламентирован, почти церемониален, подчинён пунктам договора. Это было иное. Грубое, неотфильтрованное, необходимое. Пальцы Уэнсдэй сомкнулись на тёплой, живой коже Энид с такой инстинктивной силой, что та ахнула от неожиданной боли и облегчения. Уэнсдэй резко, почти жестоко, дёрнула её на себя, отбрасывая от опасности с силой, которой сама от себя не ожидала. Инерция сделала своё. Энид врезалась в Уэнсдэй, отбрасывая обеих на мягкий, влажный ковёр из мха. Они рухнули в груду конечностей и сбитого дыхания, и на мгновение весь мир сузился до тактильных ощущений: запаха влажной земли, грибов и её собственного бергамота, смешавшегося со сладковатым ароматом шампуня Энид; до веса другого тела, до пульсации в точках соприкосновения. Они замерли. Уэнсдэй оказалась снизу, её чёрные волосы раскинулись по изумрудному мху, как чернильное пятно на пергаменте, а чёлка скатилась в сторону. Энид лежала на ней, опираясь на локти, разноцветные локоны свисали живыми радужными прядями, почти касаясь бледного, как полотно, лица Уэнсдэй. Их дыхание сплелось — учащённое, прерывистое, выбивающееся из любого ритма. — Ты… ты меня спасла, — прошептала Энид, её глаза были широко распахнуты от изумления не перед лицом опасности, а перед этим неожиданным, яростным проявлением… чего? Заботы? Инстинкта? Уэнсдэй не ответила. Она не могла. Её аналитический ум, её внутренний компьютер, обычно работавший с безупречной чёткостью, дал сбой. Все её процессоры были заняты обработкой одного сплошного потока сенсорных данных: вес Энид, приглушённый её собственным телом; пульсация в точке, где её ладонь всё ещё обхватывала запястье Энид, ощущая под пальцами бешеный ритм её сердца; животное тепло, исходящее от неё, пронизывающее тонкую ткань платья и достигающее кожи, такой непривычной к подобному контакту. Это было… невыносимо. Невыносимо интенсивно. — Ты можешь встать Энид, — наконец выдавила Уэнсдэй, и её голос прозвучал хрипло, глухо, непривычно для неё самой. — Ты нарушаешь моё личное пространство и гравитационное поле. Но Энид не двигалась. Она смотрела на Уэнсдэй так, как будто видела её впервые. Видела не неприступную готическую крепость, не ходячий интеллект, а что-то иное. Что-то уязвимое и человеческое. — Твоё сердце бьётся очень быстро, — тихо, почти с благоговением, заметила она. Уэнсдэй замерла. Это было самое настоящее предательство. Предательство собственной физиологии, которая выдала её с головой. — Это естественная физиологическая реакция организма на внезапный выброс адреналина и чрезмерное физическое напряжение, — отчеканила она, отводя взгляд в сторону, к хищным растениям, которые казались сейчас менее опасными, чем эта девочка, лежащая на ней. — Как и твоя текущая неспособность подняться, вероятно, является следствием временного паралича на фоне испуга и когнитивного диссонанса. — Я не испугалась, — возразила Энид, и в её голосе зазвучала новая, странная, непоколебимая уверенность. Её глаза сияли в полумраке оранжереи. — С тобой… я не боюсь. Вообще. Она медленно, давая Уэнсдэй все шансы оттолкнуть её, отчитать, уничтожить ледяным взглядом, подняла руку и кончиками пальцев, трепещущих от смелости, отодвинула прядь иссиня-чёрных волос с её лба. Это прикосновение было совсем иным — намеренным, нежным, лишённым панической необходимости их «репетиций». Оно было… исследующим. Почти благоговейным. Уэнсдэй вздрогнула, как от удара током. Её веки дрогнули, она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она должна была оттолкнуть её. Резким словом. Ледяным взглядом. Отточенным движением, которое обезвредило бы любого противника, но её тело, её предательское тело, отказалось подчиняться. Оно замерло, а затем предательски потянулось к этому теплу, этому свету, этой невыносимой, ослепительной жизненной силе, которая грозила растворить её тёмную, упорядоченную, безопасную вселенную в хаосе чувств. — Это… не по договору, — сумела выговорить она, и это прозвучало как слабый, беспомощный протест, как признание собственного поражения. — А что по договору? — прошептала Энид, её лицо было так близко, что Уэнсдэй чувствовала её тёплое дыхание на своих губах, смешивающееся с её собственным. — Минимально необходимый объём? Я думаю, для спасения от «дьявольских объятий» необходимый объём был как раз максимальным. Ты рисковала собой. Её пальцы, тёплые и неуверенные, медленно скользнули по виску Уэнсдэй, задерживаясь у линии челюсти, ощущая напряжённые мышцы. Уэнсдэй зажмурилась, её собственные пальцы впились в влажный мох, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире. — Прекрати, — это прозвучало почти как мольба, как последний бастион её контроля, который трещал по швам. — Боишься? — тихо, вызывающе спросила Энид. И этот вызов, этот намёк на слабость, сработал там, где не сработала бы никакая просьба, никакая мольба. Чёрные глаза Уэнсдэй снова открылись, пылая холодным, яростным огнём. Она резко, со змеиной грацией, перевернулась, поменявшись с Энид местами, пригвоздив её к мягкому ложу из мха. Теперь она оказалась сверху, зажимая Энид между собой и землёй, опираясь на руки по бокам от её головы, создавая клетку из собственного тела. — Я ничего не боюсь, Синклер, — прошипела она, и её голос снова приобрёл стальные, опасные нотки, но теперь в нём слышался иной оттенок — яростный, почти одержимый, животный. — И особенно я не боюсь тебя. Ты — тактическая помеха. Эмоциональный вирус. Но ты — моя помеха. Мой вирус. Она смотрела на Энид сверху вниз, на её раскрасневшееся лицо, на губы, приоткрытые от удивления и быстрого дыхания. Весь её организм, всё её существо требовало одного — отступить, восстановить границы, вернуть контроль, уничтожить источник этого невыносимого смятения. Но что-то внутри, тёмное, древнее и безрассудное, шептало, что настоящий контроль — не в бегстве, а в захвате. В присвоении. В том, чтобы сделать эту угрозу своей. Она медленно, с демонстративной неспешностью, наклонилась ниже, сокращая расстояние между их лицами до минимума, до сантиметра, до молекулы. — Ты играешь с силами, которые не понимаешь, — голос Уэнсдэй был низким, опасным шёпотом, предназначенным только для Энид, вибрации которого отзывались в их общем пространстве. — Ты впустила тьму в свою радужную, наивную вселенную. И теперь она не захочет уходить. Она будет требовать больше. Пока не поглотит тебя целиком. Энид не отводила взгляд. В её синих глазах не было и тени страха. Был вызов. Готовность. И пьянящее предвкушение. — Может быть, я этого и хотела, — выдохнула она, и её губы дрогнули в намёке на улыбку. — С самого начала. Их дыхание снова смешалось, став одним целым. Мир в оранжерее замер, звуки снаружи исчезли. Казалось, сама природа, все эти хищные цветы и ядовитые лианы, затаили дыхание, наблюдая за кульминацией битвы, исход которой был предрешён с момента, когда радуга осмелилась коснуться тьмы. Внезапно Уэнсдэй отшатнулась, как обожжённая и поднялась на ноги с неестественной, резкой быстротой, отряхивая с платья несуществующую пыль и травинки. Её лицо снова стало непроницаемой, холодной маской, но на щеках был лёгкий, совсем еле заметный оттенок румянца, который казался нарисованным, неестественным, а в глазах стояла буря. — Урок окончен, — произнесла она, и голос её снова был ровным и холодным, как полированная могильная плита, но в нём проскальзывала хрипота. — Ты научилась падать. Научись теперь подниматься самой. Без посторонней помощи. Она развернулась и почти побежала прочь из оранжереи, не оглядываясь, оставив за собой лишь шелест листьев и сгустившуюся тишину. Но её спина была неестественно прямой, а кулаки сжаты так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Энид осталась лежать на мху, прижимая руку к груди, где сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться наружу. Она провела пальцами по запястью, на котором алели следы от пальцев Уэнсдэй — не боль, а лишь тёплое, живое напоминание о силе, что её удержала, и о ярости, что едва не её поглотила.