Социальная мимикрия

Первой нарушила затянувшуюся, густую паузу Энид. Её тело всё ещё сладко ныло, а ум, затуманенный шоком и наслаждением, отказывался трезво осознавать всё произошедшее. Она медленно отстранилась, и её щёки пылали не только от страсти, но и от нахлынувшей смущённой неловкости. — Мне… мне нужно просто… привести себя в порядок, — проговорила она, беспомощно жестом указав на свои трусики, бесформенным комком скомканные вокруг её стройных лодыжек. Уэнсдэй в ответ лишь коротко кивнула, её собственные движения были резкими, угловатыми, лишёнными привычной плавности. Она демонстративно отвернулась, предоставляя Энид немного пространства и приватности, и сама занялась своей одеждой. Застёгивая пуговицы на своей строгой чёрной рубашке, она с досадой отметила, что её длинные, обычно такие уверенные пальцы слегка, но заметно дрожат. Раздражающая, неучтённая аномалия. Она сжала их в тугой кулак, пока дрожь не утихла. Воздух в заброшенной оранжерее стал густым и неловким. Это была не комфортная тишина, а гулкое, звенящее молчание, до краёв наполненное эхом их недавних стонов, прерывистого дыхания и музыки, что уже смолкла. Пахло сексом, влажной землёй, потом и их смешавшимися ароматами — клубничным блеском и бергамотом. — Со мной… такого ещё никогда не случалось, — проговорила Энид, натягивая бельё и поправляя платье. Голос её звучал хрипло и неуверенно, выдавая всю глубину пережитого потрясения. Уэнсдэй, тщательно поправляя складки на своих чёрных брюках, ответила с привычной, почти клинической прямотой, лишённой теперь даже намёка на поэзию или такт: — Статистически, первый половой акт редко соответствует завышенным романтическим ожиданиям, особенно если он происходит в негигиеничных и неподготовленных условиях заброшенной оранжереи. Следует учитывать совокупность внешних факторов. Энид фыркнула, и в этом сдавленном звуке смешались огромное облегчение и лёгкая, граничащая с истерикой, нотка. — Боги, Уэнсдэй, конечно, только ты можешь так… оценивать и систематизировать подобные вещи, как научный эксперимент. — Я всего лишь констатирую объективные факты, — парировала та, наконец повернувшись к ней. Её лицо было по-прежнему маской бледной бесстрастности, но теперь на самых кончиках её заострённых скул горел едва заметный, предательский румянец. — И, если абстрагироваться от контекста, ты… функционировала вполне адекватно и в пределах разумных ожиданий для подобной ситуации. — О, просто огромное спасибо за эту лестную и исчерпывающую оценку моих «функций», — Энид с преувеличенным пафосом закатила глаза, но при этом не могла сдержать дрожащую, счастливую улыбку, проступающую сквозь смущение. Всё это было настолько сюрреалистично и абсурдно, что иначе как смехом реагировать было невозможно. — А ты… — она запнулась, подбирая более точные слова, — …ты сама-то в порядке? Всё хорошо? Уэнсдэй слегка нахмурилась, будто этот вопрос был изначально лишён всякого логического смысла. — Мои ключевые физиологические показатели постепенно приходят в установленную норму. Что касается субъективных ощущений… — она сделала короткую, но красноречивую паузу, подыскивая максимально точный термин, — …они были достаточно интенсивны. И, безусловно, потребуют последующего, более детального анализа и осмысления. — Если перевести с твоего языка на общечеловеческий, это значит, что тебе тоже понравилось, — с лёгким вызовом перевела Энид, нагибаясь, чтобы поднять с пыльного пола свою выпавшую яркую заколку-радугу. Уэнсдэй в ответ лишь демонстративно промолчала, что в её случае было красноречивее любого, даже самого пространного ответа. Она молча подошла к портативному проигрывателю, стоявшему на каменном выступе, и с почти ритуальной бережностью вынула пластинку, аккуратно убирая её в чёрный картонный конверт. — Нам следует покинуть это место и вернуться в общежитие, — заявила она, резко меняя тему. Её голос вновь приобрёл деловые, командные нотки. — Вероятность быть обнаруженными кем-либо из служащих или учеников здесь неуклонно возрастает по мере наступления полной темноты, и нам не нужны лишние свидетели и последующие вопросы. Энид лишь молча кивнула в ответ, наконец полностью приведя себя в порядок и чувствуя, как по телу разливается странная, двойственная слабость. Она чувствовала себя одновременно абсолютно опустошённой, выжатой досуха, но в то же время заряженной какой-то новой, незнакомой и трепетной энергией. Чувство стыда причудливо смешивалось с согревающим душу триумфом, а неловкость — с острым, щемящим и всё нарастающим любопытством ко всему, что теперь могло последовать дальше. Они молча, не обмениваясь ни словом, вышли из полумрака оранжереи в прохладный, свежий ночной воздух. Обратный путь к общежитию они проделали, намеренно не касаясь друг друга, сохраняя небольшую дистанцию, но их общее молчание уже не было напряжённым или враждебным. Оно стало… задумчивым, почти медитативным. Каждая из них была погружена в свои мысли, переваривая произошедшее единственным доступным для себя способом. Уэнсдэй тщательно анализировала полученные данные, пытаясь классифицировать, разложить по полочкам и присвоить своё место всей той буре новых эмоций и физических ощущений, что обрушились на неё. Энид же не анализировала, а просто чувствовала, пропуская всё через своё сердце. И она отчётливо понимала, что границы её привычного мира только что бесповоротно и кардинально сдвинулись. И что та загадочная, сложная девушка, что шла сейчас рядом с ней, с её бесстрастным каменным лицом и наверняка горящими ушами, была самым настоящим центром этого нового, пугающего, но безумно притягательного мира. Прохладный ночной воздух приятно обживал её разгорячённую кожу. Размеренные шаги по старинным каменным плитам внутреннего двора отдавались в такт всё ещё быстрому, учащённому стуку её взволнованного сердца. Первоначальная эйфория и шок постепенно отступали, уступая место медленному, трезвому и леденящему душу ужасу от осознания реальности. Два дня. Слова матери прозвучали у неё в голове с новой силой, словно похоронный колокол, отбивающий последние часы. Второй день её ультиматума уже практически подошёл к концу. Завтра утром, с первыми лучами солнца, её хрупкий, только что обретённый мир мог рухнуть в одночасье. Она украдкой, из-под опущенных ресниц, посмотрела на Уэнсдэй. Та шла рядом, её чёткий, красивый профиль был освещён холодным лунным светом, выглядя безупречно спокойным и абсолютно невозмутимым. Как древняя, несокрушимая скала. Энид мысленно представила, как поворачивается к ней и говорит: «Слушай, моя мама хочет отправить меня в специальный исправительный интернат для трудных подростков-оборотней, и всё потому, что мы с тобой… ну, вот это вот всё, что только что между нами произошло». В её собственной голове это звучало как нелепый, жалкий и совершенно абсурдный лепет. Проблемы из какого-то другого, примитивного и тесного мира, к которому Уэнсдэй Аддамс не имела и не могла иметь абсолютно никакого отношения. Она же всей своей сущностью ненавидела любые проявления слабости и сентиментальности. Она могла бы холодно и отстранённо заметить, что «структурные проблемы и внутренние конфликты семьи Синклер не являются и не могут являться предметом нашего нового тактического альянса», после чего просто развернуться и уйти своей дорогой. И после всего того невероятного, что только что произошло между ними в оранжерее, такой резкий и безжалостный поворот казался Энид особенно жестоким и несправедливым. Она сглотнула подступивший к горлу горький комок и отвернулась к тёмному силуэту сада, чтобы Уэнсдэй по счастливой случайности не увидела навернувшихся на её глаза предательских слёз. Всё это было до невозможного несправедливо. Только сейчас, в эти самые минуты, между ними начало прорастать что-то по-настоящему настоящее, хрупкое и новое, едва пробивающееся сквозь толстый слой льда, а внешний мир, в лице её матери, уже тянулся к этому нежному ростку с огромными садовыми ножницами, готовыми уничтожить его в одно мгновение. Они уже почти подходили к главному входу в их общежитие, как Уэнсдэй совершенно неожиданно нарушила затянувшееся молчание. Её голос прозвучал не громко, но очень чётко и ясно, и в нём не было привычной стальной, отстранённой поволоки. — Твоя дыхательная частота остаётся стабильно повышенной, а твоё биоэнергетическое поле продолжает излучать явно хаотичные и ничем не обоснованные всплески, которые никак не могут быть связаны с нашей недавней физической активностью, — невозмутимо констатировала она, глядя прямо перед собой на тёмный дубовый дверной проём. — Эти симптомы однозначно указывают на состояние сильного психологического стресса или глубокого, подсознательного страха. Энид невольно вздрогнула от неожиданности. Она даже представить не могла, что Уэнсдэй вообще обратит на её состояние какое-либо внимание, тем более — столь пристальное. — Всё в порядке, не обращай внимания, — сдавленно пробормотала она в ответ, пытаясь инстинктивно ускорить шаг и поскорее скрыться в безопасности своей комнаты. — Ты лжёшь мне, и делаешь это крайне неубедительно, — парировала Уэнсдэй с той же спокойной, неумолимой прямотой, не повышая голоса. Она внезапно остановилась прямо перед самой дверью, вынуждая и Энид сделать то же самое. — После… установления физической близости такого высокого уровня, любые попытки скрыть очевидный эмоциональный диссонаанс становятся абсолютно контрпродуктивными. Они создают лишь ненужное и разрушительное напряжение, которое негативно сказывается на эффективности любого последующего взаимодействия. Энид медленно обернулась к ней. В тусклом, мерцающем свете старинных фонарей, освещавших порог, она могла разглядеть, что Уэнсдэй смотрела на неё сейчас без тени привычного презрения или холодного, бездушного анализа. Её пронзительный взгляд был… сосредоточенным, глубоким. Как если бы Энид была самой сложной и интересной головоломкой в её жизни, которую она наконец-то твёрдо решила взять в работу и разгадать во что бы то ни стало. — У меня… действительно есть определённые проблемы, — наконец выдохнула Энид, сжимая свои дрожащие руки в кулаки, чтобы скрыть их дрожь. — Но это не те проблемы, что решаются твоими протоколами или… или какими-то мистическими ритуалами. — Все существующие проблемы в этом мире решаются лишь двумя способами: либо конкретными, продуманными действиями, либо полным и безоговорочным устранением самого источника проблемы, — невозмутимо возразила Уэнсдэй. Она сделала небольшую, но значимую паузу, тщательно подбирая следующие слова. — Озвучь мне основную переменную. Поделись данными. И тогда, возможно, я смогу помочь тебе просчитать наиболее оптимальное и эффективное решение. В её ровном, уверенном тоне не было ни капли снисходительности или пренебрежения. Сквозь него проглядывала та же практическая, безотлагательная серьёзность, с которой она обычно подходила к своим самым запутанным расследованиям. И в этот самый момент Энид вдруг с поразительной ясностью поняла — для Уэнсдэй её внезапно обрушившаяся проблема не была «жалкой» или «незначительной». Она была просто новой, неучтённой данностью. Ещё одним сложным, но решаемым уравнением в их общей, стремительно меняющейся реальности. И это, чёрт возьми, было самым лучшим, самым нужным и самым обнадёживающим, что она слышала за все эти два долгих и мучительных дня. Слова Уэнсдэй повисли в холодном ночном воздухе, звуча не как приказ или требование, а как искреннее, пусть и странно сформулированное, предложение о помощи. «Озвучь переменную». Для такой личности, как Уэнсдэй Аддамс, это был высший, наиточнейший акт доверия — допустить кого-то в свою безупречно выстроенную логическую систему, позволить другому человеку стать частью процесса поиска решения. Энид глубоко, с некоторым усилием вздохнула, собираясь с духом и силами. Глаза её снова наполнились влагой, но теперь это были слёзы не только от страха и бессилия, но и от огромного, согревающего душу облегчения. — Моя мама, — начала она, и её голос предательски дрогнул с самой первой же фразы. — Она… она узнала про тот бал. Про нас с тобой. И она выдвинула мне ультиматум, дав всего два дня на то, чтобы я «исправилась» и «одумалась», или… или она насильно заберёт меня из «Невермора». Угрожает отправить в специальный, строгий интернат для так называемых «трудных» подростков-оборотней. Она выпалила всё это практически одним духом, глядя куда-то в сторону, в тёмные очертания спящего сада, не в силах встретиться с её пронзительным взглядом. Внутренне готовясь услышать холодную, безжалостную отповедь или просто убийственное молчание. Но Уэнсдэй, вопреки ожиданиям, молчала только на протяжении нескольких долгих секунд, явно перерабатывая и анализируя полученную информацию. Её тонкие, тёмные брови слегка и почти незаметно сдвинулись, образуя небольшую вертикальную складку на переносице. — Обоснуй и проясни для меня детали, — наконец произнесла она, и её голос вновь приобрёл деловой, аналитический тон. — Каковы её конкретные, чётко сформулированные критерии так называемого «исправления»? Что именно она от тебя требует? Энид сгорбила плечи, чувствуя, как на них ложится невидимый, но невероятно тяжёлый груз. — Чтобы я… публично извинилась перед этим Лукасом. Чтобы я немедленно прекратила абсолютно все контакты с тобой. И чтобы я снова стала «нормальной», удобной и предсказуемой. — Она с внезапной злостью вытерла сбежавшую по щеке предательскую слезу. — Как будто я просто сломанная игрушка, которую можно взять и починить, чтобы она снова выглядела и вела себя как новая. — Это утверждение является чистым абсурдом и не выдерживает никакой критики с точки зрения логики, — холодно и безраздельно отрезала Уэнсдэй, и в её низком голосе впервые за весь вечер прозвучало нечто, отдалённо напоминающее живую человеческую эмоцию. Лёгкое, но совершенно недвусмысленное, ледяное презрение. — Твоя истинная ценность как личности ни в коей мере не определяется её устаревшими, примитивными и крайне ограниченными представлениями о социальном поведении и приемлемом спаривании. Энид смотрела на неё, широко раскрыв от изумления свои синие, ещё влажные от слёз глаза. Она мысленно готовилась к чему угодно, но только не к этому. Не к этой… неожиданной, пусть и столь своеобразной, но абсолютно искренней защите. — Но она же моя мать, Уэнсдэй, ты должна это понимать. И у неё действительно есть такая возможность, такая власть надо мной, — тихо, почти шёпотом попыталась она возразить. — Нет, — Уэнсдэй сделала один, но решительный шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними, и её тёмный взгляд стал острым, стратегическим, словно она уже видела перед собой поле предстоящей битвы. — Она может лишь попытаться это сделать. Вся её угроза основана исключительно на двух факторах: на административном давлении и на банальном эмоциональном шантаже. И оба этих метода, при должном подходе, являются крайне уязвимыми и легко поддаются грамотным контриграм. Энид сглотнула, чувствуя, как в груди загорается маленькая, но тёплая искорка надежды. — Каких именно контрмер? Что ты имеешь в виду? — Во-первых, её громкое заявление о твоей якобы «неисправимости» требует обязательного и официального подтверждения со стороны высшей администрации «Невермора». А наш директор, Лариса Уимс, как мы уже имели возможность неоднократно убедиться, не горит особым желанием создавать громкие скандалы и лишние проблемы, особенно если в них оказываются вовлечены члены моей семьи, — Уэнсдэй говорила быстро, чётко выстраивая свои доводы, её ум уже работал на полную мощность, вырисовывая чёткую линию обороны. — Во-вторых, её основной аргумент о твоём «неадекватном и асоциальном поведении» можно будет легко оспорить и опровергнуть, просто сославшись на твои стабильные академические успехи и на полное отсутствие каких-либо серьёзных дисциплинарных взысканий за всё время обучения. В-третьих… Она намеренно замолчала, сделав эффектную паузу, и в глубине её тёмных, бездонных глаз мелькнула тень чего-то древнего, тёмного и по-настоящему опасного. — В-третьих, если она по глупости своей попытается применить к тебе прямую физическую силу или же попробует банально похитить тебя против твоей собственной воли, то подобные действия будут немедленно расценены как прямое нападение на официального студента Академии «Невермор». А с подобного рода… ситуациями, — её тонкие губы тронула едва заметная, холодная и безрадостная улыбка, — у моей многоуважаемой семьи есть достаточно обширный и весьма… наглядный опыт успешного разрешения. Энид слушала её, заворожённая и не в силах вымолвить ни слова. Старый, знакомый страх постепенно отступал, сменяясь странным, почти леденящим спокойствием и уверенностью. Уэнсдэй не обещала ей сказочного хэппи-энда и не сыпала пустыми, ничего не значащими утешениями. Она трезво анализировала уровень угрозы и предлагала конкретный, продуманный план действий. И этот план, несмотря на всю его необычность, звучал… невероятно надёжно и убедительно. — Ты… ты бы действительно… согласилась мне помочь? — прошептала Энид, всё ещё не веря до конца в происходящее. Уэнсдэй посмотрела на неё прямо, не отводя своего пронзительного взгляда. В её чёрных, как самая тёмная ночь, глазах не было ни тени сомнений или неуверенности. — Ты неожиданно стала… — она снова сделала небольшую, едва уловимую паузу, подыскивая единственно верное, пусть и нелогичное слово, — …необходимой и очень важной переменной в моём личном уравнении. И любая угроза, направленная непосредственно на тебя, отныне является прямой угрозой целостности и стабильности всей моей системы. Я просто не могу и не позволю допустить подобного дисбаланса. Это, конечно, не было признанием в любви в его привычном, романтическом понимании. Это было нечто гораздо большее, гораздо весомее. Это была самая настоящая клятва верности. Клятва тёмного, могущественного бога, давшего обет защищать то, что он однажды выбрал своим. И для Энид, стоящей сейчас на холодном ночном ветру с разбитым сердцем и леденящим душу страхом за своё будущее, эти странные, искренние слова значили неизмеримо больше, чем любые три, пусть и самые романтичные, слова из её любимых комиксов. Она молча кивнула, и на её усталом, заплаканном лице, наконец, появилась слабая, но самая что ни на есть настоящая, живая улыбка. — Хорошо, — просто и ясно сказала она, чувствуя, как груз забот становится чуть легче. — Тогда… что нам следует делать сейчас? С чего начать? — В первую очередь — немедленно проследуем в нашу комнату, — Уэнсдэй резко развернулась на каблуках и уверенно пошла к тёмному дубовому входу, её длинная, чёткая тень уверенно легла на каменные плиты перед ними. — Для начала нам потребуется собрать все необходимые факты и составить твоё официальное, письменное заявление на имя директора, чтобы упредить любые возможные действия с её стороны. Возможно, также придётся привлечь к делу Вещь для проведения внешнего, незаметного наблюдения. И… — она на мгновение бросила на Энид быстрый, оценивающий взгляд, — …тебе следует незамедлительно принять душ. На твоей коже и одежде всё ещё остались многочисленные частицы почвы и различные органические следы из оранжереи, что является прямым нарушением базовых правил гигиены. Энид не сдержала новый фыркающий смешок, уже шагая следом за ней в тёмный проём двери. Возможно, её прежний мир и вправду рушился на куски. Но с Уэнсдэй Аддамс в качестве её главного союзника и защитницы, это неизбежное разрушение начинало казаться ей… вполне управляемым. И даже, чёрт побери, по-своему захватывающим и интригующим. Слова Уэнсдэй о «частицах почвы» и «органических следах» прозвучали настолько абсурдно и настолько по-уэнсдеевски характерно, что последние остатки нервного напряжения и страха внутри Энид попросту лопнули, не выдержав натиска. Вместо паники или стыда её всю переполнила внезапная волна дикой, безрассудной радости и безграничной благодарности. Она не стала ни секунды раздумывать. Сделав два быстрых, решительных шага, она легко догнала Уэнсдэй уже в просторном вестибюле общежития и с размаху, совсем по-девичьи, обняла её сзади, крепко прижавшись своей горячей щекой к её спине, к тонкой чёрной рубашке, которая до сих пор хранила запахи оранжереи, их общих духов и чего-то ещё, неуловимого и личного. Уэнсдэй застыла на месте, мгновенно превратившись в напряжённый, неподвижный столб. Все её мышцы разом напряглись, как у дикого, неприрученного кота, которого внезапно и неожиданно схватили за загривок. Она не дёрнулась, не попыталась резко оттолкнуть её, но всё её естество замерло в немом шоке и полном недоумении от этого внезапного, сентиментального и абсолютно иррационального нарушения её личного пространства. — Спасибо тебе, — прошептала Энид, по-детски сжимая её в своих объятиях. Её голос всё ещё слегка дрожал, но теперь лишь от переполнявшего её счастья и облегчения. — Просто… огромное спасибо за всё. Уэнсдэй стояла совершенно не двигаясь, замерев в этой неловкой позе. Её руки беспомощно и нелепо повисли по бокам, словно она забыла, как ими управлять. Она откровенно не знала, что именно ей следует делать с этим внезапным, бурным приступом искренних эмоций. Всё это определённо не входило ни в один из её протоколов и не предусматривалось её тщательно выверенными планами. — Это… крайне нерационально и совершенно неэффективно с точки зрения расходования энергии, — наконец выдавила она сквозь зубы, но в её обычно стальном голосе теперь не было привычной стали. Скорее… слышалась неподдельная, почти детская растерянность. — Я знаю, что нерационально, — рассмеялась Энид, всё ещё не отпуская её и чувствуя, как её собственное сердце колотится в груди, но теперь лишь от сладкого предвкушения чего-то нового. От осознания того, что она больше не одна. — И мне сейчас совершенно плевать на эту рациональность. Она почувствовала, как под её прижатой щекой спина Уэнсдэй постепенно, очень медленно и осторожно, начала расслабляться, теряя своё первоначальное напряжение. Не последовало ответного объятия, не могло и быть. Но было её молчаливое, осознанное позволение оставаться в таком положении. Это было немое, но красноречивое признание того, что этот странный, тактильный контакт, каким бы нелогичным и неудобным он для неё ни был, отныне стал неотъемлемой частью их нового, общего уравнения. Через мгновение Энид сама, без какого-либо намёка, отпустила её, отступив на шаг назад и сияя той самой улыбкой, которая не сходила с её лица. Уэнсдэй тут же поправила свою безупречную рубашку, её движения были немного скованными и угловатыми. — Мы бессмысленно теряем здесь драгоценное время, — произнесла она, намеренно избегая её прямого взгляда, и быстро зашагала вперёд по коридору, её каблуки отчётливо и громко стучали по каменному полу, отбивая ритм. Но на этот раз Энид точно знала — это стремительное бегство было направлено не от неё самой. Это было бегство от её собственной, новой, совершенно незнакомой и потому пугающей уязвимости. И, следуя за ней по длинному, тёмному коридору по направлению к их общей комнате, Энид больше не чувствовала ни капли страха или неуверенности. Лишь твёрдую, непоколебимую уверенность в том, что каким бы сложным и извилистым ни был план Уэнсдэй, они обязательно выполнят его вместе, плечом к плечу.

***

На следующий день, перед самым обедом, когда они вдвоём возвращались из библиотеки, куда Уэнсдэй настаивала сходить для «сбора предварительных данных», их вызвали в кабинет директора Уимс. Предчувствие, тяжёлое и холодное, как свинцовая гиря, легло на плечи Энид, едва лишь дежурный преподаватель передал им короткое сообщение. Уэнсдэй же в ответ лишь коротко и сухо хмыкнула, словно всё это время лишь ожидала подобного развития событий и теперь наконец-то дождалась. Когда они вошли в просторный, строгий кабинет, воздух в нём был настолько густым от напряжения, что, казалось, его можно было резать ножом. За своим массивным, полированным дубовым столом сидела сама Лариса Уимс, её обычно невозмутимое лицо было вытянуто и напоминало профессиональную маску сдержанности, однако в глубине её умных глаз читалась откровенная, глубокая усталость и явное раздражение от необходимости разбираться в подобного рода ситуациях. Напротив неё, на двух специально приглашённых стульях, сидели родители Энид. Миссис Синклер — внешне миловидная женщина с аккуратно уложенными мягкими, вьющимися седыми прядями, одетая в своё нежно-пастельное, нарочито скромное платье, со сложенными на коленях руками. Она всем своим видом старалась выглядеть как глубоко огорчённая, но бесконечно добрая и любящая домохозяйка, чьё материнское сердце разбито в щепки непослушанием и своеволием единственной дочери. Рядом с ней, занимая почти весь стул, сидел мистер Синклер — широкоплечий, молчаливый и грузный мужчина с грубоватыми, типичными чертами лица альфа-оборотня. Его мощные руки были плотно скрещены на могучей груди, а упрямый взгляд упёрся в узор на дорогом персидском ковре. Он всей своей фигурой излучал недюжинную физическую силу, но при этом казался как-то меньше, почти незаметнее на фоне своей властной супруги. И, ко всеобщему удивлению и замешательству Энид, в дальнем, слегка затенённом углу кабинета, в двух глубоких кожаных креслах, словно ожидая начала увлекательного театрального спектакля, восседали Гомес и Мортиша Аддамс. Гомес, в своём безупречно сидящем классическом тёмном костюме, буквально сиял, едва лишь увидел в дверях свою дочь. — Уэнсдэй, моя летучая мышка! — радостно воскликнул он, но тут же умолк под спокойным, но властным взглядом своей жены. Мортиша, облачённая в своё фирменное, безупречно сшитое чёрное платье с высоким, строгим воротником, наблюдала за всей разворачивающейся сценой с лёгкой, благосклонной и слегка отстранённой улыбкой, словно всё происходящее было для неё не более чем забавным, хотя и немного затянувшимся, представлением. — Мама? Папа? — растерянно прошептала Энид, её широко раскрытые глаза в панике перебегали с лиц её родителей на невозмутимые лица родителей Уэнсдэй. — Что вы все здесь делаете? И… зачем это вы их тоже позвали? — это последнее, прозвучавшее с возмущением, было обращено уже прямо к её матери. — Мы здесь, моя дорогая, единственно для того, чтобы спасти тебя от тебя же самой, от твоих пагубных заблуждений, — мягким, нарочито дрожащим от «искренних переживаний» голосом начала миссис Синклер, искусно выдавливая из себя слезу. — А эту… семью Аддамс… ну, мы просто подумали, что они тоже должны знать, во что именно ввязалась их бедная, заблудшая дочь. В конце концов, это же касается и их собственной фамильной репутации, не так ли? Уэнсдэй, стоявшая всё это время с каменным, абсолютно бесстрастным лицом, медленно перевела свой тяжёлый, пронзительный взгляд на миссис Синклер, и от одного только этого взгляда та невольно съёжилась и умолкла, словно почувствовав на себе физическое давление. — Моя личная репутация, уважаемая миссис Синклер, — произнесла она своим ровным, ледяным тоном, который резал воздух, как отточенный скальпель, — уже давно и вполне успешно пережила многочисленные попытки моих же собственных родственников воскресить в фамильном склепе прадедушку-некроманта, а также громкий судебный процесс из-за несанкционированного использования муниципального кладбища в качестве собственного сада для прогулок. И посему, позволю себе заметить, что все ваши внезапные опасения на этот счёт кажутся мне несколько… преувеличенными и не заслуживающими серьёзного внимания. — Видишь, моя дорогая? — оживился Гомес, с восторгом обращаясь к Мортише. — Наша маленькая девочка стала такой остроумной и язвительной! Настоящая, стопроцентная Аддамс, я всегда это знал! Мортиша Аддамс мягко, но твёрдо положила свою изящную руку ему на запястье, без слов призывая его к спокойствию и тишине, однако её загадочная улыбка при этом стала чуть шире и выразительнее. — Уэнсдэй, пожалуйста, постарайся сдерживаться, — устало вздохнула директор Уимс, проводя рукой по переносице. — Миссис Синклер, будьте так добры, изложите, пожалуйста, ваши основные претензии и опасения ещё раз, но уже в присутствии всех заинтересованных сторон. — Моя единственная дочь, — миссис Синклер снова театрально вытерла платочком несуществующую слезу, — очевидно, сбилась с пути истинного, предначертанного ей самой судьбой. Она опрометчиво связалась с… с этой самой девушкой, — она брезгливо кивнула в сторону Уэнсдэй, старательно избегая встречаться с ней взглядом, — и это пагубное влияние дурно сказывается на её характере и поведении. Пьянство на балу, публичные сцены, неподобающее поведение… Она совершенно забыла о ценностях своей стаи! О наших вековых традициях и устоях! Ведь настоящий, породистый оборотень должен быть сильным, верным своей стае до конца, и создавать в будущем крепкую семью с сильным, достойным самцом, а не… Мистер Синклер в этот момент лишь глухо, одобрительно пробормотал что-то невнятное вроде: «Она права, Энид. Так принято. Так заведено испокон веков». — «Самцом»? — язвительно парировала Уэнсдэй, скептически приподняв одну свою идеальную бровь. — Вы говорите о вашей же собственной, уже взрослой дочери, как о простой племенной кобылице на сельскохозяйственной ярмарке. Что на мой профессиональный взгляд, ваши устаревшие традиции явно нуждаются в срочной и безотлагательной эволюционной адаптации к реалиям современного мира. — Я не какая-то племенная кобылица! — вспыхнула Энид, наконец-то найдя в себе силы и голос, чтобы возразить. Её возмущение было настолько сильным и искренним, что на мгновение полностью перекрыло весь её прежний страх. — И я нисколько не «сбилась с пути»! Я, наконец-то, сама его для себя нашла! А вы… вы вместо того, чтобы просто поговорить со мной по-человечески, по-семейному, устраиваете этот… этот унизительный цирк и ещё и тащите сюда совершенно посторонних людей! — Мы твои родители, Энид! — голос миссис Синклер впервые за весь разговор дрогнул от настоящих, а не наигранных эмоций, в нём послышались боль и страх. — Мы желаем для тебя только самого лучшего! Мы просто не понимаем, не в силах осознать, что именно сейчас с тобой происходит! Ты ведь всегда была такой хорошей, такой солнечной и послушной девочкой! — А может быть, вашей «солнечной девочке» просто до смерти надоело постоянно притворяться и носить маску? — тихо, но очень чётко и уверенно сказала Энид, глядя матери прямо в глаза. — Надоело до тошноты соответствовать исключительно вашим узким и душным представлениям о том, какой я должна быть, а не какой я являюсь на самом деле. В кабинете после этих слов повисла тяжёлая, давящая пауза, длившаяся несколько секунд. Даже неугомонный Гомес на это время притих, с интересом наблюдая за разворачивающимся семейным противостоянием. — Дорогая миссис Синклер, — мягко, но властно вмешалась в паузу Мортиша Аддамс, её бархатный, глубокий голос немедленно привлёк к себе всеобщее внимание. — Я прекрасно могу понять и даже в какой-то степени разделить ваше материнское… беспокойство. Поверьте, когда наш милый Пагсли впервые попытался самостоятельно оживить свою любимую золотую рыбку при помощи автомобильного аккумулятора и паяльной лампы, мы с мужем тоже пребывали в некотором смятении и лёгком ступоре. Но дети… они ведь всегда находят свой собственный, уникальный путь в этой жизни. Порой этот путь оказывается самым тёмным, самым извилистым и непредсказуемым. И наша прямая задача, как родителей, — не запирать их накрепко в светлой, но невероятно душной и тесной комнате, а… дать им в дорогу хотя бы фонарь. Или, как это принято в случае с нашей семьёй, просто вручить им зажжённый факел. Она с лёгкой, почти незаметной улыбкой посмотрела на свою дочь Уэнсдэй с тем странным, уникальным сочетанием материнской отстранённости и неподдельной гордости, которое было свойственно, наверное, только Аддамсам. — Наша любимая дочь сделала свой собственный, вполне осознанный выбор… яркой и шумной спутницы. Возможно, даже чересчур яркой для наших традиционных фамильных склепов и гостиных. Но это её личный, взрослый выбор. И все Аддамсы, как один, уважают личный выбор каждого, каким бы странным и эксцентричным он ни казался со стороны. Это, конечно, не была поддержка в её обычном, общепринятом понимании. Это было нечто большее — признание. Признание права Уэнсдэй на её личную тьму и на её собственный, выбранный ею свет, каким бы он ярким и неудобным для других он ни был. Энид с замиранием сердца смотрела на всю эту сцену — на свою разгневанную, испуганную и непреклонную мать, на молчаливого, подавленного отца, и на этих странных, пугающих, но бесконечно прекрасных людей, которые приняли её собственную странность и индивидуальность гораздо лучше, чем её же собственная кровная семья. И в этот самый момент она с предельной ясностью поняла, где же находится её настоящее место в этом мире. И с кем. Слова Мортиши мягко повисли в воздухе, слегка смягчив общую напряжённость, но при этом не сняв её полностью. Лариса Уимс, профессионально воспользовавшись образовавшейся паузой, подняла руку, восстанавливая порядок и беря инициативу в свои руки. — Благодарю вас за ваши слова, миссис Аддамс, — её голос прозвучал ровно и спокойно, но в нём уже явственно чувствовалась стальная, не терпящая возражений воля. — И именно на этом — на священном праве личного выбора и уважении к уникальности каждого отдельного ученика — и была изначально основана наша академия «Невермор». Мы создали это место как убежище, как безопасную гавань для тех, кого отказывается понимать и принимать обычный, серый мир. Для тех, кто по каким-либо причинам не вписывается в узкие, навязанные обществом рамки. Она медленно и весомо перевела свой строгий взгляд на миссис Синклер, и её взгляд стал твёрдым и неумолимым, как скала. — Миссис Синклер, вы с таким жаром призываете к традициям и устоям вашей стаи. Я могу это понять и принять. Но вы должны отдавать себе отчёт, что находитесь сейчас не в логове своей стаи. Вы находитесь в «Неверморе». А здесь действуют совершенно иные, свои собственные законы. И главный из них — это священное право каждого быть собой, невзирая ни на что. Будь ты оборотнем, который по каким-то причинам не умеет превращаться, вампиром, принципиально питающимся исключительно томатным соком, или же… — её уставшие губы дрогнули в лёгком, едва заметном намёке на понимающую улыбку, — …просто молодой девушкой с несколько необычными и нетривиальными предпочтениями в романтических и межличностных связях. — Но она же своими руками губит свою же собственную репутацию и своё будущее! — не сдавалась миссис Синклер, её обычно доброе и милое лицо исказилось от бессильной, кипящей злости. — Все будут показывать на неё пальцем, все будут смеяться и шептаться за её спиной! Какая уважающая себя стая захочет принять её после всего этого позора? — Возможно, её в будущем примет та стая, что по-настоящему ценит в своих членах личную смелость и силу духа гораздо больше, чем слепое, бездумное подчинение устаревшим догмам, — резко парировала Уэнсдэй, её голос прозвучал громко и чётко, как удар бича по воздуху. — Или, что я считаю гораздо более вероятным, ей в принципе не понадобится никакая ваша одобряющая и разрешающая стая. Она уже сейчас гораздо сильнее, умнее и самостоятельнее, чем вы все о ней думаете. И ей определённо не нужно ваше узкое, ограниченное определение пресловутой «нормальности» для того, чтобы быть счастливой и успешно выживать в этом мире. — Я вообще не просила твоего мнения по этому поводу, девочка, — с нескрываемым раздражением и презрением фыркнула миссис Синклер, обращаясь наконец прямо к Уэнсдэй. — А я, собственно, и не спрашивала у вас разрешения, чтобы его высказывать, — абсолютно холодно, с ледяным спокойствием парировала Уэнсдэй, даже бровью не поводя. — Браво, моё дорогое дитя! Великолепный ответ! — не удержался Гомес, с энтузиазмом хлопая в ладоши. Мортиша снова мягко, но настойчиво положила руку ему на плечо, беззвучно призывая его к спокойствию и сдержанности. Энид, до этого момента в основном молча наблюдавшая за происходящим, пристально смотрела на свою мать. Та сейчас была похожа на загнанное в угол, отчаянное и потому особенно опасное животное, которое из последних сил цепляется за обломки своей разрушенной картины мира, не желая признавать своё поражение. — Мама, — тихо, но очень твёрдо и уверенно сказала Энид, привлекая к себе всеобщее внимание. Все присутствующие взгляды немедленно обратились к ней. — Ответь мне честно, как дочери: ты действительно хочешь, чтобы я была по-настоящему счастлива? Или тебе гораздо важнее, чтобы я была просто удобной для тебя и для общества? Миссис Синклер замерла на месте, словно её поразили током, её накрашенные губы заметно задрожали. — Я… я всего лишь хочу защитить тебя от ошибок, от боли, дитя моё! — Защитить от чего, мама? — голос Энид окреп, в нём зазвучали стальные нотки. — От того, что я чем-то отличаюсь от других? От того, что я посмела полюбить не того человека, которого ты лично для меня выбрала? «Невермор» — это и есть моя самая надёжная защита. Защита от таких людей, как раз, которые хотят во что бы то ни стало «исправить» таких, как я. И таких, как Уэнсдэй. И таких, как все остальные ученики здесь. А ты сейчас хочешь забрать меня из единственного места, где меня наконец-то начали принимать и понимать, и запереть в каком-то ужасном учреждении, которое сломает меня морально, лишь бы я стала «нормальной» в твоём понимании. Скажи мне, разве это можно назвать настоящей защитой? Её слова, тихие, но полные непоколебимой уверенности, прозвучали в гробовой тишине кабинета громче любого крика и громче любого обвинения. Мистер Синклер впервые за весь разговор медленно поднял свой тяжёлый взгляд на дочь, и в его обычно суровых глазах мелькнуло нечто похожее на глубинное понимание и осознание, смешанное с острой, почти физической болью. Директор Уимс, видя, что ситуация достигла своей кульминации, профессионально воспользовалась этим моментом. — Миссис Синклер, мистер Синклер, — её голос прозвучал окончательно и бесповоротно, не оставляя места для дискуссий. — Я, как директор этой академии, не могу и не буду принуждать ни одного из своих учеников к чему-либо против его или её собственной воли, особенно если это касается столь интимных и личных сфер, как личная жизнь и самоидентификация. Более того, любые угрозы с вашей стороны об отчислении и последующем переводе в… специализированное коррекционное заведение, без предоставления веских и официальных на то оснований, являются прямым и грубым нарушением не только нашего внутреннего устава, но и всех основных принципов, на которых зиждется «Невермор». И посему, официально заявляю: Энид Синклер остаётся здесь, в стенах этой академии, и продолжит своё обучение. Она с лёгким, почти незаметным кивком перевела свой взгляд на родителей Уэнсдэй. — И я также хочу выразить свою благодарность семье Аддамс за их… безусловно, уникальный и свежий взгляд на данную ситуацию. Он, как это всегда и бывает, неожиданно освещает проблему с самой неожиданной и полезной стороны. Мортиша Аддамс с достоинством и грацией кивнула в ответ. — Мы всегда рады оказать посильную помощь, особенно когда речь заходит о столь восхитительном и вдохновляющем противостоянии унылым общественным условностям и предрассудкам. Миссис Синклер, услышав это окончательное решение, заметно побледнела, словно вся кровь разом отлила от её лица. Она проиграла. Проиграла окончательно и бесповоротно. Её родительский авторитет, её грозные угрозы, её привычный, выстроенный годами мир — всё это в одночасье разбилось вдребезги о каменные, непробиваемые стены «Невермора» и о непоколебимую, стальную волю её собственной, внезапно повзрослевшей дочери. Она беззвучно, по-детски заплакала, но на этот раз её слёзы были самыми что ни на есть настоящими — от горького осознания полного поражения и от неподдельного страха перед будущим, которое она больше не могла контролировать. Энид с болью и тяжёлым сердцем смотрела на плачущую мать, и её собственное сердце сжалось от острой, режущей жалости и чувства вины. Но она знала, что не может и не имеет права сейчас отступить. Она сделала свой взрослый, осознанный выбор. И Уэнсдэй, стоявшая рядом с ней, своим ледяным, безмолвным, но мощным присутствием, была для неё в этот момент и самым надёжным щитом, и самой крепкой опорой. Битва за её место здесь была выиграна. Но война за взаимопонимание и принятие в её собственной семье, казалось, только-только начиналась. После того как массивная дубовая дверь кабинета директора с глухим, окончательным стуком закрылась за их спинами, в пустом, просторном коридоре повисла тяжёлая, буквально звенящая от напряжения тишина. Родители Энид вышли следом за ними, демонстративно не глядя на свою дочь и не произнося ни слова. Миссис Синклер, всё ещё тихо всхлипывая и утирая слёзы платочком, почти полностью опиралась на крепкую руку своего молчаливого мужа, который, сутулясь, вёл её по коридору, уставившись в каменный пол. Они ушли, не обернувшись и не попрощавшись, унося с собой лишь обломки своих несбывшихся надежд и жестоко раненую родительскую гордость. Родители Уэнсдэй, напротив, казались пребывающими в прекрасном расположении духа и явно довольными исходом встречи. — Ну, что ж, это было поистине восхитительно и крайне занимательно! — с неподдельным энтузиазмом воскликнул Гомес, потирая свои холёные руки. — Настоящая, классическая семейная драма с накалом страстей! Искренние слёзы, грозные угрозы, напряжённое противостояние… Честно говоря, я лишь слегка расстроен, что для большей убедительности и накала никто так и не вызвал адское пламя или, на худой конец, парочку призраков из потустороннего мира! — Они были, надо признать, весьма скучны и предсказуемы в своей ограниченности и упёртости, — с лёгкой гримасой заметила Мортиша, неспешно поправляя свою длинную, чёрную перчатку. — Но надо отдать должное, твоя новая… маленькая подруга, Уэнсдэй, проявила настоящий характер и твёрдость духа. А это, несомненно, достойно самого искреннего уважения, с какой стороны ни посмотри. Она на мгновение перевела свой загадочный, всевидящий взгляд на Энид и кивнула ей, и в этом кивке читалось нечто вроде одобрения и принятия. После чего они с достоинством удалились, оставив двух девушек наедине друг с другом в пустом, безмолвном коридоре. Энид стояла, прислонившись спиной к холодной, каменной стене, и её тело мелко, предательски дрожало. Адреналин, всё это время подпитывавший её силы, наконец отступил, оставляя после себя лишь горькое опустошение и странное, гнетущее чувство вины перед собственными родителями. Она только что публично, на глазах у всех, сломала и унизила свою собственную мать. И всё это ради чего? Ради права быть рядом с той, кто сейчас стояла рядом с ней, неподвижная и безмолвная, как древняя, загадочная статуя, не выражающая никаких эмоций. — Я… кажется, я только что разрушила свою собственную семью, свою родную кровь, — сдавленно прошептала она, уставившись в пустоту перед собой. — Нет, это не так, — Уэнсдэй тут же повернулась к ней, её голос был тихим, но невероятно твёрдым и уверенным. — Ты не разрушала, ты всего лишь отстояла свою законную территорию и свои личные границы. Это они пытались их грубо нарушить, не считаясь с твоими чувствами и желаниями. А ты просто дала им достойный и адекватный отпор, продемонстрировав свою силу. Это нельзя назвать разрушением. Это… установление нового, более справедливого порядка вещей. Она сделала небольшую, но красноречивую паузу, с трудом подбирая следующие слова, которые не были бы сухой тактикой или бездушным анализом. — Да, они теперь будут страдать. Возможно, даже достаточно долго. Но это их добровольный, осознанный выбор — продолжать страдать из-за того, кем ты являешься на самом деле, вместо того чтобы просто принять тебя такой, какая ты есть, и попытаться найти компромисс. Энид подняла на неё свои заплаканные, покрасневшие глаза, в которых читалась надежда на понимание. — А твои родители… они такие… невероятно странные и пугающие, если честно. Но при этом они сегодня были именно на нашей стороне, они поддержали нас. Уэнсдэй слегка нахмурилась, как бы неохотно признавая этот факт. — Они были на стороне зрелищности и хаоса, которые ты им любезно предоставила. Ты подарила им и то, и другое в избытке. Так что не обманывай себя напрасными сентиментальными иллюзиями относительно их истинных мотивов. Но даже произнося эти циничные слова, Уэнсдэй не могла отрицать очевидного — в этот раз её собственная, столь необычная семья, руководствуясь своим собственным, исковерканным и непонятным для других кодексом чести, всё же встала на защиту их странного, нового союза. И это было ново, неожиданно и… приятно. — Пойдём отсюда, — резко, меняя тему, сказала Уэнсдэй, словно обрывая свои собственные мысли. — Ты сейчас остро нуждаешься в полноценном питании для восстановления сил. И, что ещё важнее, тебе необходим качественный отдых. Сильное эмоциональное истошение, как известно, резко снижает не только когнитивные функции мозга, но и общую физическую выносливость организма, делая тебя уязвимой. И это, по её меркам, и была самая настоящая, искренняя забота. Сухая, практичная, абсолютно лишённая сантиментов и нежности, но при этом — реальная и осязаемая. И именно такая забота была нужна Энид в этот момент больше всего на свете. Она молча кивнула в ответ и, с трудом оттолкнувшись от холодной стены, медленно пошла рядом с Уэнсдэй по длинному, пустынному коридору. Они не держались за руки, не обнимались, не обменивались нежными взглядами. Но то расстояние, что теперь было между ними, ощущалось совершенно иначе. Это уже не была дистанция. Это было общее, завоёванное в честном бою пространство, которое теперь принадлежало только им двоим. Они прошли мимо небольшой группы каких-то старшеклассников, которые, завидев их, тут же притихли и проводили их целым веером многозначительных взглядов. Слухи, конечно же, разнеслись по академии с быстротой лесного пожара. Но теперь Энид смотрела на этих шепчущихся учеников уже без прежнего страха и неуверенности, а с открытым, спокойным вызовом во взгляде. Пусть смотрят, пусть шепчутся, пусть обсуждают. Теперь она была под надёжной и мощной защитой. Но не семьи Синклер. Не законов стаи. А своей собственной, вновь обретённой воли и той тёмной, непоколебимой и могущественной силы, что уверенно шагала сейчас рядом с ней, отбрасывая на стены длинную, бесстрашную тень. Война за взаимопонимание с собственной семьёй, увы, была на сегодня проиграна. Но самая важная битва — битва за своё законное место в этом мире — была только что блестяще выиграна. И Энид теперь точно знала, что с Уэнсдэй Аддамс в качестве её верной союзницы, у неё есть все шансы выиграть в будущем и всё остальное, что приготовит для них судьба.