Социальная мимикрия

Комната Йоко окончательно погрузилась в вечерние сумерки, и лишь последние отсветы угасающего за окном дня робко пробивались сквозь стекло, окрашивая стены в тёплые, но быстро угасающие тона. Энид сидела на краю матраса, уставившись в одну точку, её пальцы бессознательно сжимали край одеяла, когда навязчиво-весёлая мелодия на телефоне, которую она когда-то установила для матери, резко врезалась в тишину. Сердце её упало, превратившись в тяжёлый, холодный камень. Она почти неделю игнорировала её звонки и сообщения, полные тревожных вопросов о бале и тех самых «отвратительных слухах», которые, как она знала, уже долетели до её ушей. Откладывать этот разговор дальше было просто невозможно. — Привет, мам, — произнесла она, поднося трубку к уху и изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал ровно и спокойно. — Наконец-то! — голос миссис Синклер прозвучал резко, как удар хлыста, и Энид невольно вздрогнула. — Я уже начала думать, что тебя похитили эти… твои новые друзья. Или ты так увлеклась, что забыла о существовании семьи? — Мам, я просто была очень занята, — попыталась она уклониться, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Учёба, проекты… — Не ври мне, Энид Синклер! — мать почти закричала в трубку, и её голос зазвенел в ушах. — Мне только что звонила Синтия Уэверли! Её Лукас всё рассказал! Ты публично унизила его, а потом эта… эта готическая уродина, с которой ты якобы встречаешься, напала на него! И весь бал ты провела исключительно в её обществе, а потом, как я слышала, тебя выносили из зала в совершенно пьяном виде! Это правда?! Энид сжала телефон так, что её пальцы побелели от напряжения. Горло сжалось, мешая сделать полный вдох. — Всё было не совсем так, как тебе рассказали, — попыталась она уклончиво ответить, чувствуя, как гнев и обида подступают к горлу. — Лукас сам начал ко мне приставать, он не понимал слова «нет». А Уэнсдэй… она просто вмешалась, чтобы его остановить. — «Просто вмешалась»? — миссис Синклер фыркнула, и звук этот был полон презрения. — Я всё понимаю, милая, бунт против семьи, подростковое желание выделиться, но связываться с… с девочкой? И ещё и с Аддамс? Они же все ненормальные, словно с того света пришедшие! Ты хочешь опозорить нашу семью окончательно? Я не позволю тебе превратиться в одну из этих… этих… Она не договорила, но невысказанное слово повисло в воздухе, ядовитое и обидное, и Энид прекрасно его знала. — Прекрати, мама, — тихо, но твёрдо сказала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я не опозорю нашу семью. Я просто… живу своей жизнью. Пытаюсь быть собой. — Это не жизнь! Это болезнь! — крикнула мать, и её голос дрожал от ярости. — И я её вылечу. У меня есть контакты в том самом интернате для трудных ликантропов. Ты думала, я шутила, когда говорила о нём? Я уже отправила им предварительный запрос. Если в течение двух дней ты не прекратишь этот цирк, не извинишься перед Лукасом и не разорвёшь все контакты с этой Аддамс, я сама приеду и заберу тебя. Силой, если понадобится. Ты будешь учиться там, где тебя научат быть нормальной, здоровым оборотнем, а не… не этим! Энид застыла на месте, словно её окатили ледяной водой. Леденящий ужас сковал. Она знала, что мать не блефует. Тот интернат был не школой, а самой настоящей тюрьмой, где ломали волю и «исправляли» тех, кто не вписывался в узкие, душные рамки общества. Совсем противоположное идеям Невермора. — Мама… ты не можешь просто так… — её голос дрогнул, выдавая весь её страх и отчаяние. — Я твоя мать! Я могу всё, что сочту необходимым для твоего же блага! — послышался оглушительный стук кулаком по столу. — Два дня, Энид. У тебя есть всего два дня, чтобы одуматься. Раздались короткие гудки, сигнализирующие об оборванной связи. Энид сидела, не двигаясь, с телефоном в онемевшей руке. Комната плыла перед её глазами, расплываясь в слезах. Угроза была совершенно реальной, и осознание этого придавало её страху невыносимую, удушающую остроту. Она начала весь этот фарс с Уэнсдей как раз, чтобы мама отстала, но всё стало только хуже! У неё не было выбора. Вернуться к Лукасу и притворяться «нормальной», удобной девочкой она не могла. Не могла даже ради спасения себя самой. А значит, оставался только один путь. Тот, от которого у неё до сих пор сжималось сердце смесью боли и тоски. Тот, что вёл обратно в комнату 221. К единственному человеку в этой академии, чья внутренняя тьма была, возможно, страшнее, но уж точно честнее, чем слепящий, лицемерный свет так называемого «нормального» мира её матери. Но её гордость, уязвлённая и кровоточащая, не позволяла ей добровольно прийти к Уэнсдэй после всего, что произошло между ними. Слова матери жгли её изнутри, словно раскалённые угли. «Два дня». Всего сорок восемь часов до того, как её жизнь превратится в кромешный ад, из которого не будет выхода. Этот страх был настолько всепоглощающим, что почти, почти заглушал острую боль от недавнего разрыва с Уэнсдэй. Позже, сидя на подоконнике в комнате Йоко и глядя на пустынный внутренний двор «Невермора», она чувствовала себя загнанной в ловушку. С одной стороны — принудительное «спасение» в объятиях Лукаса и последующий кошмар интерната. С другой — ледяная, непредсказуемая пустота Уэнсдэй, которая уже один раз разбила ей сердце вдребезги. И тут, словно сама судьба решила подкинуть ей третий вариант, появился Кент Джаггер. Он подошёл к ней после занятий, неловко переминаясь с ноги на ногу, его обычная уверенность куда-то испарилась. — Энид, привет, — он улыбнулся своей простой, открытой улыбкой, в которой не было ни капли лукавства. — Слушай, я тут подумал… Может, сходим куда-нибудь? В Джерико? В то кафе, о котором ты как-то упоминала? Без всяких проектов и домашних заданий. Просто так. Он протянул ей маленький, скромный, но очень милый букетик полевых цветов. Никаких роз или гладиолусов. Просто ромашки и колокольчики, пахнущие летом и простотой. Это было так мило, так… нормально. Именно то, чего она, казалось бы, всегда хотела — лёгкость и отсутствие драмы. Энид взяла цветы, и её пальцы дрогнули, едва касаясь стеблей. Это был выход. Чистый, простой, безопасный. Симпатичный парень из её же круга, без готических тайн, ядовитых признаний и непредсказуемых поступков. С ним она могла бы стать той самой «нормальной», о которой так страстно мечтала её мать. Могла бы спасти себя от неминуемой катастрофы. — Я… я подумаю, Кент, — выдавила она наконец, чувствуя, как предательская, гнетущая тяжесть ложится на сердце. — Спасибо за цветы. Они прекрасны. Он ушёл, довольно кивнув, а она осталась стоять с букетиком, который пах летом и беззаботностью, и с давящим ощущением, что согласиться — значит предать самое себя, все свои мечты и настоящие чувства. Вечером, когда она вернулась в комнату Йоко после ужина, на тумбочке её ждал новый, совершенно неожиданный сюрприз. Не цветы. Не конфеты. Это была виниловая пластинка в простом, строгом чёрном конверте. Старая, редкая запись The Cure. На той самой стороне была «A Forest» — та самая песня, под которую они впервые танцевали. По-настоящему. К пластинке была приколота записка. Без подписи. Без лишних слов. Всего одна строчка, выведенная знакомым острым, почти колючим почерком: «Заброшенная оранжерея. Западное крыло. Завтра. Закат.» Энид выронила пластинку на кровать, словно она внезапно обожгла ей пальцы. Сердце заколотилось в груди, сжимаясь от противоречивых, бурлящих чувств. Это не было приглашением на свидание в привычном понимании. Это был вызов. Молчаливый, но безошибочный призыв вернуться на место их первого настоящего падения. На место, где всё началось и где всё чуть не закончилось, не успев начаться. И теперь перед ней лежал выбор, казавшийся невыносимым. С одной стороны — Кент. Солнечный свет, простота, безопасность и шанс на ту самую нормальную жизнь, которую от неё требовали. С другой — Уэнсдэй. Тьма, сложность, опасность и музыка, которая до сих пор отзывалась в ней глухой, ноющей болью и чем-то бесконечно более ценным, чем вся эта пресловутая «нормальность». Она смотрела на скромные полевые цветы, стоявшие в стакане с водой, и на чёрный винил, обещавший погружение в знакомый, гипнотизирующий хаос. Энид снова взяла пластинку в руки, проводя пальцами по шершавой поверхности конверта. Закрыв глаза, она снова услышала первые, гипнотические аккорды «A Forest», почувствовала холодную, тонкую руку Уэнсдэй в своей и то щемящее, пронзительное чувство полного, абсолютного понимания, которое возникало между ними в те редкие, самые настоящие моменты. Она не знала, что выберет завтра. Но впервые за эти долгие, мучительные дни она снова почувствовала не только страх и боль, но и дрожь предвкушения, щекочущую нервную игру, в которую всё ещё стоило играть, даже зная все риски.

***

Вечер. Комната Йоко наполнена уютным запахом травяного чая, который заботливо приготовила Юри. Энид сидела, поджав ноги, на своём матрасе, поставив на пол прямо перед собой два предмета, которые теперь определяли её ближайшее будущее. Слева — скромный, но яркий букетик полевых цветов от Кента. Справа — чёрная виниловая пластинка The Cure с лаконичной, но многообещающей запиской от Уэнсдэй. Йоко, невозмутимая как всегда, сидела в своём кресле, попивая чай, её внимательный взгляд скользил между двумя «предложениями», оценивая их. Юри устроилась рядом с Энид на полу, её большие глаза выражали искреннее участие и лёгкую тревогу. — Итак, — начала Йоко, поставив чашку с тихим звоном. — У нас тут налицо классический выбор между солнечным, но, не в обиду Кенту будь сказано, пресным будущим с мистером «Всё-как-у-людей» и ядовитым, но чертовски интересным прошлым, которое, возможно, станет будущим, с мисс «Я-приглашаю-тебя-в-заброшенную-оранжерею-как-нормальные-люди». — Йоко! — мягко пожурила её Юри, но в уголках её глаз мелькнула понимающая улыбка. Энид глубоко вздохнула, обхватив колени руками, и прижалась к ним подбородком. — Это не смешно, поверь мне. Мама поставила ультиматум, и он совершенно серьёзный. У меня есть всего два дня. Либо я «исправляюсь», извиняюсь перед Лукасом и иду на поводу у стаи, либо она забирает меня в тот проклятый интернат для «трудных» ликантропов. Ты же понимаешь, что это на самом деле значит? — А Кент — это и есть то самое «исправление»? — уточнила Йоко, подняв одну изящную бровь. — Он твой пропуск в мир нормальности? — Для моей матери — да, абсолютно! — Энид сжала пальцы, так что суставы побелели. — Он нормальный парень. Оборотень из хорошей, уважаемой семьи. С ним всё просто, понятно и безопасно. Никаких готических драм, никаких непредсказуемых поступков, никаких… — её взгляд невольно упал на чёрную пластинку, — …никаких «A Forest» и заброшенных оранжерей под закат. — Но ты же не испытываешь к нему никаких чувств, кроме дружеских, — тихо, но твёрдо констатировала Юри. — Это же очевидно. — А что такое любовь в конце концов? — в голосе Энид прозвучала горькая, усталая нотка. — Все мои чувства к Уэнсдэй принесли мне в итоге только боль и ощущение полной потерянности. Может быть, «нормально» — это и есть тот самый правильный путь? Может, мне просто нужно перестать метаться и выбрать спокойную, предсказуемую жизнь, чтобы просто выжить? Йоко громко фыркнула, выражая своё полное несогласие. — Спокойную? С матерью-тираном на шее, которая диктует тебе каждый шаг, и с парнем, который тебе по-настоящему неинтересен? Это не спокойствие, Энид. Это самая настоящая капитуляция. Ты будешь как зомби. Милая, улыбчивая, «нормальная» зомби, которая следует всем правилам. Ты действительно этого хочешь? Хочешь проснуться через десять лет и понять, что прожила не свою жизнь? — Нет! — вырвалось у Энид, и в её голосе прозвучала вся накопившаяся боль. — Конечно, нет! Но что мне тогда делать? Рискнуть абсолютно всем ради Уэнсдэй, которая, скорее всего, снова оттолкнёт меня, когда ей станет слишком страшно от собственных чувств? И тогда я останусь совсем одна, без поддержки, и мама… Она замолчала, глотая подступивший к горлу комок слёз. — Знаешь, — Йоко откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди, — если и есть хоть один человек в этой академии, да и, пожалуй, во всём мире, который может напугать твою мать до полусмерти и заставить её отступить, так это Уэнсдэй Аддамс. Одна только мысль о том, что её дочь связалась с семьёй Аддамс, настоящих, а не выдуманных монстров, заставит любую, даже самую «нормальную» и храбрую мамашу, затрястись от ужаса. Это твой главный козырь, твой туз в рукаве, если ты, конечно, решишься им разыграть. Энид задумалась, рассматривая эту идею. Она представила, как её мать, вся такая правильная, напыщенная и уверенная в своей правоте, сталкивается с ледяным, безжалостным взглядом Уэнсдэй. С её убийственной, неоспоримой логикой и полным, абсолютным отсутствием страха перед любым общественным мнением. Да, миссис Синклер была сильна и влиятельна в пределах своей стаи, но против хаотичной, древней и совершенно непредсказуемой тёмной силы, которую олицетворяла собой Уэнсдэй и вся её семья, она была бы беспомощна, как ребёнок. Уэнсдэй действительно могла бы стать её щитом. Страшным, ядовитым, пугающим… но невероятно эффективным. — Но я не хочу, чтобы она была просто моим щитом! — прошептала Энид, почти неосознанно, её взгляд был прикован к чёрной поверхности пластинки. — Я не хочу использовать её, как инструмент в войне с матерью. Я хочу… я хочу, чтобы она была моей… — она замолкла, не в силах подобрать нужные слова, которые могли бы описать всю сложность и глубину её чувств. — Ты любишь её, — снова сказала Юри, на этот раз с непоколебимой твёрдой уверенностью. — И это действительно страшно. Потому что она — как гроза, как ураган. Можно восхищаться её мощью и дикой красотой, но нельзя её контролировать или предсказать. И да, она может ударить молнией, может причинить боль. Но скажи мне, разве жизнь с Кентом, которого ты не любишь, не будет похожа на медленный, скучный, монотонный удар током, который ты будешь чувствовать каждый день, до самого конца? Энид посмотрела на цветы. Они были милыми, простыми и безобидными. И в то же время абсолютно безжизненными, лишёнными какой-либо искры. В них не было ни капли того напряжения, той опасной магии, того опьяняющего вкуса подлинности, который был в каждом взгляде, в каждом прикосновении, в каждом молчаливом моменте с Уэнсдэй. Да, то, что было между ними, можно было назвать ядом. Но каким же пьянящим и живым был этот яд. Она медленно, почти ритуально, потянулась и взяла в руки пластинку. Винил был прохладным и твёрдым на ощупь, ощутимо настоящим. — Я не знаю, что я выберу завтра на закате, какой именно ответ я дам, — тихо, но чётко сказала она. — Но я знаю точно, что пойду в ту оранжерею. Просто… чтобы увидеть её. Чтобы услышать, что она скажет, и понять, осталось ли между нами ещё что-то, за что стоит бороться, несмотря ни на что. Йоко одобрительно кивнула, и в её глазах блеснула искорка уважения. — Хороший, стратегически верный план. Сначала оценить вражеские, или, точнее, союзнические позиции, провести разведку. А там… будем смотреть, к чему всё приведёт. Энид прижала пластинку к груди, ощущая, как холод винила проникает сквозь ткань свитера. Страх никуда не делся, он всё так же сидел глубоко внутри, холодным комком. Но теперь его затмевало нечто иное — упрямое, опасное, живое любопытство и та самая, глупая, неизлечимая надежда, которая, казалось, была вшита в самую основу её ДНК. Надежда на то, что на этот раз всё может сложиться иначе. Что на этот раз её личный свет не будет поглощён тьмой Уэнсдэй, а та, в свою очередь, наконец, позволит ему остаться и согреть её.

***

На следующее утро Энид нашла Кента у его шкафчика. Она была одета в свои своеобразные «доспехи» — ярко-желтый свитер с единорогом, джинсы с разноцветными заплатками и огромную заколку в виде радуги, украсившую её светлые волосы. Розовые и синие пряди выбивались по бокам, как всегда, создавая привычный образ жизнерадостной и эксцентричной девушки, каковой она всегда и стремилась казаться. — Привет, Кент, — она постаралась, чтобы её улыбка выглядела максимально естественной и мягкой, не желая причинять ему лишней боли. Он обернулся, и его лицо озарилось внезапной надеждой, словно он уже заранее предвкушал положительный ответ. — Энид! Ну что, подумала о моём предложении? — его голос звучал тепло и открыто, и от этого её собственное сердце сжалось от лёгкого укола вины. — Слушай, Кент… это было очень мило и трогательно с твоей стороны. Правда, я ценю твой жест, — она посмотрела на него своими большими синими глазами, в которых плескалась искренняя, почти материнская жалость. — Но я не могу принять твоё предложение. Я не могу пойти с тобой. Его лицо заметно вытянулось, надежда в глазах сменилась растерянностью и разочарованием. — Почему? — спросил он тихо. — Потому что… из-за Аддамс? Энид глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Она не хотела лгать ему напрямую, но и выкладывать всю горькую правду о своём положении и чувствах тоже не могла, не имела права. — Это не совсем так, и дело не только в ней, — начала она осторожно, подбирая слова. — Просто… сейчас в моей жизни происходит слишком много сложного и непонятного. Проблемы с семьёй, давление со стороны стаи, учёба… Мне нужно время, чтобы разобраться в себе, в своих истинных желаниях и приоритетах. И было бы крайне нечестно по отношению к тебе, такому хорошему и честному парню, начинать какие-то отношения, когда я сама внутри себя абсолютно не понимаю, чего же я хочу на самом деле и куда мне двигаться дальше. Он смотрел на неё с немым, откровенным разочарованием, но, к её удивлению и облегчению, злости или обиды в его глазах не было. Только тихое, грустное понимание. — Понятно, — он кивнул, пряча руки в карманы джинсов, словно seeking в них опоры. — Жаль, конечно. Я думал… ну, в общем, не важно. Но… я понимаю твои чувства. Если что… если передумаешь или просто захочешь поговорить… ты знаешь, где меня найти. — Спасибо тебе, — Энид улыбнулась ему по-настоящему, с чувством лёгкости и огромного облегчения, что этот сложный разговор прошёл относительно гладко. — И ещё раз спасибо за те цветы. Они были очень красивые и пахли настоящим летом. Она развернулась и ушла, чувствуя, как с её плеч упала одна массивная, невидимая гиря. Один вариант, один возможный путь был теперь окончательно закрыт. Теперь оставался только один. Самый опасный, самый непредсказуемый, но и единственный, который по-настоящему имел для неё значение. Весь оставшийся день Энид провела в состоянии нервного, почти лихорадочного ожидания. Она переодевалась три раза, стоя перед зеркалом и критически оценивая каждый образ, прежде чем остановилась на чём-то, что, как ей казалось, находилось на тонком балансе между её собственным ярким стилем и… чем-то, что могло бы потенциально понравиться Уэнсдэй, не вызывая у той насмешки или раздражения. В итоге на ней оказалось короткое платье тёмно-бирюзового, почти морского цвета с загадочным принтом в виде рассыпанных по ткани созвездий и чёрные ботильоны на толстой, массивной подошве, придававшие ей рост и уверенность. Это было всё ещё ярко и узнаваемо её, но уже не кричаще-радужно. Это была словно чуть более приглушённая, вечерняя версия её самой, с намёком на тайну. Она не стала делать сложную, многоярусную причёску, отпустив свои волнистые волосы свободно, позволив розовым и синим прядям живописно выделяться на фоне светлых. Макияж — лишь немного чёрной подводки, чтобы подчеркнуть разрез глаз, и прозрачный блеск для губ. Она не хотела казаться кем-то другим — ни готической девушкой из кошмаров её матери, ни нарочито милой и невинной. Она хотела прийти туда самой собой. Просто Энид. За полчаса до заката, когда солнце уже начинало клониться к горизонту, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона, она взяла в руки ту самую пластинку The Cure. Она была её пропуском в этот странный мир. Её материальным доказательством того, что она приняла вызов, брошенный ей Уэнсдэй, и готова встретиться с ней на поле её же правил. Западное крыло оранжереи, как она и предполагала, оказалось самым старым и заброшенным местом во всей академии. Стекло во многих высоких рамах было разбито, а изящные когда-то металлические каркасы покрыты слоями ржавчины и пыли. Воздух внутри был густым, влажным и тяжёлым, пахлом гниющими растениями, сырой землёй и чем-то ещё — пылью веков и сладковатым ароматом увядающих тропических цветов. Последние лучи заката причудливо пробивались сквозь пыльные, потрескавшиеся стёкла, окрашивая всё вокруг в багровые, золотые и глубокие синие тона, создавая сюрреалистичную, почти театральную подсветку. И там, в самом центре этого величественного запустения, неподвижно, словно изваяние, стояла Уэнсдэй. Она ждала. И была одета… не так, как обычно. На ней не было её привычных готических кружев, бархата или её мрачного привычного платья. Просто прямые, идеально отглаженные чёрные брюки и такая же чёрная, строгая рубашка с длинными рукавами, застёгнутая на все пуговицы, вплоть до самой верхней. Строго, аскетично, почти по-монашески. Её иссиня-чёрные волосы были заплетены в её привычные две безупречно аккуратные косы, а глаза, густо подведённые чёрным, казались ещё больше, бездоннее и пронзительнее в сгущающихся сумерках оранжереи. В этой нарочитой простоте была своя, хищная и неоспоримая грация. Увидев Энид, она не шелохнулась, не сделала ни малейшего движения навстречу. Лишь её тяжёлый, пристальный, изучающий взгляд медленно скользнул по фигуре девушки, отмечая каждую деталь — тёмное платье с созвездиями, распущенные волосы с яркими прядями, и, наконец, пластинку, которую та сжимала в немного дрожащих руках. Энид остановилась в нескольких шагах от неё, внезапно осознав, как громко и часто стучит её сердце, буквально оглушая её изнутри. Она подняла пластинку, словно показывая её в качестве белого флага или пропуска. — Я принесла её, — сказала она, и её голос прозвучал громче и звонче, чем она ожидала, в звенящей, почти мистической тишине оранжереи. — Но я до сих пор не знаю, зачем я здесь на самом деле. Что ты хочешь от меня, Уэнсдэй? Уэнсдэй медленно, не торопясь, перевела взгляд с пластинки на её лицо, встречая её взгляд. — Чтобы слушать, — ответила она. Её голос был ровным, низким, но в нём не было прежней, отстранённой холодности. В нём чувствовалась… предельная концентрация и собранность. — И чтобы говорить. Откровенно. На этот раз — без заранее подготовленных договоров. Без протоколов и условий. Она сделала небольшую, но красноречивую паузу, и в её тёмных, почти чёрных глазах что-то дрогнуло, на мгновение выдав внутреннее напряжение. — Я не умею делать это иначе. Не умею подбирать правильные слова, как это делают другие. Воздух в заброшенной оранжерее казался ещё более густым и тяжёлым, наполненным влажной землёй, разложением и чем-то ещё — электрическим, невысказанным, витающим между ними. Последний луч солнца, словно прожектор, пробиваясь сквозь разбитое стекло крыши, выхватывал из полумрака лицо Уэнсдэй — бледное, с резкими, почти высеченными чертами и горящими в этом свете тёмными глазами. — Говорить? — Энид фыркнула, но в её голосе не было прежней насмешки, только усталая, выстраданная горечь. Она по-прежнему сжимала пластинку, как единственный знакомый щит. — Ты? Ты, которая всегда сводит всё к чистой химии, тактике и холодным расчётам? Какие именно слова я могу от тебя услышать, Уэнсдэй? «Ты — логичное завершение моего социального эксперимента»? «Твоё присутствие статистически значимо снижает уровень моего дискомфорта в окружающей среде»? Уэнсдэй не ответила сразу. Вместо этого она медленно, не сводя с Энид своего пронзительного взгляда, подошла к покрытому мхом и трещинами каменному выступу, служившему когда-то основанием для скульптуры, где стоял проигрыватель, старый, винтажный, но безупречно ухоженный. Её движения были выверенными, точными, почти ритуальными. — Нет, — наконец произнесла она, тихо и чётко, принимая из рук Энид пластинку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и знакомый, почти осязаемый разряд статического электричества пробежал по коже обеих, заставив Энид едва заметно вздрогнуть. — Не те слова. Не те термины. Она установила пластинку на диск, осторожно, с почтительным трепетом опустила алмазную иглу. В гнетущей тишине оранжереи сначала раздалось успокаивающее шипение, а затем — первые, гипнотические, до боли узнаваемые ноты «A Forest». Тот самый навязчивый бит, под который они когда-то танцевали в их общей комнате, сбрасывая маски и запреты. Музыка заполнила собой всё пространство, странным, необъяснимым образом гармонируя с окружающим их запустением и разрухой. — Тогда какие? — настаивала Энид, но её голос уже дрогнул, выдавая всю её уязвимость. Музыка обнажала её, безжалостно смывала защитный слой гнева и обиды, обнажая сырую, незажившую, всё ещё кровоточащую боль под ним. Уэнсдэй сделала один, но решительный шаг вперёд. Она не пыталась прикоснуться к ней, не делала резких движений. Она просто сократила дистанцию между ними, нарушив привычные, невидимые границы, как когда-то в самом начале учила её сама Энид. — Я не буду извиняться перед тобой, — сказала она, и её голос был низким, вязким, густым, как смола. Он причудливо переплетался с музыкой, становясь её неотъемлемой частью, её вокалом. — Потому что сожаление — это всего лишь мимолётная эмоция, а не объективный факт. А факт заключается в том, что твоё отсутствие… — она на мгновение замолкла, подбирая нужное, точное слово, и это было заметно, — …нарушило мой внутренний баланс. Создало устойчивый, раздражающий диссонанс, который я не могу игнорировать. Энид застыла, слушая. Это было не совсем то, что она, возможно, подсознательно надеялась услышать, но это было… честно. До жестокости честно. — Я провела тщательный анализ всех доступных данных, — продолжила Уэнсдэй, её взгляд был прикован к лицу Энид, изучая каждую мельчайшую реакцию, каждое изменение в выражении её глаз. — Твоё воздействие на мою центральную нервную систему можно уподобить воздействию сильнодействующего, высокоселективного нейротоксина. Оно вызывает стойкую тахикардию, заметное нарушение когнитивных функций, сенсорные сбои и полную дезориентацию привычных паттернов. — Прекрасно, просто замечательно, — прошептала Энид, и по её щеке, предательски, против её воли, скатилась одна-единственная, но красноречивая слеза. — Значит, я для тебя что-то вроде яда. Токсина. Это то, что ты пытаешься мне сказать? — Да, — безжалостно, без колебаний согласилась Уэнсдэй, делая ещё один, последний шаг. Теперь их разделяли лишь сантиметры. Она была так близко, что Энид могла чувствовать лёгкий, холодный аромат её духов — бергамот, кожа и что-то ещё, неуловимо древнее. — Но яды… бывают очень разными, Энид. Одни убивают мгновенно и безвозвратно. Другие… — она на мгновение замолкла, и в глубине её чёрных глаз промелькнуло что-то древнее, дикое и необузданное, — …другие, при всей своей опасности, являются единственным противоядием от вечной, всепоглощающей скуки. От гнетущего, ледяного одиночества. От… абсолютной, оглушающей тишины внутри. Она медленно, почти нерешительно, подняла руку. Не для того, чтобы коснуться, а чтобы остановиться в миллиметре от щеки Энид, повторив тот самый, полный напряжения жест угрозы прикосновения, который был между ними в самом начале. — Ты когда-то требовала от меня слов, — прошептала Уэнсдэй, и её дыхание, тёплое и неровное, смешалось с дыханием Энид. — Вот они, мои слова. Ты — хаос, который я не могу контролировать, как бы я ни старалась. Ошибка в моём собственном коде, которую я, против всякой логики, не хочу исправлять. Ты невыносима. Ты разрушаешь все мои барьеры. И твоё отсутствие… твоё отсутствие оказалось в тысячу раз невыносимее. Энид смотрела на неё, не в силах пошевелиться, не в силах даже нормально дышать. Музыка вокруг них нарастала, гитары плакали и стонали, а голос Роберта Смита пел о вечном, безнадёжном поиске в лесу, который был прямо здесь, в тёмных, бесконечно глубоких глазах Уэнсдэй. — И это… это всё, что ты можешь сказать? — выдохнула она, чувствуя, как её собственное сердце готово выпрыгнуть из груди. — Нет, — Уэнсдэй наклонилась так близко, что их лбы почти, почти соприкоснулись. Её чёрные глаза были бездонными, и в них не было ни капли привычного, защитного льда. Только живая, дышащая тьма, обещающая поглотить всё и вся, включая их обеих. — Это — приглашение. Приглашение вернуться. Не просто в нашу комнату. Вернуться в хаос. В ошибку. В… меня. На этот раз — на твоих условиях. Какими бы они в итоге ни оказались. И тогда Энид, наконец, всё поняла. Это было максимально возможное, на что была способна Уэнсдэй Аддамс, признание. Это было не банальное «я люблю тебя». Это было «я сдаюсь тебе. Ты победила». И для такой личности, как Уэнсдэй, эти слова значили гораздо, неизмеримо больше, чем любые другие. Она не ответила ей словами. Вместо этого её рука сама поднялась и накрыла руку Уэнсдэй, всё ещё замершую в воздухе в миллиметре от её кожи. Она мягко, но решительно прижала её ладонь к своей щеке. Кожа Уэнсдэй была холодной, почти ледяной, но под ней Энид почувствовала яростную, живую, учащённую пульсацию крови. Само это прикосновение было и ответом, и встречным вызовом, и полным, безоговорочным принятием всего, что было, и всего, что могло быть. Музыка гремела, заполняя собой всё пространство заброшенной оранжереи, и среди причудливых теней и умирающих, но всё ещё прекрасных растений, две абсолютные противоположности, наконец, нашли свой уникальный, безмолвный общий язык. Музыка «The Cure» заполняла собой оранжерею, создавая саундтрек к их немому диалогу. Прикосновение руки Энид к её щеке было не просто жестом. Это был мост, перекинутый через пропасть недопонимания, обиды и страха. И Уэнсдэй, сделавшая первый, невероятно трудный для неё шаг капитуляции, теперь позволила Энид вести её через этот мост, в неизвестность. Её пальцы дрожали под тёплой ладонью Энид. Холодная, обычно бесстрастная кожа пылала от этого простого контакта. Она привыкла к редким, дозированным, осмысленным прикосновениям. К поцелую как к атаке или эксперименту. К объятию как к необходимости или тактическому ходу. Но это… это было иным. Медленным. Исследующим. Невыносимо интенсивным в своей простоте. Каждая нервная клетка на её ладони кричала о нарушении всех протоколов, но её разум, обычно такой ясный, молчал, парализованный странным, щемящим чувством облегчения. Энид чувствовала эту мелкую дрожь. Видела, как расширились чёрные зрачки Уэнсдэй, поглощая весь скудный свет оранжереи. Видела, как напряглись мышцы её шеи, будто готовясь к удару или… к чему-то, чего она раньше никогда не знала и не позволяла себе. — Уэнсдэй… — прошептала Энид, её голос был тише музыки, но он резал напряжённую тишину, висевшую между ними, острее любого ножа. В ответ не последовало никакого сарказма. Никакого отпора или колкости. Только короткий, почти невидимый кивок и сдавленный вздох, который был больше похож на стон облегчения. И этого было достаточно. Этого было всё, что ей было нужно. Энид медленно, давая ей каждую секунду для отступления, для того, чтобы оттолкнуть её, наклонилась и прикоснулась губами к её губам. Сейчас это был вопрос. Мягкий, настойчивый, полный той самой хрупкой надежды, которую она так долго и так тщательно пыталась в себе задавить. Уэнсдэй замерла. Её разум, обычно такой ясный, аналитический и контролирующий, превратился в сплошной белый шум, в статику. Все её ментальные процессоры были заняты обработкой одного единственного потока данных: тепло губ Энид, их влажность, вкус её блеска — сладковатый, как клубника, отвратительно-приторный и одновременно самый желанный на свете. Она не отвечала. Она позволяла. И в этом позволении, в этой пассивной капитуляции, было больше настоящей уязвимости, чем в любом крике или слезах. Рука Энид скользнула с её щеки на шею, пальцы осторожно впутались в чёрные, тугие косы у самого основания её черепа. Лёгкое, ненавязчивое давление, направляющее, но не принуждающее. Уэнсдэй издала короткий, сдавленный звук, похожий на стон, но лишённый боли. Это был звук тонущего человека, сделавшего наконец первый, долгожданный глоток воздуха после долгой, изматывающей борьбы с волнами. И тогда внутри Уэнсдэй что-то щёлкнуло. Не сломалось, не треснуло, а… сдалось. Капитулировало. Её собственные руки, до этого беспомощно висевшие вдоль тела, поднялись и вцепились в бирюзовую ткань платья на талии Энид. Не для того, чтобы оттолкнуть. Чтобы удержаться, найти точку опоры в этом внезапно поплывшем мире. Её губы наконец сдвинулись в ответ — неуверенно, неловко, почти по-детски, но отвечая. Это было похоже на первую попытку ходьбы — шатко, неуклюже, но неотвратимо и неизбежно. Энид почувствовала этот робкий ответ, и её сердце затрепетало в груди, как пойманная птица. Она углубила поцелуй, её язык осторожно, вопросительно коснулся сомкнутой линии губ Уэнсдэй, прося разрешения на вход. Та вздрогнула всем телом, её пальцы сжали складки платья так, что костяшки побелели. Мгновение внутренней борьбы, сопротивления старого, привычного страха перед новой, всепоглощающей потребностью. И затем — окончательная, безоговорочная капитуляция. Её губы разомкнулись, позволив Энид войти. Это было падением в омут. Полная сенсорная перегрузка. Тепло, влажность, странный, опьяняющий коктейль вкусов — её собственный бергамот и клубничная сладость Энид. Уэнсдэй закрыла глаза, её сознание окончательно отключилось, уступив место чистой, животной, примитивной чувственности. Она не думала. Она не анализировала. Она просто чувствовала. И это осознание было самым страшным и самым освобождающим ощущением за всю её жизнь. Энид, ведомая этой тихой, но яростной капитуляцией, медленно отступила на шаг, ведя её за собой, пока спина Уэнсдэй не упёрлась в холодный, шершавый ствол мёртвого дерева, обвитого цепкими лианами. Она прервала поцелуй, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись, дыхание слилось в одно частое, прерывистое, общее целое. — Дальше… — прошептала Энид, её голос был хриплым от сдерживаемого желания и нервного напряжения. — Можно? Уэнсдэй не могла говорить. Слова казались сейчас совершенно бесполезным, примитивным инструментом. Она могла только кивнуть, коротко, почти судорожно. Её чёрные глаза, полные смятения, первобытного страха и чего-то нового, тёмного, жаждущего и пугающего одновременно, были ответом красноречивее любых слов. Энид скользнула губами по линии её челюсти к шее. К тому месту, где под тонкой, почти прозрачной кожей яростно пульсировала жилка. Она почувствовала, как Уэнсдэй вся напряглась, услышала её резкий, шипящий вдох. Но отпора не последовало. Только тихий, сдавленный стон, когда губы Энид коснулись её кожи, и её тело инстинктивно выгнулось навстречу. Рука Энид скользнула под строгую, чёрную рубашку, коснувшись голой кожи на спине. Уэнсдэй ахнула, её тело выгнулось ещё сильнее, инстинктивно прижимаясь к источнику тепла, даже когда последние остатки её разума кричали об опасности, о нарушении всех границ. Это было слишком. Слишком много ощущений. Слишком реально. Каждое прикосновение было иглой, вонзающейся в её многолетнюю броню, и одновременно бальзамом на старую, глубоко спрятанную, неосознаваемую боль одиночества. Она была полностью в её власти. И впервые за всю свою сознательную жизнь Уэнсдэй Аддамс не хотела быть нигде больше. Прикосновение руки Энид к голой коже под рубашкой было подобно удару тока. Но не болезненному. Ошеломляющему. Очищающему. Уэнсдэй вздрогнула, её тело выгнулось, инстинктивно прижимаясь к источнику этого невыносимого, животворящего тепла. В её голове творился настоящий хаос. Все её тщательно выстроенные барьеры, все протоколы безопасности рушились с оглушительным треском, который был громче любой музыки в мире. Она чувствовала. Чувствовала всё с невероятной, мучительной, почти болезненной остротой. Шершавую кору дерева за спиной. Влажный, тяжёлый, пряный воздух, наполненный запахом гниения, земли и её собственных духов. Тепло руки Энид на своей спине — живое, пульсирующее, реальное. И её собственное тело, которое вдруг перестало быть просто инструментом или оболочкой для интеллекта, а стало… центром бури незнакомых, всепоглощающих ощущений. Это было страшно. Унизительно. И… до слёз освобождающе. Как если бы она всю свою жизнь дышала через противогаз, и кто-то сорвал его с её лица, заставив вдохнуть полной, распирающей грудью. Она задыхалась, но от избытка чувств, а не от их нехватки. Энид, чувствуя эту дрожь, эту тихую, яростную капитуляцию, сама была в не меньшем шоке. Её сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она целовала шею Уэнсдэй, её ключицы, ощущая под губами тонкую, почти фарфоровую кожу, и её мозг отказывался верить в происходящее. Она, всегда такая яркая, общительная, флиртующая, она, читавшая романтические комиксы и мечтавшая о большой любви… Но всё это были картинки из журналов, розовые, наивные фантазии. А это… это было настоящим. Плоть и кровь. Дрожь другой, такой сильной и такой слабой девушки под её прикосновениями. Собственная смелость, которая пугала её саму. Она вела, но сама не знала дороги. Каждое её движение было интуитивным, каждое прикосновение — вопросом, на который тело Уэнсдэй отвечало сокрушительным, безмолвным «да». Её пальцы дрожали, когда она начала расстёгивать пуговицы на той чёрной рубашке — этом последнем бастионе, этой защитной стене. Каждая пуговица поддавалась с тихим, щелкающим звуком, и с каждым щелчком Уэнсдэй замирала, её дыхание замирало, а затем вырывалось коротким, прерывистым вздохом, когда холодный воздух оранжереи касался новой, обнажённой полоски кожи. Энид осторожно откинула полы рубашки. Уэнсдэй стояла перед ней, прислонившись к дереву, в простом чёрном бюстгальтере, её бледная, почти фарфоровая кожа светилась в сгущающихся сумерках, как лунный камень. Её грудь быстро вздымалась, а глаза, широко раскрытые, смотрели на Энид с немым, животным ужасом и таким же немым, всепоглощающим ожиданием. — Боги… — прошептала Энид, и её голос сорвался от нахлынувших чувств. Она никогда и никого так не желала. И никогда так не боялась — испортить, сделать что-то не так, спугнуть эту хрупкую, невероятную реальность. Она прикоснулась ладонью к плоскому, холодному животу Уэнсдэй. Та ахнула, её мышцы напряглись, как струны, готовые лопнуть. — Не… — выдавила Уэнсдэй, и это было не «нет», не отказ, а скорее хриплая мольба, предупреждение о том, что она вот-вот развалится на части, что контроля больше нет. — Я знаю, — прошептала Энид в ответ, сама не зная, что именно она знает. Она только чувствовала. Энид наклонилась и прикоснулась губами к тому месту, где заканчивалась грудная клетка и начинался живот. Уэнсдэй ни издавала больше звука. Её руки схватили плечи Энид, не отталкивая, а цепляясь, как утопающий за соломинку. Её голова была запрокинута, глаза закрыты, но под тонкими веками бушевали молнии. Весь её мир сузился до этого прикосновения, до этого тепла, до этой невыносимой, яркой, шумной девушки, которая одним махом разрушила все её защиты и нашла под ними… это. Эту дикую, тёмную, жаждущую жизнь. Она была полностью обнажена. Не физически — ещё нет. Но духовно. Эмоционально. И это было в тысячу раз страшнее и в тысячу раз прекраснее любого физического акта. Музыка всё ещё играла, но теперь она была просто фоном, далёким эхом для их сбившегося, громкого, неровного дыхания. Энид, ведомая инстинктом и этой оглушительной тишиной капитуляции Уэнсдэй, медленно опустила руку. Её пальцы скользнули по тонкой, напряжённой коже низа живота, ощущая под собой дрожь каждой мышцы. Уэнсдэй застыла, её тело превратилось в одну сплошную, натянутую струну, готовую лопнуть от напряжения. Её разум, этот верный, надёжный слуга, всегда предсказывавший угрозы, теперь кричал о самой большой угрозе из всех возможных — о полной, окончательной потере контроля. Но крик был глухим, заглушённым оглушительным гулом крови в ушах и этим всепоглощающим, живительным теплом, исходящим от Энид. Когда пальцы Энид коснулись края чёрных, строгих брюк, Уэнсдэй издала короткий, сдавленный, почти животный звук. Это не было словом. Это был первобытный звук чего-то дикого, попавшего в капкан собственного, неосознанного до сих пор желания. — Можно? — снова прошептала Энид, её губы были в сантиметре от губ Уэнсдэй, а глаза искали в её потухшем, затуманенном взгляде хоть крупицу сопротивления, намёк на «нет». Сопротивления не было. Не было даже намёка. Был только едва заметный, почти судорожный кивок. Разрешение, вырванное у неё самой себя, у всех её страхов и предрассудков. Энид, с замирающим сердцем, провела рукой ниже, под тканью брюк, а затем и тонкого, шёлкового чёрного белья. Её пальцы коснулись сначала коротких, мягких волосков, а затем… гладкой, невероятно горячей, влажной кожи. Уэнсдэй вздрогнула так сильно, что её голова с силой ударилась о шершавый ствол дерева. Глаза закатились под веками, но это не помогло. Ничто не могло остановить нахлынувший шквал новых, незнакомых, сокрушительных ощущений. Это было… так влажно. Так горячо. И всё там пульсировало в такт её бешеному, неконтролируемому сердцу. Она никогда… она даже не предполагала, не могла смоделировать, что… что в ней, в её собственном теле, могут быть такие интенсивные, такие всепоглощающие ощущения. Это была не просто анатомия, не просто набор нервных окончаний. Это была целая вселенная, тёмная, неизведанная и пугающе, до слёз живая. Её собственное тело, эта всегда хорошо изученная, контролируемая машина, вдруг стало чужим. Оно реагировало, отвечало, требовало чего-то, о чём у неё не было ни малейших данных, ни подходящих слов в лексиконе. Энид, чувствуя эту огненную влажность и дрожь, сама едва не потеряла дар речи. Она делала это впервые. С девушкой. С Уэнсдэй. Её пальцы дрожали, скользя по нежной, невероятно податливой коже, исследуя, учась, открывая для себя новую карту. Она слышала, как дыхание Уэнсдэй стало частым и прерывистым, чувствовала, как её бёдра непроизвольно дёргаются, следуя за интуитивным движением её руки. — Ты… — начала Энид, но слова снова застряли в пересохшем горле. Вместо них она прикоснулась глубже, осторожно, одним пальцем, находя то, что искало её тело инстинктивно, то, что заставило Уэнсдэй выгнуться и издать новый, сдавленный звук. Уэнсдэй вскрикнула. Коротко, резко, пронзительно. Её руки впились в плечи Энид так, что та почувствовала острую боль. Но это была не боль отталкивания. Это была боль удержания. Якоря в бушующем, незнакомом море ощущений, в котором она тонула. Она не могла думать. Не могла анализировать. Она могла только чувствовать. Каждое движение пальцев Энид было как вспышка молнии в кромешной тьме — ослепляющая, оглушительная, несущая одновременно разрушение старого и откровение нового. Внутри неё что-то сжималось и разжималось, нарастая волна за волной, угрожая снести последние, хрупкие остатки её самообладания, её хваленого контроля. Она была полностью открыта. Уязвима. И в этом не было теперь страха. Был только шок. Шок от того, что её тело, это холодное, отстранённое существо, могло быть способно на такое. Шок от того, что кто-то другой, эта яркая, шумная, невыносимая и такая желанная девушка, держала ключ к этому внутреннему взрыву. Энид прижалась лбом к её плечу, чувствуя, как её собственная дрожь синхронизировалась с конвульсивными вздрагиваниями Уэнсдэй. Она двигала рукой, следуя за её тихими, непроизвольными стонами, за напряжением её тела, которое вдруг стало таким податливым и таким сильным одновременно. Это было страшно. Это было прекрасно. И для обеих в этот миг это было самым настоящим, самым реальным моментом в их жизни. Всё остальное — ультиматумы, страхи, интернаты — перестало существовать. Остались только они, заброшенная оранжерея, да доносящаяся с винила музыка, ставшая саундтреком их немого, телесного диалога. Тишина, наступившая после бури, была оглушительной. Музыка давно закончилась, и только тяжёлое, прерывистое дыхание Уэнсдэй нарушало покой оранжереи. Она стояла, прислонившись к дереву, её тело всё ещё слабо дрожало от отголосков непроизвольных спазмов. Глаза, затуманенные шоком и непривычной слабостью, медленно прояснялись, возвращаясь к привычной фокусировке. Она смотрела на Энид, которая стояла перед ней, с рукой, всё ещё влажной от её собственного тела, с разгорячённым лицом и растерянным, почти испуганным взглядом. В голове Уэнсдэй, сквозь послесветовые блики и хаос, пробивалась первая чёткая, холодная мысль: баланс. Диссонанс, мучивший её все эти дни, был устранён. Вернее, он был взорван изнутри. Теперь его следовало устранить в источнике. Симметрия должна быть восстановлена. Это был не эмоциональный порыв, а железная логика, сработавшая как щелчок предохранителя. Словно на автомате, её пальцы, ещё дрожащие, потянулись к пряжке её собственных брюк, и с несколькими резкими, отрывистыми движениями она застегнула их. Жест был механическим, восстанавливающим хоть какую-то, пусть и иллюзорную, видимость контроля. Но внутри всё ещё бушевало землетрясение, и её плоть помнила каждое прикосновение. Она выпрямилась, оттолкнувшись от дерева. Ноги едва держали её, мышцы были слабыми и ватными, но в её тёмных, очистившихся от тумана страсти глазах загорелся знакомый, острый, аналитический огонь. Теперь объектом её пристального, неумолимого изучения была Энид. — Теперь ты, — произнесла Уэнсдэй, и её голос был хриплым от пережитого, но твёрдым, как сталь. Это был не вопрос, а предложение. Вывод, единственно верный вывод, к которому она пришла. Закон равновесия. Энид замерла, её глаза широко распахнулись от неожиданности. Желание? Да, оно всё ещё пылало в ней, разожжённое её же собственными действиями. Но место… это полуразрушенное, по сути, публичное место… Мысли о матери, об ультиматуме, о возможных последствиях на мгновение пронзили её сознание. — Уэнсдэй, подожди… не здесь, — попыталась она возразить, инстинктивно отступая на шаг назад. Её спина наткнулась на ветви другого засохшего растения. — Мы можем… вернуться в комнату… Это небезопасно… Но Уэнсдэй уже подошла вплотную. Она не была сильнее физически, но её присутствие, её воля, подкреплённая только что пережитым катарсисом и её собственной, неумолимой логикой, была неотвратимой, как судьба. Она не схватила её грубо. Она просто прижала её к холодному, шершавому стволу соседнего дерева, повторив её собственный жест, но сделав его своим — своим телом, своим взглядом, всей своей сконцентрированной, тёмной энергией. — Нет, — парировала она, и её губы оказались в сантиметре от уха Энид. Дыхание, всё ещё горячее и прерывистое, обжигало кожу. — Здесь. Сейчас. Ты ведь сделала это со мной. Дисбаланс должен быть устранён полностью. Симметрия — восстановлена, и это необходимо. Её рука скользнула вниз, к пояснице Энид, прижимая её к себе так, что та почувствовала все изгибы её тела через тонкую ткань платья. Другая рука, без лишних церемоний и нежных прелюдий, решительно залезла под короткое, бирюзовое платье. Длинные, холодные пальцы нашли край её трусиков и резко, без тени колебания, стянули их вниз по её бёдрам. Энид ахнула, её протест застрял в горле, превратившись в короткий, подавленный вздох. Холодный, влажный воздух оранжереи обжёг обнажённую кожу, но тут же его сменило тепло и влажность её собственного тела и уверенное прикосновение руки Уэнсдэй. Её пальцы, длинные, удивительно сильные и точные, раздвинули губы, не тратя ни секунды на нежности, двигаясь к цели с хирургической, безжалостной прямотой. — Уэнсдэй, подожди… — снова, уже слабее, попыталась взмолиться Энид, но её собственное тело предало её. Бёдра сами собой подались вперёд, навстречу этому решающему, пугающему прикосновению, жаждуя его. Уэнсдэй не отвечала. Она изучала. Её пальцы скользнули по влажной, горячей, невероятно чувствительной коже, безошибочно находили бугорок клитора, уже набухший и пульсирующий от возбуждения, и начинала водить по нему твёрдыми, точными, неумолимыми кругами. В её движениях не было той нежности, той осторожности, с которой действовала Энид. Здесь была та же хирургическая точность, с какой она когда-то рассекала трупы на занятиях по биологии. Тот же аналитический подход. Но сейчас этот скальпель приносил не смерть, а жизнь — ослепительную, мучительную, огненную жизнь, заставляющую тело выгибаться и трепетать. Энид закусила губу, чтобы не закричать. Её тело вздрагивало от каждого движения этих пальцев, её ноги подкашивались, и она бы упала, если бы не упор о дерево и не плотно прижимающая её рука Уэнсдэй. Она хотела этого. Боже, как она хотела. Но страх, стыд, неуверенность, остатки обиды… всё это смешалось в один тугой, болезненный клубок в груди, который Уэнсдэй теперь методично, безжалостно разматывала своими уверенными, знающими, что делать, пальцами. — Доверься, — прошипела Уэнсдэй ей в ухо, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала не холодная логика, а нечто тёмное, глубокое, почти собственническое. — Я проведу тебя через это. До конца. Как ты провела меня. И это стало последней каплей. Сопротивление Энид рухнуло, развеянное этим низким, властным шёпотом. Она обвила руками шею Уэнсдэй, вцепившись в её тугие, чёрные косы, и позволила накатывающей волне ощущений поглотить себя с головой. Её стоны, сначала тихие и сдавленные, стали громче, смешиваясь с тяжёлым, ровным дыханием Уэнсдэй у самого её уха. Уэнсдэй чувствовала, как тело Энид содрогается под её пальцами, как её влажность увеличивается, а движения бёдер становятся всё более беспорядочными и отчаянными. Она наблюдала за её лицом, за тем, как оно искажается от нарастающего, неконтролируемого наслаждения, как закатываются глаза, и в её собственной груди что-то щемяще и непривычно сжалось. Это было не просто восстановление баланса. Это было… присвоение. Самый интимный акт власти и взаимности, который она только могла себе представить. Она ускорила движения, её палец продолжал свои безжалостные, виртуозные круги, а другой рукой она крепче, почти грубо, прижимала Энид к дереву, чувствуя, как её собственное, только что утихомиренное тело, откликается глухим эхом на эти стоны, снова пробуждаясь. Энид закричала. Тихо, отчаянно, когда оргазм накатил на неё, такой же стремительный и всепоглощающий, как и у Уэнсдэй. Её ноги окончательно подкосились, и она повисла на Уэнсдэй, вся дрожа, пока волны спазмов сотрясали её тело, выжимая последние капли сопротивления и оставляя лишь пустую, светящуюся усталость. Когда всё окончательно стихло, они стояли, прижавшись друг к другу в сгущающихся сумерках оранжереи, две фигуры, навсегда изменившиеся за один вечер. Дыхание постепенно выравнивалось, возвращаясь к нормальному ритму. Тишина снова воцарялась вокруг, но теперь она была другой. Насыщенной. Густой. Общей. Уэнсдэй медленно, почти неохотно, отвела руку. Её пальцы блестели в тусклом свете, пробивающемся сквозь пыльное стекло. Она посмотрела на них с тем же научным интересом, с каким изучала бы редкий химический реактив, затем перевела взгляд на лицо Энид, прижатое к её плечу, на её закрытые веки, на разметавшиеся по лбу разноцветные пряди. Баланс, по её меркам, был восстановлен. Симметрия — достигнута. Но что-то новое, опасное, сложное и невероятно живое, родилось на его месте в тот момент, когда их взгляды встретились снова. И Уэнсдэй Аддамс, холодный логик и аналитик, глядя в сияющие, полные слез и счастья глаза Энид, наконец, была готова это принять. Принять всё. Со всеми вытекающими последствиями.