Прижечь рану

Солнце, раскаленное полуднем и перекатывающееся по небу с ленивой скоростью, пекло лицо, скрытое черной, плотно прилегающей тканью, которая давно стала не просто второй личиной, а единственной возможной. По крайней мере, для чужих глаз уж точно. Виктор четко выучил законы выживания в этом мире - если не ты, то тебя. А как получится «тебя»? Позволить врагу взять верх добровольно, самостоятельно дать ключ в руки и броситься грудью на дуло. Чтобы всегда был «ты» нужно возвести стены, окружить их лабиринтами, рвами с водой, шипами и чем угодно другим, что не позволит подобраться не то что вплотную, а и вовсе. Расовая война - кровавая мясорубка, ломающая кости и вгрызающаяся в плоть с завидным усердием. Восстание рабской расы было вещью неожиданной не только в своем существовании, но и в силе, с которым оно разгорелось. Бланк бы скривился, не приучи он себя избавлять свое лицо от каких-либо выражений, даже если оные скрыты под балаклавой. Ненависть и отвращение, воспитанные в нем сначала покойным дедом, а потом и всем обществом в целом, поднимали свою уродливую голову каждый раз, стоило ему только задуматься о враге. К своим тридцати семи он успел повидать многое. Слишком многое, чтобы обладать еще хоть какой-то любовью к миру. Когда тебя самого жестко топчут тяжеленными сапогами день за днем, невольно и сам облачишься в такую же обувь. Да, можно разводить благородные философские речи про «силу» и «способность принять, простить и переступить..», да только вот такие бредни плели те, кто в жизни горя и близко не встречал. Или те, кто отсиделись годами в кабинетах мозгоправов, и улыбаются только потому, что закинули в себя горсть таблеток. А когда тебя в двадцать пять хоронят заживо в компании с твоим мертвым капитаном, ставшим все равно что отцом.. что же, вряд ли будешь верить в миролюбие всех окружающих. Впрочем, сейчас Чайка, как его называли все, кто только находился в окружении, ровной, уверенной поступью, непоколебимой жарой, двигался в сторону основного блока. Недолгий «отдых» в пределах базы, прежде чем вновь вернуться на поле боя и бесконечные миссии. Недавний разгром вражеских войск на севере принес не только положительный настрой, но и уверенность в своих силах и эффективности недавно принятой в использование схемы действий. Виктор сам был одним из разработчиков, корпевших над разведданными ночами; строивших шаг за шагом сложную систему приказов, которые нужно было отдавать с определенной частотой и в определенном порядке; анализировавших тактику грязнокровных досконально, вскрывая примитивные гнойники системы действий, придуманных столь же примитивными умами. Целью было не столько здание с его относительной прохладой, а их капитан - человек, которому Чайка доверял. И в этих двух словах, стоящих рядом, обычно не было никакого смысла. Чайка? До-ве-рять? Да кто угодно скажи это - любой из окружения лейтенанта посмеется в лучшем случае. В худшем - перекрестит и назовет сумасшедшим, прося рядом с обладателем позывного впредь такой ереси не произносить. Но Гром.. служили бок о бок уже почти десять лет. О Викторе капитан знал больше, чем не просто большинство, а вообще все. Да и.. тот доказал свою верность не в одном плену, не под одной угрозой и перед лицом далеко не одной опасности. Проще говоря - Бланк мог с уверенностью сказать, что умер бы за капитана. Вот и сейчас, ему передали, что был приказ о срочном вызове лейтенанта в кабинет капитана. Причин могло быть много, и все проносились в голове Чайки с поразительной, убийственной скоростью, с которой обычно летают выпущенные им пули. Глаза не держались на одной точке, как и всегда сканируя местность, выискивая потенциальные угрозы. Он делал бы это даже сидя в бункере, который находится в километрах под землей и закрыт на десяток железных дверей. Служебная привычка, граничащая с паранойей, лейтенанта не отпускала никогда. Но возвращаясь к мыслям - причина и впрямь могла быть какая угодно. От прибытия очередной порции новобранцев на базу до назначения на одиночную миссию, где шансы умереть составляют в лучшем случае 95%. Виктор был горд тем, что входил в те самые пять оставшихся. Очевидно, учитывая то, что он не гниет где-нибудь в безымянной братской могиле. Здание встречает гулом вентиляции, которую наверняка никто не чинил уже пару десятков лет, прохладой, обеспеченной исключительно крышей, блокирующей едкие солнечные лучи и привычными запахами пота, пороха и металла. Сопровождали эти ароматы Бланка последние двадцать лет, с тех самых пор, как его впервые забросило в военное дело. Не по своей воле изначально, но теперь он - легенда в бронике, чей позывной заставляет некоторых креститься. Во враги к нему правда не было желающих записаться, ибо негласное правило гласило «если уже увидел Чайку, считай, ты труп, ибо он видит тебя уже давно». Но самого обладателя этой славы не особо то и радовала репутация. Ибо это значит, что в плену будут пытать усерднее, а за его головой охотиться активнее. Три коротких удара в старую деревянную дверь, сухое, привычное «зайдите». Виктор резким движением четко открыл дверь, взгляд скользнул по слепым точкам, будто он на миссии, остановился на лице капитана, которому тело привычно отдало честь, без воли на то мозга - инстинкт, выкованный годами. Гром, он же Дмитрий Михалыч, снял очки, с раздражением потирая глаза. — Чайка, еще раз руку к виску потянешь - отрежу. сколько можно? ко мне не все рядовые на «вы» обращаются, а ты все в формальности играешь. - хрипло забасил прокуренный, но странно располагающий к себе голос, звучавший будто бы из-под толщи воды. Ни чета тем гавкающим, отрывистым приказам, что швырялись по наушнику внутренней связи под свистом пуль. — Понял, капитан. - четкие, с идеальной дикцией и пробирающей до костей хладнокровностью слова. Виктор кивнул, садясь на простой деревянный стул, не щеголявший вычурностью, которую так любили штабные, которым на грудь вешали ордена за жизни простых бедолаг с автоматами, умерших неизвестно где и как. — Тамбовский волк тебе капитан! Чайка, бога ради, если так продолжится, я клянусь, я тебя по имени называть начну и тряпку эту твою стащу. Сколько раз просить, отбрось ты эти несчастные официальности, я не ордена тебе на грудь лепить собрался. Виктор поерзал на стуле, невольно поправляя балаклаву, проверяя, не выбились ли волосы в прорезь, откуда смотрели зеленые, но кажущиеся ледяными глаза - единственная видимая часть его лица. Точнее.. глаз был один. Второй - качественно сделанный протез, о наличии которого знал только человек, сидящий перед ним, да медик, которого запугали - а то списали бы мгновенно. А он и с одним глазом лучше половины сержантов, вместе взятых. Однако, сколько бы лет он ни провел на службе, переступать через ранг и заниматься панибратством со старшим по званию было сложно. Бланк - самый яркий пример раба системы, который четко выполняет приказы, не задавая лишних вопросов и действуя с такой эффективностью, что вопросы задавать и не приходится - итак все рассказывают, а приказы звучат примерно как «действовать по ситуации». — Вы.. ты. Ты меня не просто так позвал. Хватит этого. К делу. - с абсолютной безэмоциональностью продолжил Чайка, не давая и намека на те чувства, что испытывал. Капитан в ответ лишь устало вздохнул, опираясь подбородком о собственную ладонь, задумчиво кроша давно затушенный окурок в пепельнице. Он явно не хотел говорить о том, что стало причиной вызова Виктора сюда. А это могло значить лишь две вещи, банальные, как мир, всегда одинаковые: либо особо сложная миссия, либо очередной приступ отцовского волнения за Бланка. Второе обычно игнорировалось с таким упорством, будто от этого зависела жизнь Виктора, однако капитан продолжал с завидным упрямством, голыми руками стараясь раскрошить гранитные стены. Ну, сам Чайка так и полагал - лишний раз дать доступ себе в душу, значит, проявить уязвимость. В военном деле уязвимость - самое опасное оружие. — Координаты. Группа грязнокровных в пяти километрах от нашей базы. Как, не знаю. Видимо соседи у нас - конченые идиоты. - сказал капитан наконец, устало вздохнув. Оттолкнувшись ногами от пола, он заставил стул на колесиках шумно проехаться до шкафа, вмонтированного в стену. Гром открыл дверцу, достал бутылку виски и два стакана, поблескивающих в тусклом свете электрической лампы. Такие разговоры на трезвую не велись, тем более с Виктором, от которого ни эмоций, ни нормальных человеческих реакций. Будто в башку ему вместо мозгов вживили компьютер. А еще хуже, когда ты знаешь, что стоит тому сорваться - такое впечатление рассеется моментально. Все тем же способом Дмитрий возвращается к столу, толкает один из стаканов в сторону подчиненного: не спрашивает и не предлагает, ставит перед фактом. Да и будто бы лейтенант отказался… Не найдется, наверное, ни одного человека в отряде, кто отказался бы, и это абсолютно логично. Прежде чем продолжить говорить, капитан разливает алкоголь и делает длинный глоток, прикрывая серые замученные глаза, чувствуя как знакомое тепло приятно жжет горло. — Не просто группа, Чайка. Самая выжимка грязнокровного отродья. Мерзкие, нападающие со спины… Пойдешь в разведку. Сегодня ночью нанесу все на карту, завтра утром будет быстрый брифинг. И не начинай мне про «я вообще-то снайпер». Мы оба знаем, что разведка - твоя стезя. - Гром откидывается на спинку стула, наблюдая, как Бланк приподнимает балаклаву, отворачивается, будто неизвестно капитану, что там под тканью, и выпивает содержимое стакана, кажется, одним глотком. Не церемонится. И молчит. — С тобой отправлю Танцора. - и прежде чем Виктор успевает впервые за разговор попытаться открыть рот, Гром обрывает — Это не обсуждается. Он ловок, незаметен и полезен. Так что выбора я тебе не даю. - вообще, Михаил прекрасно понимал такую реакцию. Танцор - отбитый наглухо эстет, который мог живому человеку зубами выгрызть кадык, и тем же вечером брезговать садиться на диван, на который кто-то что-то пролил. Неизвестно, как тот прошел медкомиссию, но все прекрасно знали, что в военном деле он затесался, чтобы законно кромсать людей. А еще Танцор был педиком. Это знали все, а тот не особо-то и скрывал. А Чайка? Чайка ненавидел педиков. Всей своей душой, или тем, что от нее еще осталось. Ненавидел на уровне с грязнокровными, готовый вершить самосуд по любому из этих признаков. Отправиться с Танцором вдвоем на миссию - значит стать единственным объектом его сомнительных ласк, уровень серьезности которых до сих пор не понимал никто из сослуживцев. И если тот начнет посреди засады щебетать на своем французском, Виктор клянется, он не побрезгует подпортить вечно фарфорово-бледное, надменное лицо. Однако вслух ничего говорить не стал, да и в целом бровью не повел, а если и повел бы - это осталось бы незамеченным. Виски заставил кровь бежать по венам быстрее, и это не размывало сознание, а скорее наоборот, придавало ему несколько возбужденную резкость. Чтобы мир хоть немного поплыл, мысли вязко растеклись по стенкам черепа, а язык перестал слушаться вопреки любым стараниям, Бланку нужно значительно больше. Хорошо это или плохо - тема спорная, но им даже с самим собой не обсуждаемая. Несмотря на все свое презрение к этой французской холеной роже, возражать он не собирался, да и думая разумом, а не эмоциями, слова Грома отрицать было нельзя - Вениамин, черт бы побрал его идиотское настоящее имя, которым тот кичился, будто заработком в миллионы, был ужасно гибким и способным не то что забираться в самые неожиданные пространства, так еще и оставаться там в немыслимых позах долгими часами. Сам Виктор, вымахав под два метра ростом и составляющий еще чуть ли не метр в плечах, такими привилегиями не обладал, хотя и снайпером и разведчиком был отличным, попросту используя иные техники. Какие? Если бы он ответил на этот вопрос, это было бы равносильно второму пришествию Иисуса. Лейтенант нигде и никогда не говорил о своей тактике, боясь шпионажа и предательства. Наверняка это постоянно воспаленное состояние мозга можно смело называть паранойей, но зато в жизни не сосчитать, сколько раз это спасало Чайке шкуру. — Ладно. - наконец ответил ставший чуть более сухим и неприязненным голос. Если не знать Бланка долгие годы, и не заметишь этого смещения в обычном тембре без какой-либо эмоциональной окраски. Да, красноречивость и многословие - не его конек. Лейтенант поднялся со стула, решив, что его солдатский долг выполнен и он может со спокойной душой отправляться на стрельбище, где в очередной раз мишени прорикошетит череда выстрелов в одну и ту же отметку в середине, а винтовка после будет начищена до блеска и разобрана-собрана с десяток раз, хотя Чайка бы смог это сделать одной рукой спросонья. Что его остановило, так это пристальный взгляд капитана в спину, который буровил позвоночник с непривычной суровостью. Бланк еле внятно повернул голову в немом вопросе. — И еще, Чайка… прекращай угрожать Одувану расправой, если тот не спишет тебе банку снотворного. - голос Грома обрел стальную нотку, которая в целом проскальзывала там редко. Ему категорически не нравилась тенденция Чайки к приему таблеток, чтобы уснуть. Это делало того фактически зависимым. Да, проблемы со сном ему известны от и до, ровно так же, как и большинство причин, за ними стоящих, но это не отменяет того, что такой человек, как Виктор, ему нужен в здравом уме и адекватном физическом состоянии. Да, глупо полагать, что снотворное может значительно повлиять на человека, который с простреленным коленом прошел километры по пустыне, но в долгосрочной перспективе медикаментозная зависимость в любом случае не была чем-то положительным. Чайка лишь кивает. Слегка дергает подбородком вниз, но прекрасно осознает, что это сокращение мышц будет увидено и воспринято, после чего покидает кабинет, широкими шагами меряя коридоры, направляясь к выходу, находящемуся ближе всего к стрельбищу. Лица, проплывавшие мимо, фиксируются будто фотографиями: выражения, эмоции, взгляд, поза, обрывки фраз. Он все фиксирует, как голодный до фактов репортер желтой прессы. Потому что угрозы могут поджидать за каждым углом, а предатели - спать на соседней койке. А снотворное… это было лишь раз. Когда он взбесился после миссии, на которой ослушались его приказа и из-за этого не просто проиграли - потеряли половину группы, назначенной туда. Вторая половина валялась в медблоке и стонала в агонии. Виктор привычно винил себя, ибо был уверен, знал наверняка, что мог предотвратить, мог предусмотреть, мог заставить сделать по другому. Но ничего из этого не случилось, а значит на нем и вся ответственность. Вот тогда-то несчастному медику и пришлось по его беззлобной кудрявой голове за то, что он всего лишь проявил свойственную ему добродушную заботу, неловко пробормотав о том, что от таких количеств могут быть серьезные побочные эффекты. Но стоит упомянуть, что Бланк извинился после. Точнее.. его извинение представляло собой неизвестно откуда добытую плитку шоколада, оставленную на столе без подписи и упоминания, от которого, как все знали, Сережа прямо-таки таял и мог полезть обниматься. Ну язык не поворачивается его Сергеем называть, ни у кого в подразделении. Улица встречает привычным, пробирающим до костей жгучим жаром. Лейтенант не морщится, не вздыхает, не отпускает саркастично-замученный комментарий. Просто идет, на ходу размышляя о предстоящем. Хорошо, Танцор - раздражитель, с коими он научился справляться, обладая завидным иммунитетом к любым человеческим порокам, кроме гомосексуальности и грязнокровия. Информации пока никакой, кроме голых фактов: есть координаты, надо пойти в разведку. Ни примерного плана действий, ни предполагаемых размеров лагеря, ничего. Конечно, брифинг обещан на завтрашнее утро, но.. Чайка подозревал, что там не будет ничего больше, кроме конкретной точки на карте и напутствий с пожеланием удачи. Капитана в этом, конечно, винить было нельзя - тот оперировал теми данными, которыми обладал сам, но это ведь не значит, что это устраивало Виктора. Конечно, он уверен в том, что вернется с ворохом информации, и возможно, добавкой в ту гору трупов, что уже высилась за его спиной, но сам факт необходимости в том, чтобы полагаться исключительно на собственные навыки и излюбленную философами удачу… нервировал. Однако все это быстро покинуло голову, как только привычная тяжесть оружия вернулась в руки, приклад прижался к плечу, прицел восстал перед глазами. Бух! 10. Бух! 10. Бух! 10…