Прижечь рану

«В войне вообще не выигрывают, Чарли. Все только и делают, что проигрывают, и кто проиграет последним, просит мира.»

Рэй Брэдбери, «Вино из одуванчиков»

Ночной воздух был холодным, контрастно к дневной регулярно изматывающей жаре, что сначала плавит мозг, а потом оставляет его на безвольное существование в условиях холода. Пустынный климат один из, наверняка, самых сложных, особенно для проведения военных действий. Но повстанцам больше негде было нападать, кроме как на территориях столь же неприкаянных, отчужденных и никчемных, как они сами. Постоянные скачки температур сведут с ума всех, кто хоть немного не привык к подобному, но к счастью или сожалению, время привыкнуть было. Несмотря на это, Чайка ворочался на своей койке, никак не в силах найти хоть немного удобное положение, сбивая под собой грубые простыни. Далеко не факт, что он заснул бы - но мог бы хоть для начала расслабиться, если бы удалось цели этой достигнуть. В его случае, расслабиться, конечно, слишком громкое слово, но тем не менее, это позволило бы мышцам в горизонтальном положении хотя бы немного отойти от состояния вечного каменного напряжения. Ствол под подушкой то и дело напоминал о себе, стоило только сунуть под нее руку, занимая очередную некомфортную позицию. И вдруг неестественную, несвойственную для этой обстановки ночную тишину, разрезал еле слышный звук, который можно было и не воспринять как что-то значимое. Однако на нервы Виктора он ударил набатом, отразившись от стенок черепной коробки непозволительно громким эхом. Писк. Крысиный писк. Это было, пожалуй, самым худшим, что только могло донестись до его изнасилованного множество раз сознания. Он бы воспринял взрыв, воспринял грохот, выстрел, крик. Абсолютно что угодно. Но не отвратительный, животный звук, который сейчас был виновником того, что сердце сначала замерло, а потом забилось в груди, будто загнанная в клетку птица, а на висках выступил холодный пот. Хотелось сесть, вскочить, вытащить пистолет из-под подушки, пальнуть по твари, которая была совсем неподалеку, но его сковало таким страхом, что не пошевелишь и пальцем ноги. Он, бесстрашный, жестокий боец, чье имя произносят с уважением и опаской, на чьих плечах лежит куча побед и тел, за них заплаченных, боялся лишь одного в своей жизни. Этих мерзких, зубастых созданий с глазами-бусинами, которые одним только взглядом будто хотят сожрать тебя заживо. С неописуемо отвратительными голыми хвостами, червяками извивающимися при движении. На него как раз взобралась одна из таких. Жирная, и потому до невозможности крупная крыса с блестящими в темноте глазами, будто так и норовящими утопить смотрящего в своей диковатой бездне. Ободранная, явно чем-то зараженная, с некоторым безумством шустро, голодно перебиравшая лапками по телу лейтенанта. Хотелось заорать, скинуть эту тварь, не дать ей вцепиться в собственную плоть, но он не мог сделать ничего. Ровным счетом ничего. От этого становилось лишь хуже, почти стыдно за собственный ужас перед чем-то, казалось бы, мелочным. Однако негромкие звуки, что издавало это исчадие ада, смрад которого достигал даже до того, как животное добралось до лица Чайки, делали только хуже, заставляя беспомощно хватать ртом воздух, которого неожиданно стало критично мало. Легкие будто жгло огнем, в голове неустанно мигала табличка с огромными красными буквами «ПОМОГИТЕ». Только вот кто поможет? Все спят, да и Виктор для того, чтобы звать на помощь в такой глупой ситуации слишком горд. Нет, он не чурался бы помощи, случись что-то действительно оной стоящее, но тут… Это лишь грозило потерей статуса. Да и лейтенант был странно уверен, что кроме сдавленного хрипа, из стремительно пересохшего до песочной боли горла выдавить ничего не удастся. Ближе, ближе, ближе... Виктор может различить мерзкие лапы с миниатюрными, когтистыми пальцами, видит тот самый хвост, грозно изогнутый зигзагообразной линией за пеленой драной шерсти. и эти глаза. Бешеные, черные глаза, которые куда хуже самого жестокого и злого человеческого взгляда, коих на своем веку Чайка повидал немало. Мозг будто плавится, в горле встает невероятных размеров, будто распирающий ком, тело не отвечает ни на один из панических, отчаянных мозговых импульсов. Бланк клянется - здесь и сейчас он сойдет с ума раньше, чем это создание вонзит в него зубы. Раньше, чем заразит бешенством. И вот, острые когти касаются щек, множество раз, наверняка оставляя царапины. Крыса разворачивается, мордой утыкаясь в пространство под подбородком, хвостом виляя прямо перед широко распахнутыми в ужасе глазами. Укус. Чайка резко вскакивает, рукой с поразительной скоростью заткнув чуть было не сорвавшийся с губ крик, быстро дышит, давясь тканью балаклавы, на висках пропитавшейся потом. Могучие, точно также мокрые от пота плечи ходят ходуном, словно его бьет лихорадка. Он почти беспомощно, панически озирается по сторонам, ожидая увидеть либо так ужаснувшее его существо, либо осуждающий взгляд кого-нибудь из сослуживцев. Все спокойно. Крыс нет, писка тоже. Сослуживцы мирно храпят на соседних койках. За окном курит дежурный. Это был сон. Просто сон. Очередной кошмар, которые преследовали его неугомонно, многие года подряд, так и норовя окончательно добить и без того в кровь размозженное сознание. Но несмотря на свою частоту, конкретно этот вечно оставался правдоподобным. Впрочем, как и все остальные... Что точно плюсом не было. Рука невольно проверяет под подушкой - ствол на месте. Сердце потихоньку приходит в норму, переставая биться о ребра с бешеным, все тем же птичьим ритмом. Единственный плюс все же был в этих почти еженочных приступах - после наступало облегчение. Поглаживало по уставшим позвонкам, обманчивой теплотой разливалось по венам, слегка кружа голову и создавая иллюзию полной безопасности. Но как бы приятно ни было, Чайка не позволял этому чувству владеть собой слишком долго. Это делает уязвимым, заставляет расслабиться без собственной на то воли. Сон теперь уже точно не идет. Он смотрит на часы на стене - в темноте смутно угадывается лишь часовая стрелка, стремящаяся к цифре 4. Что же, немногое потеряно. «Брифинг утром» скорее всего значит, что поднимать их придут с рассветом, который уже постепенно крадется к небосводу, однако, пока что не вступая в свои полноправные владения. Чайка садится, быстрыми, отточенными движениями завязывает берцы, тем самым позволяя себе окончательно вернуться к хладнокровности повторяющимся, механическим движением. Затем поднимается с койки бесшумно, будто призрак во плоти, хотя казалось бы - такая туша, и беззвучно? Однако годы опыта его этому научили безупречно, наглядно показывая, какие последствия могут ожидать, если не владеешь своим телом на сто двадцать процентов. Кровавые и трагические, между прочим... Балаклаву надевать не приходится - он ее и на ночь не снимал. Враг может быть везде и всегда, и принцип этот Бланк нигде и никогда забывать не намерен. Опасность может поджидать под твоей собственной койкой. Законы выживания, и только. Выскользнув в двери, он кивает дежурному проформы ради, заворачивает за угол, опирается спиной об охладевшую за ночь бетонную стену здания. Пальцы подворачивают ткань маски так, чтобы оголять только рот. Виктор закуривает, сжимая сигарету губами и выдыхая горький, исполненный никотина дым в холодный ночной воздух. Точнее… губы нормально выглядят лишь с одной, левой стороны. Правая изуродована шрамами от жестоких, в свое время агрессивно-едких химических ожогов, которые скользят ввысь, пробираясь зажившими язвами под черную ткань и явно занимая всю правую половину лица. За исключением… Области вокруг глаза. Деталь странная, но свое объяснение имеющая. Только вот известно оно только её владельцу. Уголок губы, рассеченный и разъеденный давно, попросту не существует. Часть коренных зубов не прикрыта кожей, они уродливо торчат в окружении с горем пополам заживших обрывков кожи, скорее напоминающих бугристую местность глинистой земли, нежели живую ткань человека. Да, зрелище не из приятных, но видеть его никому и не доводится. Стоило признать, если бы не это, Виктора, может, и можно было бы назвать красивым. То, что уцелело и сейчас видно в темноте, достаточно хорошо об этом свидетельствует. Пухлые, пускай и неяркие губы. Россыпь веснушек на левой щеке, которые не только, кажется, покрывают всю бледность скуластого лица, но и явно кричат о том, что их обладатель с вероятностью девяносто процентов рыжий. Совершенно не пишутся с образом, что из себя представляет Бланк. Будто… несвойственны такие, обычно присущие детям вещи ему, взрослому вояке. Однако их существование отменить нельзя. Да и, как будет бесчисленное количество раз упомянуто, о их существовании никто не знает, и - дай бог - не узнает никогда. Лейтенант тушит сигарету пяткой тяжелого ботинка, шустрым движением длинных бледных пальцев возвращая балаклаву обратно на ее законное место. Утро наступает очень быстро. Пять минут назад еще черное небо начало постепенно перетекать в синие, но, впрочем, все еще темные, тона. Внутри просыпается аналитик, на время ночи всего лишь прикрывший один глаз. Взгляд снова цепляется за малейшие детали, слух снова вылавливает малейшие изменения… Шестое чувство тоже в напряжении, хотя полагаться лишь на него - тоже ошибочная тактика. Выкуренная сигарета дает быстрый заряд энергии, которая пинком заставляет организм функционировать на свой максимум, а у Чайки этот максимум - изматывающий, но все равно привычный. Он был прав - долго ждать не пришлось. Фигура Грома отделяется от дверей основного блока, тяжелыми, но размеренными шагами приближаясь к казармам. Наверняка вся ночь в очередной раз была проведена тем на ногах - достаточно привычный для капитана распорядок, результаты которого можно было заметить в, как кажется, неприметных мелочах вроде слегка сутулящейся постановки плеч или чуть волочащейся походки. Чайка кивает своим незаметным способом, давая понять, что не просто так сюда вышел и уже абсолютно полноценно бодрствует. Дело за малым - хотя это с какой стороны взглянешь - за Танцором. Которого, впрочем, будить тоже не приходится. Он сам выплывает из дверей: бледный, высокий, с острыми скулами и безумно поблескивающими водянисто-бледными голубыми глазами, вечно смотрящими надменно, свысока; с длинными изящными ногами и утонченно сдержанными в одной позиции руками с длинными тонкими пальцами. Что цепляет глаз, так это паранормально для мужчины, тем более военного, длинные блондинистые, почти белые идеально прямые волосы, доходящие аж до поясницы. Общеизвестна история о том, как Вениамин сражался за это право. И взятки, и угрозы, и уговоры - совершенно не было удивительным то, что бывший болеро не брезговал ничем, когда ему это было нужно. Ногти, выкрашенные в ярко-красный, он заклеил пластырем телесного цвета - приходилось жертвовать внешним видом разведки ради, и неудовольствие этим фактом было явно видно на несколько феминном лице, просачивалось в самовлюбленном взгляде из-под белесых длинных ресниц. — Капита-аан! Чайка… - Танцор развязно приветствует, поднимает руку, помахивая только пальцами, изящно взмахнувшими взад-вперед вразнобой. Накрашенные, на что Чайка без зазрений совести морщится, розовой помадой губы размыкаются, выпуская на волю вскоре лопнувший пузырь из розовой жевательной резинки. Настоящее воплощение абсурда, только так Дюпонтеля и опишешь. Чертов француз… Но стоит признать, в полевых условиях Вениамин обычно выглядит менее… эпатажно. Зато, как только дают выходные, уж будьте покойны, оторвется он на максимум, в чём при взгляде на него сомневаться кто-то вряд ли собирается. Гром, устало потирая виски из-за контраста людей, перед ним представших, молча кивает. И если Танцор смотрит на Виктора со своей слащавой, не предвещающей ничего хорошего улыбкой, то в ответ он получает такой убийственный взгляд, что даже капитана невольно передергивает. Конечно, на собственных сослуживцев лейтенант не бросится, но и добродушного отношения можно не ждать. Удивительно, но сегодня Гром подозрительно неразговорчивый. Обычно его хриплый голос уже давно бы прорезал холодный воздух остротой, что подняла бы дух хоть немного или простым, почти отцовским приветствием. Однако сейчас - лишь сдержанный, пугающе напряженный взмах головы, призывающий следовать за собой. Внутри Бланка все сжалось достаточно привычной, но контролируемой тревогой, которая тем не менее грызла душу, что почти никогда не успокаивалась и без этого. Не оставалось ничего, кроме как, оставляя следы по рассыпчатому песку, следовать за Громом. Заводят их не в комнату, специально предназначенную для брифингов и собраний, а в кабинет капитана лично. Кажется, уже даже Танцор напрягся, судя по тому, как стали тверже острые, несколько худощавые плечи. Говоря о Викторе: того вообще будто не колышет происходящее, хотя на деле все не так. Например, Грому прекрасно видно, что морщинки вокруг глаз того стали чуть глубже, что линия челюсти под маской слегка напряглась. Не то чтобы тот паникует или умирает от тревоги внутри, но все же что-то свербит прямо по центру груди, не предвещая ничего хорошего. Увы, Чайку предчувствия редко обманывают, но преимуществом является то, что он вылазил из самых безысходных ситуаций, так что раньше времени разводить балаган - точно не вариант. Наконец, Дмитрий поднимает на эту странную парочку взор, нацепляя на переносицу очки и разворачивая карту, углы прижимая с одной стороны пустым стаканом, с другой - органайзером еще с богом забытых времен. — Неудивительно, что лагерь разбит в зоне джунглей. - без лишних сантиментов начинает он, — Сегодня же через переходную полосу саванны вас доставят на вездеходе, однако за четыре километра высадят, дабы избежать лишнего внимания. По расчетам, если выдвигаться после завтрака, к закату вы достигнете полосы лесов. Нет, Танцор, вертушку мы ради этого не пошлем и нет, Чайка, за руль ты не сядешь. - ни здрасьте, ни пожалуйста, как говорится, однако проницательность речи Грома и его меткие даже до укола самолюбия замечания обоим прекрасно доносят информацию с нужным эффектом. В ответ не звучит ни одного возражения, хотя Вениамин с обиженным видом стирает с надувшихся от оскорбленного чувства собственного достоинства, будто у ребенка, губ помаду, а Виктор вскидывает одну из бровей, позволяя себе эмоционировать хоть немного перед капитаном, да и то только потому, что он уверен в занятости Танцора исключительно собственной персоной, и, что уж греха таить, только что сообщённой информацией. Хоть одна причина, за что это создание можно уважать. Внутри у Чайки, говоря откровенно, все сковывают знакомые ледяные цепи. Мозг начинает работать с усиленной интенсивностью: все, рабочий режим выкручен на максимум, будто миссия уже началась, и враги маячат прямо перед носом. Глаза еле заметно щурятся, пока капитан начинает излагать дальнейшие детали и предпочтительный набор данных, которые необходимо собрать. Вкратце: нужно примерное количество человек, краткое описание технического оснащения, степень подготовленности участников, слабые звенья. Гром сказал «если есть». Виктор знал - слабые звенья есть всегда. Вопрос в том, насколько глубоко они запрятаны под панцирем и насколько крепок этот панцирь, если в принципе присутствует. Оценивая сложность операции, стоило признать, что это будет не прогулка в парке и даже не кардио на беговой дорожке. Это как… полоса препятствий в полном обмундировании. Круга так четыре. Не двадцать, но дыхание сбиваться начнет. *** Внедорожник, тщательно пересобранный инженерами лет так десять назад для военных целей и с тех пор пущенный на постоянное производство, мчал со скоростью под сотню, подпрыгивая на зыбких кочках и тех клочках подобий растений, что уродливо торчали ссохшимися ветками, напоминавшими разрезавшую гладь неба молнию. Чайка сидел с ровной осанкой, смотря между аккуратно выщипанных бровей Танцора, сидящего напротив, явно недовольного тем, что его драгоценные кости так грубо трясли по жаркой, жестокой в природе своей саванне. Он изящными пальцами начищал АК-15, выглядя при этом так, будто лелеял собственное дитя. Убийственное, тяжелое, металлическое дитя с пулями калибра почти в восемь миллиметров. В его стиле. И как умудрялся справляться с задачей, когда через раз рискуешь головой о крышу автомобиля припечататься? Для Виктора оружие всегда было скорее частью тела, продолжением несовершенного человеческого организма, который он, впрочем, оттачивал до такого же состояния: твердой, непоколебимой машины, через которую и пуля пройдет, и нож сломается. Фигурально или нет - вопрос актуальный. Спертый, почти дурманящий своей густотой воздух прорезал высокий, капризный голос, с истерически-маниакальными нотками у самой поверхности. — Animaux sales! À cause d'eux, je suis obligé de supporter des conditions terribles au lieu de profiter d'un repos honnêtement mérité, comme tout le monde qui se Bat pour une bonne cause... c'est du renseignement! Je ne peux pas entendre le craquement musical d'une trachée sans un besoin extrême... horreur, horreur! - да, Вениамин всегда отличался неуместным красноречием, на которое лейтенант внутренне поморщился. Из иностранных он знал только немецкий, да примитивные фразы на языке врага, который, впрочем, применял с явной неприязнью и в самых редких случаях, когда от этого зависела жизнь и безопасность его самого или сослуживцев. Ну или когда надо было выпытать информацию у поверивших в себя гнид общества. Пытки Бланк привечал, никогда ими не брезговал и всегда был готов в них подсобить. И сказать, что не надеялся на их скорое назначение в результате предстоящей деятельности, значит соврать. Нет, лейтенант не был садистом. Точнее, не в такой степени. Его просто удовлетворяло осознание того, что люди получают по своим заслугам. Бунтовщики, заговорщики, предатели. Кто бы то ни был, если ты оказался привязанным к стулу с мешком на голове в подвале их базы, значит, заслужил. Но сейчас нужно было думать о вещах куда более насущных. Например о том, что внедорожник останавливается. Везший их сослуживец по позывному Рыжий что-то грубо рявкнул о том, чтобы «сваливали скорее». Неприятный тип. Сплетник… у Виктора доверия к нему не присутствовало от слова совсем. Ощущение складывалось, будто ради спасения своей шкуры тот и информацию выдаст, и своих перестреляет. Да и личные терки… Бланк смахнул лишние мысли, когда ноги коснулись зыбковатого песка. Они были... скажем, принято эту местность было называть «саванна». На деле - тот же песок, просто со встречающимися растениями. Ни тебе нормальных укрытий, ни устойчивой почвы. Правда и предстоящие климатические условия тоже не радовали: влажность воздуха, перепады температур, всех калибров твари, способные поджидать, где угодно… Да, джунгли были местом ужасным. Для разбития лагеря - отличным. Машина с ревом укатывает туда, откуда их и привезли. Чайка сверяется с тем чертежом, что был у него построен в голове заранее хитрым переплетением ключевых точек и опознавательных знаков. Карту с собой таскать станет только полнейший кретин, ибо всем известно: трупы значимых людей в форме обязательно обшарят. И пускай Виктор не собирался каждый раз, как на смерть… Всегда был к ней готов. В таком деле по-другому нельзя, ибо ты просто обязан подружиться с костлявой уродкой в плаще и с косой. Впрочем, иногда не костлявой. И в бронежилете. И с гранатой в руке. Но это уже детали, верно? А для Бланка первичен сюжет. — …меня не понимаешь? - Танцор, оказывается, все это время языком трепал, пока длинные ноги нарочно семенили за резкими и размашистыми шагами лейтенанта. Эффекта ради, да по танцевальной привычке. Не то чтобы Чайка уходил в себя: это было непозволительно, нет. Он попросту игнорировал всю ту ахинею, что с таким удовольствием извергал слащавый голос под ухом. Да и как будто он понял бы… все эти «mi amor», или что там еще. — Заткнись. - не дружелюбно, не развернуто, но зато предельно понятно. Зеленая полоса влажного леса уже проглядывалась впереди, и тратить время на чепуху сейчас было бы кощунственным. Однако Вениамину стоит отдать должное: тот весь подобрался, лицо приобрело более серьезное выражение, губы сжались в ниточку. Как бы эфемерен он ни был, аналитическим умом все же обладал, пускай всю жизнь и купался в мире творчества да гуманитарных наук. А возможно, слишком любил свою шкуру, чтобы позволять себе расхлябанность, присущую ему на гражданке. Добрались до полосы джунглей лишь вечером. За это время оба успели пропотеть насквозь, а Чайка умаялся от бесконечных речей Танцора, которому сколько ни угрожай – не заткнется. Весь день, пока нещадно жарило солнце, был пронизан одним и тем же: целенаправленные шаги, которые невольно начинаешь считать, чтобы не сойти с ума; нескончаемые мысли о предстоящем и последующем и построение краткого плана действий. Да, по ночи пробираться по тропическому лесу - занятие не из приятных, но зато меньше шанс нарваться на недоброжелателей, вероятно мыслящих по принципу «ну и кто в здравом уме сюда сейчас полезет?». Так что после краткой передышки, включавшей в себя судорожные, нарочно небольшие глотки воды и сидение на еще по-дневному раскалённой земле, оба все же двинулись вглубь. Воздух был тяжелым, влажным, насыщенным кислородом, оттого слегка кружащим голову. Вокруг стрекотали насекомые, издавали самые разнообразные звуки птицы, шипели в глубине бесконечной зелени змеи. Опасность могла прийти не только в качестве людей, и это надо было понимать, потому передвигаясь с особой аккуратностью, игнорируя тот факт, что это значительно замедляло продвижение. Ветки деревьев, а порой аномально больших кустарников то и дело норовили хлестануть по лицу, из-за чего зачастую приходилось продираться при помощи ножа, предусмотрительно закрепленного на поясе обмундирования. Да, вообще-то предназначенного для ближнего боя, но затуплять его о многочисленные представители флоры волей-неволей приходилось. Сверяться с компасом нужно было постоянно: в пелене абсолютно одинаковой на вид местности ориентиров быть не могло. Что до расстояния, то ориентироваться приходилось исключительно на внутреннее ощущение, выкованное в горниле нескончаемых боевых действий достаточно точно. С наступлением темноты начали заживо жрать москиты. Огромные, протыкающие даже плотную ткань формы, на которых со стороны Танцора то и дело лились шипящие проклятия на французском. Казалось, будто шансы добраться до рассвета – нулевые, ибо ходьба виделась поистине нескончаемой. Однако обнаружились первые признаки жизни… Во-первых, примятая трава, кое-где срубленные растения для лучшей проходимости. Во-вторых, мелькающий сквозь черную в ночи зелень отсвет огня. Чайка остановился, рукой приказав Вениамину замолчать и в целом лишний раз не мельтешить. Стояли около трех минут, дожидаясь знаков чьего-то присутствия или патрулирования окрестностей. Когда не обнаружилось даже намеков, с предельной аккуратностью стали продвигаться дальше. Виктор надвинул на глаза прибор ночного видения. Все превратилось в черно-зеленую картину, однако теперь шансы не наткнуться, куда не надо, уменьшились. Переходом от дерева к дереву с периодическими паузами вскоре добрались до цели. Вражеская база находилась в низине, частично скрытая плотным покровом растительности, и явно наспех сооруженным подобием ограды. Цель её в таком виде оставалась не особо ясной, но лично лейтенант это списывал на недалекие умы грязнокровных. Танцор же, казалось, трепещет. Было видно, как в широко раскрытых глазах закипает жажда крови и насилия. Да, присущая тому черта… Чайка еле слышно шепчет. — Сержант. Спокойно. Действовать только по приказу. Наблюдать. Держать внутреннюю связь. - с этими словами он начинает двигаться в сторону, жестом руки веля Танцору оставаться на месте. Необходим полный обзор, потому лейтенант планирует обойти лагерь по периметру, при этом имея прикрытый Вениамином тыл. Разбитое убежище представляет собой базу, свойственную абсолютно любой вражеской группировке. Палатки, наспех поставленные без какой-либо тактической логики в расположении, костры, горящие ярким, слишком привлекающим внимание пятном. Обитатели частично бодрствуют, и это явно не те, кто не спит по необходимости стоять на стреме: наверняка не ожидают нападения, потому позволяют себе подобную безалаберность. Гром, все же, был прав. Группа необычно большая, превосходящая обычное скопление подобных отрядов раза в три. Слышатся окрики на чужом языке, кое-где смех. Виктор невольно ухмыляется. Смеяться осталось недолго. Безусловно, сейчас никто и никак не сможет принести значительный ущерб, но… Сам факт наблюдения и, соответственно, сбора информации, уже пробивает брешь в кажущимся непоколебимым фасаде. Чайка находит место, где можно устроиться без лишнего шума, при этом оставаясь незамеченным и имея хороший обзор. В наушнике внутренней связи слышит манерное: — Лейтена-аант! Вы там живой? – с достаточно безучастной интонацией тянет Танцор. — Да. На позиции? — Ну а как же? Где же мне ещё быть, когда из развлечений только возможность наблюдать? Вот знаете, мне это напоминает… — Отбой. – Виктор действительно прерывает связь, не в силах и дальше терпеть ту болтовню, что итак преследовала его последние сутки. В его положении кто угодно бы уже взвыл, так что свою грубость он считает вполне себе оправданной. Теперь действительно остается только заниматься наблюдением. А уж потом, изучив здешние устои чуть более подробно, решать, стоит ли ломать комедию и использовать актёрские навыки Танцора для его внедрения под видом несчастного дезертира или можно ограничиться незаметным проникновением, возможным лишь при наличии серьезной проплешины в системе безопасности. Лично Виктор надеется на второе, и на то у него есть весомые основания: ни раз в силу своей неприспособленности и отсутствия профессиональной подготовки враги допускали подобные ошибки. Неподготовленность… Неудивительно, учитывая то, откуда эти самые враги взялись. Невольно вспоминается история, не раз описанная Виктору во всех подробностях еще его дедом, статным мужчиной, до старости лет сохранившим форму с двумя молниями и орлом… *** После того, как фашистская Германия была повержена, мир облегчённо выдохнул. Казалось, всё, вытравлена наконец из общества гнида, нагло сосущая кровь населения всей планеты. Постепенно вставали на ноги пострадавшие страны и поднимали головы их лидеры. Да, нелегко, но казалось, мир во всем мире возобновлён, и волноваться больше не о чем: ведь не вздумает же кто-то вновь лезть на рожон после столь ужасающих событий? Но, собственно говоря, на рожон никто и не полез. Полезли из своих нор те, кто остался неудовлетворенным окончанием войны. Те, кого вопрос «низших» рас волновал слишком остро. По всему миру их оказалось немало. А связь настроили быстро. Только вот теперь под удар попали не только те, кто раньше. Точнее… Все, кто не относился к «белым». А в этот список попали и народы востока, и чернокожие, и все те же, кто еще при диктатуре Третьего Рейха… Проще сказать все те, у кого не было так много мощи, как у расы европеоидной, в основном концентрировавшей в своих руках не только власть, но и вооруженные силы. Да, люди с гнильцой внутри, пропагандирующие подобное мировоззрение, пробились в высшие чины не сразу. Но это все же случилось. Сначала в одном государстве, потом во втором… И так далее. Постепенно появились опытные психологи, приверженцы идеологии, способные убеждать и манипулировать, окрашивая черное в белое в глазах тех, кого было нужно. В этот раз никто не кричал на весь мир о том, что какую-то конкретную расу нужно угнетать. Нет, все развивалось тихо. Но очень, очень стремительно. Сложнее было объединять тех, кто видел будущее в различных строях общества. В результате коммунисты притворялись капиталистами, капиталисты коммунистами, а расисты и теми, и другими… Система выстраивалась четкая и понятная. Саботировали, занимались коррупцией, совершали бесконечные покушения. Вдруг обретшие силу и нехилый интеллект строители «нового общества» действительно заняли правящую верхушку в какие-то двадцать лет, пользуясь тем, что проплешин в мировом устройстве оказалось слишком много, и заполнять их можно было чем угодно. Границы прежних государств были стерты. Точнее официально, да, существовали, но все быстро забыли прошлые названия, пользуясь лишь одним названием их союза: «Ковчег». Каждой твари – по паре, по-другому и не опишешь то, что стало фактически единой страной, простирающейся почти на весь земной шар. Ко второй половине двадцатого века «грязнокровных» уже не просто преследовали. Их поработили, лишив не только земель, но и воли со свободой. Общество вернулось к тому, от чего бежало веками ранее. Деградация и откат в глазах объективно мыслящих историков, которых за этот самый объективизм казнили, но процветание и достижение «лучших времен» в глазах тех, кто являлся полноправными приспешниками Ковчега. Удивительным ли был бунт? Нет. Да, чуть более полувека удавалось сохранять непоколебимый «хозяйский» режим, позволяющий жить с полной беспечностью, взваливая на чужие плечи всё, что хоть немного могло тяготить тех, кто имел чеки на владельцев этих самых плеч. За это время из-за стремительной глобализации «рабская раса», которая стала уже попросту смесью из всех угнетаемых, обрела единый язык и религию. Люди роднились не по собственной воле, а по вине случая, что вынудил крепко привязаться друг к другу, чтобы не сойти с ума. Единые ценности и ориентиры вселяли хоть какую-то надежду. Которая, впрочем, переплавилась в тайные союзы, а затем – оппозицию. *** За бесконечностью не самых приятных размышлений Чайка не переставал внимательно следить за малейшими изменениям в представшем перед ним пейзаже. Вообще, ничего особенного не происходило: типичный быт, какие-то тихие переговоры у костра… Лидера определить было проще простого, по вполне типичным признакам. Самый наглый и явно в годах; за ним увязывались те, у кого поменьше собственной воли, зато больше подобострастия, и это явно лишь подкармливало эго главного из группировки повстанцев. Те же, кто в рот ему смотрели, вероятно, были рожденными после переворота или в самом его конце, а потому с рождения были записанными в рабы, с самого детства не зная и не видя другой жизни, увязавшиеся в процессе революции за теми, кто эту другую жизнь так самонадеянно обещал. Мужчина, облаченный в полное, что было для повстанцев редкостью, обмундирование с вручную сделанной нашивкой оппозиции на правом рукаве, прохаживался по периметру с видом спокойным и даже несколько заносчивым. Да, в его владении было немалое количество человек, да и те ресурсы, которыми, судя по тому, что уже удалось увидеть, отряд обладал, были нехилыми. Вывод простой: внедряться Вениамину все же придется, потому как попытки проскользнуть незамеченными будут слишком рискованными. Да и… Тому далеко не впервой играть «вынужденного подчиниться системе дезертира, который сбежал и был вынужден притворяться женщиной». У Танцора, стоит признать, отыгрыш всегда получался просто отличный. А все потому, что после неизменно следовала награда в виде возможности хоть немного, но кого-нибудь покромсать. Вот и сейчас оставалось только это. Чайка подключается к внутреннему каналу связи, на котором до этого висела умиротворенная тишина. — Сержант. Прием. — Чайка! Да неужели! Я думал, так и будем наблюдать за этим sale fourmi humaine – без конца и края! — К рассвету чтобы был, как оборванец. Сцена твоя. В ответ на том конце послышались восхищенные, распаленные предстоящим бормотания на другом языке и резвый шелест ткани.